Солнце осени гл. 52-59

 52

 Как-то мы сидели целой компанией в «Жетецкой», и Никольская утверждала, что для женщины самое главное в мужчине – это запах. Мол, если запах твой, то ты будешь убиваться за этим мужчиной, пока он тебя не обрюхатит. Я склонялась к классическому «женщина любит ушами», а Павлов стоял на классическом «мужчина любит глазами». Павлов, конечно, был прав. Чем тебя поразили мои глаза?!
 - Я не видел в своей жизни ничего прекраснее тех твоих глаз, когда ты меня увидела, - сказал ты, - Они вспыхнули, как звезды. У меня оборвалась душа.
 - А я в ту секунду потеряла сознание, - тихо ответила я.
 - Я ведь думал – просто подойду, и, так сказать, отдам должное. Вдруг просто ахнул.
 - А я и ахнуть не успела. Боже мой, как же я по тебе тосковала! Какая я дура, милый, что было бы, если б ты вчера не подошел!
 - Ира! Ну почему ты такая податливая?! Ты должна быть пожестче, если не хочешь, чтоб я тебе все время причинял боль.
 - Ту боль, которую ты мне сейчас причиняешь, я не променяю ни на какую радость.
 - Что ты такое говоришь?
 - То и говорю. Во мне взрывается каждая клетка, когда ты входишь в меня. Я просто становлюсь столбом огня!
 - Нет. Ты – как горячая река.

 53
 
 Ты взял у Павлова три дня выходных. Я отправляла на станек Наташу. Днем мы не вылезали из постели, а вечером шли гулять по старой Праге, прогулки завершали в каком-нибудь ресторанчике, и говорили, говорили, говорили взахлеб, раскрывая друг другу самые сокровенные тайны души, так, что скоро ты знал обо мне все. И даже то, что я сейчас читаю Розанова.
 - Если мы сейчас согрешим, так и не дождавшись субботы, - сказала я на одном из мостов, - то завтра нужно будет принести в жертву пару голубей. Вот только где ж их взять?!
 - Боже мой, - сказал ты, - мне так хорошо с тобой, Ира, я просто не понимаю, как может быть так хорошо.
 - А я сошла с ума, факт, сошла с ума.

 Ночью ты попросил меня:
 - Ира, расскажи что-нибудь из Розанова.
 - У него такой дивный, такой насыщенный язык, что, боюсь, я только все испорчу своими словами.
 - А ты попробуй.

 И я заговорила. А ты меня ласкал. Ты пробирался своими пальчиками все ниже и глубже, и голос мой становился все нежнее и глуше, слова лились как сказка Шахерезады, страсть прорывалась в рокочущих звуках, в стоне и тихом всхлипе, и пусть специалисты назовут это оргазмом, а я скажу, что это был экстаз. Через полчаса ты спал, как убитый, а я боялась пошевельнуться, чтоб не упасть, я пережила такое неслыханное наслаждение, что все слова мои на этом закончились.
 И еще скажу – женщина, которую любили, - это вам не женщина, которую никто не любит. Я не спала фактически трое суток, но у меня не болела голова, не щемило сердце, не пошаливали нервишки. Я вышла на работу новая, да что там новая, я вышла на работу летящая и жужжащая, как пчела, переполненная медом. Этот мед притягивал ко мне людей, я даже не успевала раскрыть рот.

 54

 После того, как я представила тебя Наташе, и Франте, и Владику, я забыла, что на свете существуют Наташа, и Франта и Владик.
 Мы каждый вечер после работы отправлялись в какой-нибудь ресторанчик, пили хорошее вино и разговаривали. Ели с отменным аппетитом даже и посредственную еду, и разговаривали. Ехали домой на такси и разговаривали. Дома еле успевали раздеться и набрасывались друг на друга. Потом курили в постели и разговаривали. Потом снова набрасывались друг га друга. Так пролетала ночь, а вечером все повторялось сначала. Однажды, за разговорами, мы просидели в ресторане шесть часов, да и то только потому, что он закрылся. За месяц я даже похудела с этими разговорами. Как будто прорвалась плотина, так мы с тобой разговаривали. Так ели. Так пили. Так любили.
 - Я установила приоритеты, - однажды сказала я, - Я обожаю а) когда ты входишь в меня б) говоришь со мной, и в) надираешься со мной.
 - А не в обратной ли последовательности, Ира? – засмеялся ты.
 Я теряла сознание, но стояла на своем.
 Я говорила, что мы задолжали церкви целую стаю голубей.
 
  55

 Уже и Наташа не выдержала, сказала «что-то ты загуляла не на шутку».
 Уже и ты простонал «я с тобой всякий инстинкт самосохранения потерял», а ночью у тебя пошла носом кровь. Во сне. Я проснулась, когда под щеку потекло что-то горячее, я была в ужасе, потому что ты спал. Я повернула тебя на бок и побежала за тазиком с холодной водой. Я пыталась тряпочкой протереть твое лицо, как будто ты плакал кровавыми слезами. Я не спала до рассвета, кровь постепенно остановилась.
 Когда Наташа повела Владика в садик, я растолкала тебя и повела под душ. Как поставила, так ты там и стоял, а я намылила тебя всего, и долго мыла и лицо, и глаза, и уши. А потом голову. И очень тщательно руки, а ты был так беспомощен и нежен, что я расплакалась. И еще несколько раз за день принималась плакать, вспоминая тебя того, в ванне.
 Мы до двух часов дня провалялись в постели, и, посмеиваясь, ты рассказал мне, какое, в сущности, слабое у тебя здоровье. Что кровь из носа время от времени идет у тебя лет с двенадцати, может быть потому, что с семи лет ты играешь на трубе. Что в голове у тебя есть какой-то лопнувший сосудик, и теперь, если ты начнешь читать текст чуть больше газетной заметки, у тебя двоится в глазах, и вообще может быть обморок.
 - Не быть тебе моим редактором, - загрустила я, - Но ведь ты мог…
 - Захлебнуться? – подхватил ты – Мог. Но обычно я через какое-то время просыпаюсь.
 - Господи, как ты меня напугал!
 - Конечно, не очень приятно заснуть с человеком, а наутро проснуться с трупом.
 - Как ты смеешь! Что бы я делала?!, - я хотела сказать «без тебя», но ты снова перебил меня:
 - Ну, позвонила бы моей маме. Попросила бы разрешение на кремацию. Баночку с прахом отправила бы в Изюм, на мою историческую родину.

 56

 Изюм! У него историческая родина – Изюм. Я тут же вспомнила, как провалилась в мешок с изюмом у гром-бабы в «хате», когда мне было два года. Я вспомнила, что чем больше барахталась, тем глубже погружалась. Гром-баба вытянула меня за шкирку и поставила в угол. Изюм!
 - Вот что, друг любезный, - разозлилась я, - Ты мне не можешь такого сделать. Мне так это за целую жизнь надоело, что ты не представляешь, как. Поклянись, что мы умрем в один день.
 - Мы не умрем в один день, Ира, почему ты до сих пор веришь в эти глупые сказки?
 Я посмотрела на тебя и заплакала. Что-то необратимо изменилось. Безумная жалость к тебе, и даже к себе, душила меня.
 Мы решили дня три отдохнуть друг от друга.
 Ты так долго маячил перед глазами у Владика каждое утро, что, проснувшись и не увидев тебя, он решил, что ты уже «в праце»( на работе). Наташа увела его в садик, и мы долго – впервые за целый месяц – откровенничали друг с другом. Однако, в двенадцать мне позвонил пан Милан, и сказал, что от двенадцати для меня станек «выплыл».
 Я еще с час не могла заставить себя выйти из дому, а потом собралась и все-таки вышла, прекрасно понимая, на какую Голгофу иду. Эти зимы становятся непереносимы. Но кто мне принесет домой тысячу крон, которую удалось заработать, и на которую я купила подарки для Владика, тебя и Маришки-питерской?! Скоро Новый год. А до Нового года – католическое Рождество (Ваноцы!), и такое чувство, что это Рождество чехи любят больше, чем сам Новый год. По крайней мере, они сейчас все закупают и закупают рождественские сувениры, а живопись в этот разряд почему-то не попадает. И только второго января все, как один, прибегут и начнут хватать картины.

 57

 Но у нас не столько католическое Рождество, сколько две именинницы на католическое Рождество. Светка и Никольская. Никольская сказала, что десять лет живет в Праге, и все десять лет у нее чехи день рождения воруют, мол, хочется стол накрыть, гостей позвать, а все по домам сидят, зеркальных карпов жрут, на подарки под елкой тешатся.
 Вот мы с Маришкой и поехали к Никольской, чтоб впервые за десять лет она свой день рождения отметила. Да еще какой! Сорокалетие!!
 Никольская укатала нас своей «Нежностью». У нее вообще все салаты отменные, но этот...
 - Можно мне еще немножко нежности, - веселилась я, - ну хоть капельку нежности! Я без нежности жить не могу!
 Угомонились только к трем часам ночи, поэтому на работе появились не раньше двенадцати. Да еще и появились напрасно. Надо было у Никольской продолжать праздновать, да еще и Светку позвать – еды хватило бы еще дня на два, а алкоголь – вот он, в соседнем подъезде у вьетнамцев круглосуточно.
 - Что мы тут делаем? – не выдержала Маришка, - Стоим на козырных местах – двадцать седьмой и двадцать девятый таги, а ни тюк***! Давай закроемся и на Старомак пойдем, шашлыки есть. Люся звонила, сказала, Айказ сделает, как для себя.
 Мы забалились в четыре, правда, я в последнюю минуту умудрилась кому-то всучить оригинал, чем заработала тысячу. На эту тысячу мы шашлыки и поели. Потому что приехали Франта с Наташей, чтобы отдать мне Владика, а самим поехать в сауну (вот такой я им рождественский подарок сделала), приехали Никольские, пришел Борис, тут же у Никольской на станке работал твой Саша, присоединился. Я звонила тебе, но ты сказал, что все еще чувствуешь себя неважно и останешься дома.
 - Я пошлю с Сашей фруктов для тебя, - пообещала я (вы тогда еще жили вместе, вернее, Саша жил у тебя, а ты весь последний месяц у меня) – Или ты хочешь шашлыки?
 - Ничего я не хочу, Ира. Может, пару яблок.
 - А хочешь, я сама их привезу?
 - Давай все завтра. Ладно?

 58

 И погуляли мы славно, так что когда твой Саша проводил меня на трамвай, я его поцеловала. Еле дождалась детей, они приехали около девяти вечера, тут же рухнула в постель и заснула.
 Разбудила меня Никольская в девять утра и сказала, что взяла для меня станек у Милана на три дня, и уже даже заплатила за него. Я еле встала. Еле выехала. И до обеда ничего не могла продать. В обед ты пришел ко мне, и я позвала тебя на бифштекс. Я сказала, что когда уже ничего иное не помогает – мы ходим с Маришкой на бифштекс «У Радницких». Это у нас называется «переломить ситуацию».
 Поели мы, как всегда « У Радницких», славно, согрелись, вышли – меня уже ждали покупатели с картинкой в руках. Все время под ногами вертелся твой Саша, но я все-таки улучила момент, я сказала:
 - По-моему, ты на меня обижен.
 - Да ладно, отобижался уже, - сказал ты, - просто у меня предпраздничная депрессия.
 - Или послепраздничная, - засмеялась я.
 - Я католическое Рождество не праздновал, - возмутился ты, - я болел. И вообще сегодня снова в подвал поеду.
 - А завтра?
 - А завтра я позвоню.
 …и весь вечер я придумывала одну фразу. Вспомнила, как за обедом ты рассказывал мне, что провел Рождество в постели и просмотрел четыре художественных фильма, на последнем из которых разрыдался.
 - Я сначала просто тихо струил слезы, а потом со мной случилась истерика. Там был такой старик и двенадцатилетний мальчик. Им запрещали дружить. Такой дурацкий фильм, сентиментальный, но я ничего не мог с собой поделать.
 Я сопоставила время – и у меня родилась эта фраза:
 « В то время, как он плакал навзрыд, она целовалась взасос».

 59

 По-моему, я проявила достаточную жестокость к самой себе. Это так меня мучила совесть, что я два дня гуляла без тебя. На третий ты пришел прямо к закрытию Гавелака и сказал, что намерен сегодня ехать ко мне, если, конечно, я не против.
 Я закрылась за три секунды, мы зашли в пассаж, и ты купил джин с тоником, потом поймал такси. Дети, получив от меня двести крон, моментально испарились. И не скажу, как я проворонила тот момент, очевидно, возилась с мясом у плиты, вдруг услышала твой напряженный голос:
 - Не думай, что я ни о чем не знаю. И я решил с тобой расстаться, теперь уже точно расстаться, навсегда, но по-доброму. Это будет наша последняя ночь, Ира.
 - Милый, - охнула я, - Ведь это же был безобидный поцелуй!
 - Я не слепой, я же вижу, как ты на него смотришь, ты меня больше не обманешь. Я, дурак, поверил тебе, наконец, а ты…
 - Что я? Мы четыре дня отпахали на станках, прямо как в бою побывали, и с потерями выходили! На четвертый день так умотались, что и без алкоголя валило с ног, ты же струсил, ты четыре дня валялся в кровати, ты смотрел сентиментальные фильмы! Да, Саша ходит за мной по пятам, но он ничего дурного не сделал, что с того, что мы поцеловались, мы часто целуемся при расставании!!
 - Не морочь мне голову. Как он самодовольно мне об этом рассказывал, в каких выражениях, с каким смакованием, все, я больше не намерен продолжать этого безумия, ты, вечно пьяная, похотливая, грязная сука…