Диалектика, мать её!

+++
 Старый кот и старый пёс сидели, куря трубку. Панорама неба, открывающаяся их взору, светилась утренними лучами. Уставшие взгляды с еле заметной чуткостью были направлены в глубину вставшего перед ними стеной неба. Далёкая птица издала протяжный крик. И пёс и кот, услышав его, подумали о подтверждении заполнявшей их мысли. Пёс глубоко вдохнул ноздрями свежий слегка колышущийся воздух, а кот шумно выдохнул его обратно.
- Хорошее утро не всегда предвещает хороший день. – изрёк старый пёс.
Кот повёл лишь ухом и продолжил глядеть в небо. Птица не прокричала.
- Эх, диалектика, мать её. Хороший, плохой. – пёс расслабленно показал весь процесс поводя пальцем в воздухе.
Старый кот отвлёкся глазами на жест пса, и снова уставился в даль. Птица снова решила воздержаться. Пёс громко вдохнул, кот же выдохнул.
- И чего, кот… - как обычно, когда нечего сказать, а хочется, вымолвил пёс.
Кот повернулся, блуждая по псу расфокусированным взглядом.
- Я знаю, пёс.
Эхом по округе разнёсся птичий крик. Старый пёс звучно вдохнул дым, а выпустил его из себя старый кот.

+++
Покуда Покровского целовали липкие, как скотч губы. Дроздов на противоположном берегу разводил соловья на звонкую песню.

+++
 Серый трамвай ехал по серому городу. Где дым вил гнёзда в когда–то синем небе. Где, по сути, гениальная женщина в свадебном платье, по выходным, рубила катанной безумные восточные головы. Где поглощая огненную воду мужчины извергали её в унитаз, не получив удовлетворения: Бля, завтра снова пить. Где шумели станки, до сих пор опуская огромные молоты на ржавые серпы. Где женщины, увешанные жёлтым багажом, передвигались на счёт три на столько клеточек, сколько точек выпало на кубике. Обычно выпадало три. На три клеточки двигались перегруженные женщины.
- Эй, Серый город, отряхнись. Скинь с себя это, как Япония, уставшая от засилья японцев, скинула. Сбрось всё. И меня вместе с ними! – прокричал серый трамвай и немедленно был сброшен.

+++
 Лом не взял сейф. Он согнулся в три погибили и отказался работать дальше. Сейф глубоко вздохнул, выпятив стальную грудь. Лом, увидев это - рассвирепел: Как так? Ну-ка! Уф! Лом снова не взял сейф. Неудалый вор бежал, бросив его об пол. Сейф выдохнул, расслабившись. Лом свирепел, краснея от гнева.
 Вор набегу стянул с себя маску. Она ещё оставила в себе индивидуальные особенности его лица. Но уже через несколько минут, оказавшись в мусорном баке, потеряла их, безвозвратно превратившись в повседневный мусор в механической клешне мусоровоза. А уже спустя пару часов маска стала частью городской свалки, теперь её обязанностью было смердеть и помалкивать. Перчатки, последовавшие следом за маской, ожидала та же участь. Спасти их от мучительно долгого процесса разложения по соседству с рыбьей головой могло лишь чудо. Чудом оно будет являться лишь для них. Для нас же, людей, неперчаток, неломов, немасок – обычных Hommo Sapiens, это чудо – обычное дело: оголтелая птица, свившая гнездо из старых начавших процесс разложения ниток; бомж нашедший тепло, жаждущий его в морозное утро на свалке. Это чудо, оно даст им жизнь, вернее, продолжит её.
 Судьба лома, брошенного оземь, без сомнения, лежит следующим образом: усатый полисмен найдёт его на месте преступления и, упаковав в целлофан, положит в ящик, закроет на ключ. Напишет: «вещьдок», а ключ сдаст на вахту, где его сумеют сберечь. Лом пролежит в ящике покуда не произойдёт полного перекраивания процесса судопроизводства, а это произойдёт лишь со сменой властвующих структур. Ему так и не удастся избавиться от красного гнева, он больше никогда не встретится, с этим напыщенным сейфом, который так и остался не осажденным. Лому не видать чуда.
 Вор, пробежав, мимо мусорного бака, избавится от улик. Догонит уходящий трамвайчик, запрыгнет в последнюю дверь. И как только он соскочит возле своего дома, он перестанет быть вором, он, как истинный, верный своему делу, Человек Разумный, поцелует жену, примет душ, заберётся под одеяло, даже не догадываясь, что сегодня он, может быть, помог птице обрести дом, а бомжу не умереть от холода. И на сто процентов он обрёл недоброжелателя в лице усатого полицмейстера со спрятанным ломом в ящике под названием «вещьдок». Хех, будет последней мыслью засыпающего вора, сегодня я не смог преступить закон, это хорошо, но собирался же – это плохо. Эх, диалектика, мать её. Хорошо, плохо.

+++
 -Я почтальон, я несу письмо адресату. Вьюга взвыла и закружила сорвавшийся снег. Тусклый красноватый свет от фонаря, мерцая, освещал две фигуры в сугробе. Один – почтальон. Несёт письмо адресату. А адресат кто? Мать? Сидит у окошка на подоконнике, отперевшись ладонью. Дышит на замороженное стекло, протирает его ото льда. Нет ли почтальона? Нет. Идёт, ложится под верблюжье одеяло и засыпает. Почтальона нет. Всё застопорилось тут под тусклым зимним светом.
-Кто адресат? Вторая фигура не может быть определена, ни по полу, не по национальности, не по отношению, к какому либо общественному классу, ни как! Почтальон пробует: ну голос грубый – мужчина! А он возьмёт, как чихнёт по-женски. О, бля, женщина! И так с каждой определяющей категорией. Метелица обволокла их обоих и заставила сблизиться на столько, что они начали медленно вальсировать. Снег проносился мимо ушей с жутким свистом, и почтальон, зажмурившись, влип в массу неизвестного партнёра: Товарищ, что это? такой сильной метели ещё небывало! Фигура мерно покачивалась набумбукивая какой-то блюзовый мотив. Потоки ветра, казалось зажмуренному почтальону, поднимали их медленно танцующих вальс в воздух и кружили там. Взглянуть он не решался: всё в порядке, товарищ? всё снами будет хорошо. - сказал истомный женский голос напарника. Почтальон ощутил щеками пышную грудь, которая мгновенье назад была бесформенной массой. Он почувствовал слабый запах духов. Женщина, теперь, наверняка, женщина! Обстоятельства складывались как нельзя лучше. Почтальон попал в обнимку грудастой девахи в разгар метели, замечая, что метель воистину страшная, дикая, свирепая. Он с похотливым мурлыканьем стал влипать в, теперь уже, определённо, женщину ещё сильнее. Она, казалось, не была против: запах духов, теперь уже вперемешку с ферментами охватывал всё пространство, а звук учащающегося дыхания не давал повода другим выводам. Она тоже хотела. Зверское желание так охватило престарелого почтальона, что он готов был заниматься этим на снегу. Он взревел койотом и бросил сумку с почтой оземь. В это мгновенье буря прекратилась, снег упал на землю, небо начало разволакиваться, открывая заезды и пол-луны. Фонарь продолжал покачиваться, изливая тусклый красноватый свет. Фигура незнакомки растащилась по крупицам с остатками ветра и снега. Брошенную сумку с письмами для адресатов тоже как-то спрятало. Остался один почтальон, взъерошенный и до безумства возбуждённый вьюгой.
Такие у нас тут метели. Ласковые как женщины. Хитрые. Не одного мужика так заморозила. Хорошо, хоть сумку забрала и оставила. А представьте, если б допустила его к своим ледяным прелестям? Если б раскрылась ему вся? Нет. После такого не выживешь. Э-э! Нет! Наверное, такое испытаешь и увидишь, что боле ничего и не надо! Иль, сами понимаете, наоборот всё может получиться... Диалектика, мать её. Хорошо, плохо.