рябиновые вдовы

 Рябиновые вдовы


 Она росла под самым окном: с тонким гибким стволом – единственное дерево в разноцветье палисада тети Насти, с которой наша семья была ближайшими соседями.
 Рябина всегда вызывала у меня щемящее чувство грусти. Рябина грустила всегда: в пору буйного весеннего цветения, когда она скромно развешивала матовые шапки цветов и поздней осенью, и зимой, когда гнулась почти до самой земли под стылым ветром с дождем и снегом. В конце сентября – начале октября на рябину совсем было невмоготу смотреть. На безлистных ветках, будто застывшие капли крови, саднили душу крупные гроздья. Почему-то никто, даже мы, ребятня деревенская, не пробовали тех ягод.
 Нет, мы любили рябиновые ягоды, особенно, когда их прихватит мороз, Ходили за ними в отдаленный лес, а вот до рябины тети Насти не дотрагивались. Это теперь я понимаю, почему сжималось сердце при виде этой рябины, а тогда, пацаном любил сидеть вместе с тетей Настей и ее подругами под рябиной, за врытым в землю столом, на деревянных скамейках.
 Теплыми вечерами, управившись со всеми делами, собирались они под своим деревом и первой запевала чернобровая тетя Зина:
 «Что стоишь, качаясь,
Горькая рябина,
 Головой склоняясь
 До самого тына?»
 Стонали голоса молодых вдов, в песне изливая тоску-печаль, а мы – ребятишки, тесно прижавшись, вторили им вполголоса, и так нам хотелось, чтобы рябина поскорее перебралась к дубу и не стала бы «гнуться и качаться». Верилось, что и песни запели бы тогда веселые, а не эти, рвущие душу:
 «Кабы, кабы, кабы я
 Канареечкой была,
 Я б у милки на могилке
 Себе гнездышко свила»
 Муж тети Маши, которая пела про канареечку, лежит в сырой земельке на чужбине. Оставил он ей трех дочек и двух сыночков. Становилось не по себе: вдруг она вправду, как в сказке, станет птицей и улетит, а как же пятеро «кровинушек» тогда?
 Это здесь, под рябиной, узнал я, что всего два года была счастлива тетя Настя. Пропал без вести на войне ее муж, а ребеночка бог не дал. А «соколик ненаглядный» тети Люси сложил голову в далеких Карпатах. Красавицы Зина и Лиза остались вдовами, не выходя замуж. Их суженые не вернулись домой, а могилки их далеко от нашей деревни и тетя Люба стала вдовой на другой день войны. Муж ее служил действительную на границе с Польшей и сыночек Петенька так и не увидел своего папу, и папа Петю...
 Женщины не таясь, плакали, шмыгали носами и мы, пока кто-нибудь не запевал другую песню, повеселее.
 Шли годы. Мы взрослели, старели вдовы, старела и рябина. Много сухих веток сиротливо торчало сквозь зелень, почему-то их не трогали, не убирали. Все реже слышались песни под рябиной: тетя Настя все чаще прибаливала, две ее подруги уехали в город няньчить внучат, тетя Зина вышла замуж в дальнюю деревню на троих детей.
 В последний раз собирались они под рябиной в светлый праздник Великой Победы. Стол застлали белой скатертью, деревенскую стряпню украсили городскими гостинцами, а в центре стола поставила тетя Настя большой букет рябиновых листьев…
 И полилась песня о горькой рябине, и снова выплеснула наружу каждая певунья всю горечь своей вдовьей жизни. И притихла рябина, перестала шептать молоденькими листочками, боясь показаться веселой, опустила ветки пониже, терпким запахом обдала подружек.
 С той поры, когда я вижу рябиновый куст, я вспоминаю палисад тети Насти с ее любимым деревом, столом и скамейками и слышу вдовью песню:
 «Но нельзя рябине
 К дубу перебраться,
 Знать ей сиротинке
 Век одной качаться».

3 мая 2005 г.