Без названия

Январь, 2007
Посвящается Ольге Лариной






У Смоленской Богоматери чёрное лицо. Я подхожу справа пытаясь поймать её взгляд, но она смотрит в сторону, вдаль, в пространство за кудрявую головку ребёнка. Ей не до меня. Она уже знает что ребёнка отнимут, к ней приходили, сказали его придётся отдать, он умрёт. Плакать не получилось, ведь на это нужны силы, а из неё как будто жизнь ушла, надавило сверху душной тяжестью, засыпало камнями, вот как те что во дворе лежат, Иосиф уже третий месяц сарай строит, привёз камней из долины, грудой свалил во дворе и ходит вокруг, примеривается. Ухнуло, обвалилось, оторвалось сердце и упало куда то в низ живота и не вздохнуть, да и не хочется больше дышать, жить. Только глаза сухие и не закрыть их, как будто не разрешает Господь, глаза смотрят вперёд на двор, за ворота, там вдали начинается кипарисовая роща, куда Иосиф водил меня гулять, всё держал меня за руку и молчал, давно, давно, когда мы были живы… Солнце мягко проникало сквозь кроны деревьев и отражалось в моих звенящих серёжках, длинных, с подвесками и красными камешками, мне их подарил отец, заказал у египтянина, который приезжает в город раз в месяц продавать верблюдов с двумя толстыми мохнатыми горбами. А вечерами мы выносили во двор мягкие овечьи шкуры и лежали на них, я расчёсывала его кудри а он рассказывал мне древние легенды, о царях и войнах, о других странах, где вода замерзает и падает с неба комьями белой пыли, о том как было раньше, когда мира не было, о том, что я вышла из ребра его, так было задумано чтобы люди могли любить друг друга, и поэтому сердце моё так сжимается от счастья когда он ночью отодвигает шторку на моей половине. Глаза не закрыть, чтобы уж точно пришла смерть, за что, Господи, почему не даёшь мне закрыть глаза и провалиться, уйти из твоего жестокого мира, солнце нестерпимо палит, выжигает мои сухие глаза до рези, и слёзы не идут, и не закрыть их. Я вижу Иосифа во дворе, он стоит с рабочими, обсуждает смету, называет цифры, сроки. Бедный, милый, добрый Иосиф, сколько он вытерпел, он же не верил, да и как тут поверишь….И не укладывалось в голове у него, что я с кем то спуталась, да к нам почти никто и не ходил, я только на него и смотрела, и ждала его каждую ночь…Когда всё стало известно, он ведь не кричал, не ругался, просто потемнел лицом, глаза потускнели, ввалились. Стал уходить с утра на выпас с пастухами и не возвращался до позднего вечера, потом брал миску, хлеба, много вина и ел за воротами один, и сидел там до самого заката. Ни разу уже не вошёл ко мне и взгляда моего избегал….Как тяжело, больно в груди, как хочется провалиться в эту чёрную землю, чтобы уже ничего не чувствовать, не вспоминать. Уже потом, когда я рожала, пришли какие-то почтенные люди, мудрецы в расшитых золотом одеждах, долго говорили с Иосифом наедине, а потом он пришёл, когда всё кончилось и младенца унесли, встал у стены и долго смотрел на меня, в глазах его была нежность и испуг одновременно. И какое-то пугающее отчуждение, и тоска. И больше мы никогда не были вместе как раньше, когда он думал что я из его ребра. Как же давит на плечи эта груда камней, головы не повернуть, не отвести взгляда, не пошевелить ни рукой ни ногой, всё окаменело. Сказали, он должен спасти человечество. Я пытаюсь представить себе человечество. Рабочие во дворе похлопывают Иосифа по плечу, прощаются, лица у них радостные, видно поторговались на славу, да уж, неудивительно! Никогда Иосиф не умел делать дела, намучалась я с ним. Пойдёт в город барана продавать, сколько предложат, за столько и отдаст, говорит надо верить людям, и тогда они будут с тобой честными. Ну разве так нас отец учил ? Разве можно не обдумывать, не просчитывать наперёд, доверять этим пройдохам из города ? Я не знаю что такое человечество, и не хочу знать. Он умрёт, а они останутся, как ходили с утра за мясом и овощами, так и будут ходить. С утра на базаре такой крик стоит, гогот, вопли, бегают между рядов уличные воришки, а сколько мошенников сейчас развелось, придёшь домой, яблоки только сверху красные налитые, а на дне мешка гнилые. Его повесят на кресте, моего сыночка, и земля под крестом пропитается кровью Его. Я вижу эту горячую кровь, как она капает, впитывается, увлажняя землю на холме Голгофы, растекается дальше, по Иерусалиму, течёт по Иорданской долине, до Египта, а потом проникает дальше, дальше, до той страны где замерзает вода. Я хочу чтобы все они помнили, что ходят по земле пропитанной Его кровью, и дети их, и дети детей их, и всё что вырастет на этой земле до конца мира. Пусть они знают, что ходят по крови Его ногами своими, и нет чистого места, и не ступить на сухое, и не избавиться от Него навеки.
Я зажгла три тонких высоких свечки, покапала горячим воском в подставочки и поставила в ряд. Чего-то хотела попросить, и уже не вспомнить, как будто вдруг поняла что всё у меня есть. Как будто душа наполнилась спокойным мягким светом и я теперь знаю наверняка что всё течение жизни моей не случайность, а дорога, с которой нельзя свернуть, и она – у меня внутри.
На выходе сунула бабушке в ладонь синюю бумажку, она посмотрела мне в глаза и сказала : «Иди дочка, ничего на тебе нет, будешь счастлива».
И я стала счастлива.