Капли в лунном свете

Капли в лунном свете.

- Так это я во всем виновата? Я? – спокойно спросила девочка, ещё плохо осознавая всю боль, которую ей только что причинили. – И после двенадцати лет молчания ты наконец-то сказала мне об этом….
Мать сидела напротив дочери, лицо её исказил гнев. Сегодня она дала волю словам, давно жившим в её голове и постоянно рвущимся наружу, каждый день, каждую минуту, а особенно в порывах ссор и недовольства.
Девочка медленно поднялась со своего места.
Захотелось убежать.
Да, именно так она и поступит сейчас, именно это ей и нужно. Она знала, что мать никогда не питала к ней особо нежных чувств, может только в редкие минуты гордилась её успехами в школе, перед другими матерями. Но сейчас это было уже не важно. Мать не любила отца, да и её не любила, как теперь выяснилось.
Сегодня, наконец, она поняла, что было постоянной причиной ссор её родителей. Вот из-за чего были все размолвки, вот из-за чего были все эти истерики, вот из-за чего у неё не было настоящей семьи.
Из-за неё же самой.
Подальше отсюда, быстрее! К отцу! Вот он-то действительно её любит и ни в чем не обвиняет. Просто он мужчина и скрывает чувства. Зато он никогда ей не лгал! Никогда, она уверена.
И она бежит.
Сейчас он на работе, он всегда там допоздна.
Она бежит.
Нет, ей не могли лгать все, просто не могли! Сейчас отец всё объяснит и скажет, что он любит и её, и её мать. Пусть эта женщина его не любит, но он-то… должен.
Бежит.
Ведь нельзя двенадцать лет быть верным нелюбимой семье… ведь так?
Лестница. Ещё. И ещё одна. Вот дверь в его кабинет.
Сейчас всё будет хорошо и спокойно. Надо отдышаться. Сейчас он обнимет и скажет: "Просто не думай об этом. Ведь я-то люблю вас обеих, моя маленькая девочка". Да, именно так он и скажет. А потом она улыбнётся. И всё пройдет.
Девочка открывает дверь. Она не сразу понимает, что происходит в кабинете. Но медленно, словно душащий яд, зарождается груди, а затем подкатывает к горлу тошнота. В голове яркой вспышкой встает картина, проникая в мозг через широко распахнутые глаза.
Вот он, отец….
Отец, никогда не позволявший ей даже усомниться в своей честности. Отец, который каждый день приходил с работы в одно и то же время. Отец, который всегда приносил домой деньги, который целовал мать перед уходом. Отец, который всегда желал ей спокойной ночи, который проводил все выходные дома. Отец, которого она так любила и считала идеалом. Отец, который должен был любить их….
Отец.
Но что тогда это за женщина, сидящая у него на коленях, так голодно облизывающая его губы? Почему же руки отца так жадно впились ей в бедра? Кто она? Зачем она здесь? За что? – глупые вопросы. И она знает ответ.
Теперь знает.
Мгновенно, больше не терпя ни секунды, в один миг рушится всё окончательно. Рушится мир, рушится правда.
Нет, она отказывается это понимать… не хочет, не будет, не станет.
- Вон! – громкий крик отца.
Сознание улетучилось.
- Пошла вон отсюда!
И снова бежать.
Снова лестницы, двери, пролеты.
Вот выход на улицу. Свежий вечерний воздух волной накрыл её, она вдохнула полной грудью, будто это был последний в её жизни вдох, но не остановилась, несмотря на резкую боль в легких. Сознание вернулось на место рывком.
Прочь. Как можно дальше. Как можно быстрее.
Впереди деревья. Да, туда, именно туда.
И там, скрытая густыми кронами и раскидистыми кустами от посторонних глаз, она дала волю слезам, упав коленями на рыхлую и прохладную землю.
- Ненавижу! Ненавижу вас! – казалось, если она не выкрикнет эти слова, они задушат, сожрут её изнутри, измельчат на части, выжгут мозг.
Гнев, жалость к самой себе, беспомощность, обиды всего дня, подавляемые верой и незрелостью ребенка, возомнившего себя взрослым, вырвались наружу и пролились слезами. Это были последние слезы её детства, она плакала навзрыд, так, как плачут взрослые женщины, с наслаждением, нетерпением и страстью.
Она выплакала в этот час неистовство гнева и доверчивость, и любовь, и простодушное уважение, и веру – всё своё детство.
И только луна стала свидетелем этого перерождения. Только луна наблюдала, как маленькая девочка поднималась с колен, прощаясь с неопытностью, учась ненавидеть.
И только этой наблюдательнице она поклялась, что уже не вернется… никогда, никуда, ни к чему.