губная гармошка

 Губная гармошка


 С Андреем Багровым встретились мы в вагоне поезда. Он боком протиснулся в купе, втаскивая за собой несколько яблоневых саженцев.
- Сам вырастил из зернышек, - с гордостью пояснил он. Чуть позже я узнал, что он машинист электровоза, водит пассажирские поезда, а сейчас взял отпуск и едет в Белоруссию.
 На одной из станций, в ларьке сувениров, я купил сыну губную гармошку и положил ее на стол в нашем купе. Она подпрыгивала в такт со стыками рельсов и медленно сползала к краю стола. Мой попутчик бережно взял ее в руки и нежно погладил кончиками пальцев…
 Весь остаток дня Багров был чем-то подавлен, много курил. А при тусклом ночном свете поведал мне о давно минувших днях…
 - Тринадцать лет стукнуло мне, когда началась война. Отец добровольцем пошел на фронт. Погибла во время бомбежки мать. Остались мы с братишкой одни. Трудно сказать, чем бы кончилось наше житье - бытье, если бы не тетка Прасковья - наша соседка. Она заменила нам мать. А у нее самой мал - мала ребятишек и только старший Митя на фронт пошел. Таила она в душе надежду – вырастет подмога, полегче жить станет. Тяжелые дни переживала Белоруссия. Терзал враг, по всюду – голод, холод. А Прасковья как-то выкручивалась, согревала нас, доставала где-то горький, наполовину с лебедой хлеб, а по вечерам грустила о своем первенце, канувшем как в воду.
 А Митя - то - не пропал. Вернулся через год, ночью, когда мы спали. Пришел худой, измученный. Одним словом, ходячий скелет. Чудом сбежал из плена. Он целовал плачущую мать и приговаривал:
 - Ничего, мама, ничего. Мы сильные. Нас просто так не раздавишь.
Мать спрятала сына в погреб.
 Вскоре в нашей семье прибавился еще один человечек. Возле роты немецких солдат я увидел оборванного мальчишку, лихо играющего на губной гармошке. Его обступили солдаты, лопотали на своем языке и смеялись. Потом один из них остервенело пнул мальчишку. Он кубарем отлетел на дорогу, но не заплакал и не выпустил из рук гармошку.
 Косо поглядывая на немцев, медленно поднялся, прихрамывая на ушибленную ногу, поплелся куда глаза глядят. Я пошел за ним. Мальчишка вышел к станционному поселку и уткнулся в траву.
 - Ты чей? – спросил я его. Он торопливо смахнул слезы, удивленно уставился на меня голубыми глазами, как в тот день небо.
 - Советский! Чей же еще?
 Мальчишку звали Антоном. Его, как и меня, осиротила война.
 - Тебе больно? – сочувственно спросил я.
А он все смотрел и смотрел на меня, а потом озабоченно спросил:
 - Ты можешь плясать вприсядку?
 - Могу, - простодушно ответил я.
 - Не обманываешь?
 - Честное пионерское!
 Антон приложил к губам гармонику и веселая мелодия вовлекла меня в пляс. Я кружился волчком, бил в ладоши, приседал, подпрыгивал. Забыл и войну, и голод, и обездоленное детство. Непонятная сила водила меня по кругу, водила до тех пор, пока не оборвалась музыка.
 - Не пропадем! – воскликнул Антон.
 И, действительно, мы не пропали. Антон играл на гармошке, я плясал. Фашисты бросали нам объедки. Все добытое мы приносили тетке Прасковье.
 А потом неожиданно нагрянула беда, сразу сделав меня взрослым. Откуда немцы узнали про Митю – не знаю до сих пор. Прошло много лет, а я и сейчас вижу, как гитлеровец в больших защитных очках, с брезгливостью и нечеловеческим равнодушием вскидывает пистолет и стреляет. Два трупа – Прасковьи и Мити лежат в луже крови. Слышу душераздирающий крик маленьких сирот и неистовый крик моего маленького братишки:
 - «Ма-а-ма!» -Еще несколько выстрелов, резких, оглушительных. Мы с Антоном бросились бежать. Пули пощадили нас…
 Больше недели мы скрывались в лесу. Питались чем придется.
 Неодолимая сила тянула нас к дому тетки Прасковьи! И мы пришли к нему.
 Нас встретила опаленная огнем рябина, черные головешки, куча золы и печально возвышающаяся, как памятник над могилой, печь. В тот день я похоронил свое детство, похоронил без слез – их высушила ненависть к врагам.
 Дальнейшая наша жизнь шла по-прежнему: Антон играл, я плясал. Однажды к нам подошел давно не бритый человек в крестьянской одежде. Но я сразу узнал его.
 - А я Вас помню! Вы секретарь райкома Прохоров! – обрадовано воскликнул я и ухватился за жилистую руку человека. – Вы у нас в пионерском лагере у костра рассказывали про Гражданскую войну.
 - Тише, хлопчик. Помню, помню… а об этой войне вы, будете рассказывать своим детям…
 После встречи с секретарем райкома мы с Антоном пошли в партизанский отряд и стали разведчиками. Добывать нужные сведения помогала Антонова губная гармошка.
 Прохоров отдал нас на попечение дядьке Тарасу, лихому пулеметчику и балалаечнику, неистощимому рассказчику смешных историй. С ним мы не чувствовали одиночества. Прохор учил нас обращению с ручным пулеметом. По его мнению, пулеметчик, кроме храбрости, должен еще обладать музыкальным слухом, и очень сокрушался, что не может на своем боевом инструменте, за отсутствием лишних патронов, исполнить нам «Тачанку». Антон бредил этой мелодией, клянчил у дядьки Тараса проиграть хотя бы первую фразу. А тот все отказывал:
 - Патроны сейчас на вес золота».
 Прохоров подарил Антону хороший, инкрустированный перламутром, трофейный аккордеон. Мой друг так быстро освоил инструмент, что все партизаны диву давались, откуда такие способности у мальчика.
 Незаметно подкралась осень. Непрерывно хлестал дождь. Мы с Антоном лежали в низкой землянке на нарах, когда вошел связной.
 - Хлопцы, вас командир зовет.
Мы явились к Прохорову немедленно. Говорят время неумолимо, оно стирает в памяти образы дорогих для тебя людей. Но я и теперь отчетливо вижу лицо Прохорова бледное, спокойное.
 - Отвоевался я, хлопчики, - сказал командир слабым хрипловатым голосом, приподнимаясь с лежанки.
 -Антоша, подойди поближе.
 Прохоров с большим усилием поднял руку, по-отечески погладил мальчика.
 – Знаешь кто ты?
 - Разведчик! – ответил Антон.
 - Нет!
 Командир слабо покачал головой.
 - Это война тебя сделала разведчиком. Ты будущий музыкант. Талант! Не забывай, друг об этом…учись.
 Он хотел сказать еще что-то, но закашлялся и схватился за грудь, чтобы заглушить физическую боль. Какое-то время он лежал молча.
 - Теперь слушай ты, Андрейка, -
 Голос командира хрипел еще больше.
 - Твой батька был машинистом. Иди и ты по этой тропе… Вот и все, хлопчики…
 Увидел наши слезы, слабо улыбнулся:
 - Эх вы, разведчики…
 Он умер на рассвете. Приуныли мы, осунулись. Одно утешало: нас окружали добрые, сердечные люди – партизаны. С нами был и дядька Тарас.
 - Вы спрашиваете о дальнейшей судьбе Антона? Это случилось примерно через год после смерти Прохорова. Наша группа, выполнив, боевое задание, возвращалась на базу, и попала в засаду карателей. Ох, как жарко нам пришлось! В этой бою мы держались поближе к дядьке Тарасу. Вижу, как сейчас, он поливает свинцом гитлеровцев. Неподалеку от него строчил другой пулеметчик. Вовкой его звали. Молоденький такой. Вдруг слышим – его пулемет замолчал. Дядька Тарас кричит нам:
 - Хлопцы, к пулемету! Биться до последнего патрона. Антон обрадовался, встрепенулся, припал в Вовкиному пулемету и шепчет мне:
 - Слушай, сейчас я им «Тачанку» сыграю!
 И начал… Шеренга карателей рассыпалась. Немцы падали один за другим. Пулемет дрожал и бился, словно живое существо. Я подавал Антону уже четвертый диск, как вдруг меня ударило чем-то тяжелым… Очнулся в землянке. Возле меня хлопочет Тарас.
 - А где Антон? – спрашиваю.
 - Выздоравливай, Андрейка, - говорит дядька Тарас, а глаза в сторону отводит. Месяц выздоравливал, месяц выпытывал про Антона. Все словно сговорились – молчат. А когда на ноги встал, дядька Тарас и говорит мне:
 - Пойдем, Андрейка, к Антону. Обрадовался, иду за дядькой Тарасом. Подводит меня к могиле Прохорова.
 - К чему бы это? Смотрю, а рядышком холмик. На нем незамысловатый памятник. На дощечке выжжены слова: «Здесь похоронен герой – разведчик - А.Х.Ветлугин 1930-1943 гг.» и ниже скрипичный ключ нарисован.
 Вот как оно было в жизни, браток. Не пощадила война, ни мальчонку, ни талант его…
 С Багровым расстались мы рано утром на маленькой станции.
 Прощаясь, он ласково смотрел на саженцы:
 - Посажу я их в изголовье у Антона и Прохорова. Вечная им память.