Хоронишь ее заживо

Ночь темна.

По колено в грязи, стоишь, согнувшись под мерзким моросящим дождем. Лопата тяжела, с каждым разом поднимать ее все труднее. С чавкающим звуком входит она в землю, и ты, изо всех сил вцепившись в шершавый черенок, поднимаешь ее … Снова и снова, раз за разом. Результат не виден, куча мокрой земли на краю еще такой неглубокой ямы не становиться больше…

Время на исходе. Быстрее, быстрее… Руки почти не шевелятся, пальцы онемели от холода. Но решимость остается … Да, хоть теперь она не подводит…
Все. Могилка получилась совсем маленькой, неглубокой, да еще формы странной: скорее квадратная … Но ей хватит, в последние дни она стала совеем маленькой, от нее почти ничего не осталось…

Стертыми в кровь руками ты подхватываешь ее израненное тельце и бросаешь вниз … Больнее ей все равно уже не будет … Она вдруг подает признаки жизни и тихонько стонет… Каждый звук отдается тупой болью где-то в районе груди… Странно, ты думал не может быть еще хуже?

Ты поднимаешь лопату, отброшенную в лужу, заносишь ее, и … с силой вонзаешь ей в сердце, если оно у нее вообще есть, конечно…
Комья грязи с противным звуком падают ей на тело. Она уже не кричит - понимает, что на этот раз пойдешь до конца, просто смотрит немигающим взглядом, а ты – на нее, пусть на живот, мерно скрываемый мокрыми комьями. Но, повинуясь неясному позыву, все же заглядываешь в эти глаза, когда-то твои. Этими глазами ты смотрел на того, кто заставлял сердце то замирать, то бешено колотиться, ими постигал мир, не желая умерять великую жажду к великому Новому, заполнявшему пустоты в твоем мире, расширяя его, даря нечто большее, чем просто впечатления. Эти глаза наполнялись неизвестно откуда взявшимися слезами, задорно подмигивали, лучились от радости … жили. Жил и ты.
А теперь ты прощаешься с ними и с их обладательницей.

Не смог убить тело, хоронишь душу.