А вот теперь бежим!

Кажется, это было в те времена, когда я училась в институте. Ко мне приезжала родственница, которую я, сколько себя помню, называла «сестра». На самом деле сестра она дальняя, живет в 150 км от моего города в довольно большом селе и в соответствии с «деревенским фольклором» степень нашего родства обозначает следующим образом: у твоей бабки плетень горел, а мой дед яйца грел.
Простите великодушно, но из песни, как говорится, слова не выкинешь. Фольклор – он потому и народный, что греть, к примеру, руки, ее дед никак не мог на пожаре того самого плетня. Иначе это получился бы уже фольклор бюрократический.
Вообще я помню, что, когда приезжала к ней гостить на лето «в деревню», как это называлось «у нас в городе», то мои уши готовы были свернуться, развернуться, отчаянно захлопать и унести с собой голову куда-нибудь подальше от этого «деревенского фольклора». Зато когда я приезжала домой, то тут уже стоило держать рот на замке, потому что фольклор готов был сам собой выпрыгивать из меня совершенно естественно и, как говорится, абсолютно непринужденно. Возможно, моим родителям было бы смешно, но мне тогда так не казалось.
Одни частушки чего стоили! Когда родители сестры (звучит здорово, но ее мама не была моей маме даже кузиной) уходили на работу, она закрывала дверь в дом и пела мне частушки под аккордеон. Думаю, закрытая дверь была лишней предосторожностью, поскольку слышно ее было, скорее всего, на две улицы. Я хохотала до слез от знакомства с народной поэзией и очень быстро запоминала самые непристойные строчки.
Сами знаете, степень родства не имеет к хорошим отношениям никакого отношения, как бы не был красочен и богат русский язык.
Но я-то вовсе не об этом!
Как-то сестра была у меня в гостях, мы то ли бродили по городу, то ли что-то покупали на рынке. В общем, для того, чтобы попасть домой, нам следовало поехать на трамвае. Как специально, мимо нас прогрохотали два вагона и на остановке, довольно далеко от нас, трамвай остановился. Мы медленно шли к нему, и он должен был бы уже закрыть двери и уехать, но он все стоял. Само собой, уже можно было бы добежать, но мы по-прежнему вышагивали, ожидая, что наконец-то этот трамвай уедет. А по пути со все возрастающей тревогой спрашивали друг друга:
- Ну что, бежим?
- Да ну его, чего это мы побежим? Поедем на следующем, - пауза, мы подходим еще ближе, - Может, правда добежим?
- Да ладно, он у нас сейчас точно из-под носа уедет, а мы тут бегать будем.
Трамвай стоял как вкопанный.
Ну и когда осталось до трамвайной двери три прыжка, мы подхватились и с воплем «Бежим!» преодолели оставшееся расстояние, гротескно размахивая руками и сделав пару лишних скачков.
Кажется, трамвай точно ждал нас. Он закрыл двери и поехал. А мы хохотали до упаду и изобразили наш подход к транспорту следующей сценкой:
- Ну что, бежим?
- Да ну его, чего это мы побежим?
- А может, все-таки бежим?
- Нет, он у нас из-под носа уедет, чего бегать?
И когда уже двери закрываются, а адреналин начинает вырабатываться от такой простейшей посадки в трамвай, тут-то и следует победный клич:
- А вот теперь бежим!

Вот не знаю, у кого как происходит в жизни, но я во многих житейских ситуациях поступаю все также. Я бы сказала: как в молодости.
И совсем не важно, что сейчас уйдет из-под носа: трамвай, нужная работа, любимый человек, отпуск или счастливый случай. Я дотягиваю до последнего, а потом ору: «А вот теперь бежим!»
В тот раз, помнится, мы успели.