Последние дни

Одиночество вселилось в Его дом так же нежданно-негаданно, как толпа потерявших веру в жизнь и насквозь пропитанных парами марихуаны хиппи со слипшимися немытыми волосами вселяется в одиноко стоящий и позабытый хозяевами или муниципалитетом дом, превращая его в безнадежно грустный сквот. Одиночество поселилось везде, где было возможно: оставив свои нераспакованные пожитки в платяном шкафу, оно спало в Его постеле, некогда теплой и уютной, а сейчас холодной и промозглой как и эта дождливая погода за окном; оно брилось в Его ванной, хранило еду в Его пустом холодильнике, испражнялось в Его запущенный унитаз, варило себе утренний кофе в Его закопченной кухне, ф после распивало его за дубовым столом, покрытым толстым слоем жира, грязи и хлебных крошек. Но одиночество пришло не само – вслед за ним въехал параноический страх, который с первых же секунд своего пребывания стал вести себя нахально и развязно. Он разбросал свои шмотки по всей комнате так, что из них получилась баррикада высотой в пару метров, и перекрыл Ему все возможные пути к выходу. Теперь Ему ничего не оставалось, кроме как сидеть в невидимом кругу, очерченным параноическим страхом, и вступать в безмолвный диалог с медленными стрелками часов...

Постепенно компания одиночества и параноического страха пополнилась еще одним постоянным жильцом – апатией. Ему было на все плевать: на еду, зарабатывание денег, сон или бодрствование, новости и события, происходящие с внешней стороны круга, идеалы и ценности...Дни проходили апатично-одиноко: Он часами лежал на пыльном диване и смотрел на пожелтевшие обои на потолке, пил горбкую водку и даже не заботился о ее охлаждении. С тех самых пор Он перестал смотреться в зеркало, а если все-таки решился бы на подобное действие, то вряд ли увидел бы в нем знакомые черты: тяжелые дни самозаточения иссушили Его тело и мозг, пары спирта законсервировали мысли и воспоминания; Он выглядел как немощный старик с атрофированными мышцами и суставами, рыжей склокоченной бородой и неровно торчащими кусками волос. Изредка, однако, Он вскакивал словно ошпаренный кипятком, подбегал к липкому окну, усеянному трупами насекомых и дорожками грязи, и всматривался вдаль, повторяя лихорадочным речитативом некогда близкое, а теперь далекое как огненный метеорит имя. Потом хватался за голову, вяло сползал вниз по стене, зарывал осунувшееся лицо в острых коленях и беззвучно рыдал. В такие моменты Он отчетливо ощущал нестерпимую боль, режущую и кромсающую все его существо маниакально-бешеными рывками. И снова хватался за бутылку, заливал в горло теплую обжигающую жидкость, сворачивался комком и погружался в странное состояние, схожее по воплощению с нирваной или бредовым обмороком.
А стрелки часов продожали лениво отсчитывать секунды, минуты, часы и месяцы бестолкового угарного существования...