The Road to Hell

Прохладным, но далеко не холодным, мартовским вечером, когда скромное весеннее солнце всё ещё сопротивлялось наступлению сумерек, на одной из мелких улиц бывшей колонии Гражданка происходил большой аврал.
В одном из немногих здесь кирпичных домов, на 4-м этаже «высотки местного значения», в неплохо обставленной квартирке, в светлой и опрятной комнате на полу стояли десятка два одинаковых полиэтиленовых пакетов с изображениями явно уссурийских тигров на каком-то хвойном фоне. В каждом из них (не тигров, конечно, а пакетов) лежало по подарку. В большинстве своём это были какие-то предметы одежды, хоть и не очень дорогие – наш, в общем-то, обычный, польско-турецкий «евростандарт» - но подобранные явно со вкусом.
Тот, кто завалил полкомнаты этими пакетами, готовился к событию, имевшему не менее, чем глобальное значение – прибытию Самой Её. После 10-месячной отлучки.
«Саму» звали Ленка. Ей было 36, но выглядела она не более чем на 28 – нечто среднее между Машей Распутиной и Сандрой. Это была романтичная натура, жившая своим внутренним миром, вне мира внешнего, и в то же время готовая свернуть Эльбрус на своём пути, если считала это необходимым. Альберт был моложе её, котировался как «белая ворона», в своих кругах – как секс-символ и какой-то немеряный фанат этого города.
Любовь выскочила перед ними, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила их сразу обоих. Так поражает молния, так поражает финский нож! Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так… Но это было уже позже, спустя 5 лет. А сейчас всё было не просто O.K., а как-то сумбурно-романтично-страстно.
Сибирский поезд прибывал через 20 часов, и все пакеты на полу были давно построены в известном только Алику, но идеальном, порядке. Цветы планировалось купить на следующий день. Это должны были быть только розы, и не иначе, как числом 25! Чтобы они оказались совсем свежими, было решено не хватать что попало на углу у киосков, а отправиться за этой красотой в Главную городскую оранжерею на Шпалерной улице.
Да какие там розы! В последнюю неделю все подвластные Алику силы в городе были привлечены к решению единственной задачи – выразить Именно То, Что Нельзя Ни Выразить, Ни Не Выразить. Слишком много прошло времени, и было слишком поздно. Близилась ночь.
Завтра должно было наступить 19 марта.

Спустя 2 года, в час небывало жаркого июльского заката, когда солнце, раскалив бетонные плиты «кораблей» Гражданки, в липком белесом мареве валилось куда-то в Финский залив, за Острова, на одной из мелких улиц бывшей колонии Гражданка происходили очень странные, но в то же время предельно банальные события.
Женщина лет 35-ти, довольно привлекательная блондинка с восточной кровинкой в лице, сидела в мягком кресле из двух отдельных подушек, постоянно сползающих со своих мест и валящихся на пол. В левой руке она держала телефонную трубку, а правой нежно поглаживала собственное колено. По выражению её лица было видно, что женщина пребывала в игривом настроении. Ведя разговор, она поминутно подхихикивала, кокетничала, и, несмотря на прошествие уже целого часа, и в мыслях не имела заканчивать разговор. Кроме Ленки в квартире никого не было.
Её собеседник на другом конце провода трещал без умолку, отпускал какие-то пошлые шуточки в стиле Коровьева-Фагота, обильно приправляя их всевозможными двусмысленностями и изысками многоэтажных построений элементов ненормативной лексики. Впрочем, надо отдать должное истине, изредка он переходил на совсем иной тон, становился серьёзным и пытался как-то неуклюже поддерживать разговор на квазифилософские темы, которые интересовали его менее всего на свете. В отличие от него самого, Предмет его спортивного интереса, наоборот, была вполне искренна – что думала, что приходило в голову, что не могла обсудить с кем-то ещё – то и слышали агенты, которые контролировали account’ы этой линии на АТС. Ну, и конечно, её собеседник.
Эти разговоры продолжались уже 2-й месяц – ну, разговоры и только… Ничего больше! Не так ли?
Сеанс связи заканчивался.
- Ну, ладно, зайду, - сказала она.
И тут приключилась первая странность этого страшного июльского вечера. Сердце её вдруг стукнуло и на мгновение куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой иглой, засевшей в нём.
- Ну, давай, - был ответ.
Ленка повесила трубку, потёрла правой рукой под левой грудью, подумала: «Ну вот, старею, видно – сердечко пошаливать стало…» Вышла на лестничную площадку и вставила ключ в скважину, чтобы закрыть дверь.
Тогда произошла вторая странность.
Отскочила кнопка на старой «Соньке», которую она поставила на «паузу» перед началом телефонного разговора, и красивый мужественный голос громко пропел:

…Oh, this is the road,
Said: this is the road,
This is the road
To hell!..

Ленка выругалась, заскочила назад в квартиру, выключила магнитофон, снова вылетела на площадку и со злобой ударила кулаком по кнопке вызова лифта. Выйдя на улицу, она окунулась в расплавленный воздух истомлённого жарой города, отвлеклась и как-то сразу успокоилась.
Следует отметить и третью странность. Не только возле дома, но и на троллейбусной остановке, около ларьков, не оказалось ни одного человека. В то время, когда болезненно белое солнце сползало в море с бесцветного неба западной части города, никто не пришёл к киоскам, никто не захотел выпить свежего холодного пива или «Кока-Колы», никто не хотел ехать троллейбусом. Да и все киоски, кстати, были наглухо заперты. Улица была совершенно пуста. Ленка не обратила на это внимания и, как обычно, пешком направилась к проспекту Науки.
На перекрёстке с этим заштатным проспектом, ведущим из Сосновки в Ручьи транзитом через Гражданку, наоборот, было очень многолюдно. К окошкам ларьков тянулись хвосты очередей; какие-то teenager’ы пытались кататься на роликах по разбитому вдрызг асфальту; бомжи обозревали окрестности шакальим взором, предвкушая вечернее изобилие пустых бутылок.
И тут произошла странность четвёртая. Когда Ленка собралась перейти проспект, не работавший до того момента светофор неожиданно разразился ослепительно красными сигналами во все 4 стороны. Алые лампочки брызнули так, как будто на них подали вдвое большее напряжение, чем следовало. Впрочем, возможно, так оно и было. Женщина резко затормозила и, хотя и находилась на безопасном расстоянии, отошла ещё дальше от края мостовой. Вагоновожатая летевшего по проспекту трамвая, увидев красный свет, резко дёрнула контроллер – вагон споткнулся, сел на нос, и неожиданно наткнувшись колесом на стык разбитого рельса, принял вправо и вылетел на мостовую, к тротуару, порушил поребрик и остановился в двух шагах от Ленки.
…Серьёзно пострадавших, как ни странно, не было. Кого-то в вагоне поцарапало – да и то, говорят, какого-то пьяного. Очнувшись от шока, Ленка перешла-таки проспект и вошла в безымянный грязный и мерзкий переулок. Здесь она споткнулась об одну из многочисленных выбоин и упала, больно ударив колено – то самое, которое ещё полчаса назад нежно поглаживала своею лапкой.
Затем из-за дома под ноги к ней с диким визгом и рыком бросились две сцепившиеся собаки – судя по всему, они просто не поделили кость, валявшуюся рядом на газоне. Ленка шарахнулась в сторону, даже отпрыгнула – и чертыхнулась: «Что же это за день-то такой, черти б меня подрали! То трамваи чокнутые, то дороги, то собаки…» Но собаки как-то резко прекратили драку и так же резко испарились.
До цели оставалось метров 50. Эти метры Ленка преодолела уже без приключений.

А дальше было то, чего она, в общем-то, и ждала, и не ждала. Но оно было и исчезло, мираж растаял, и прошли годы.

Но до сих пор кое с чем Ленка совладать не может. Не может она совладать с этим июльским полнолунием. Лишь только оно начинает приближаться, лишь только начинает разрастаться и наливаться золотом светило, которое когда-то висело над колонией Гражданка, становится она беспокойна, нервничает, теряет аппетит и сон, дожидается, пока созреет луна. И когда наступает полнолуние, видит она один и тот же сон: что под вечер выходит она из дома и идёт той же дорогой, что в тот страшный день. И снова видит пустую улицу, трамвай, колдобину и собак. И кажутся ей эти 500 метров настоящей The Road to Hell, и кричит она во сне.
А Алик утешает её.


С.-Петербург,
Русская Гражданка,
26 июля 1999 г.



Курсивом выделены прямые цитаты, либо явные реминесценции к роману М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита».