Ксенофобия

Иван Павлович Передряйло не любил поздно ложиться, опаздывать к ужину и задерживаться на работе. Но сегодня отвертеться не вышло. Ежепятничное совещание у шефа закончилось нарочито громкими поздравлениями от холуев и неуверенно перетекло в преждевременную пьянку. Без закуски, да в компании суетливо громкого Маркинчука, коего все недолюбливали, но ответить столь же деятельной ненавистью никому не удавалось, водка не пошла. Предвыходной вечер, планы на который, маленькие и приятные, строились с понедельника, был бездарно потрачен. А ещё предстояло топать домой, обходить тёмные и плохо различимые в свете редких фонарей лужи, балансировать на бордюре, преодолевая дворовое море, тащить всё тяжелеющий портфель, с обеденными банками за неделю, сочно звякнув, черпнуть ботинком и поскальзываясь, в оставленной трубоискателями земляной каше, принести на скрипящий песком подъездный кафель, жирные комья грязи.

 

Жена спала, освещаемая стробоскопом рекламных роликов, и негромкий храп перебивал бодрое бормотание закадровых голосов. Передряйло, стараясь не скрипеть рассохшимся паркетом, подлипая и оставляя влажные следы на пыльном полу, прокрался на кухню. Поскрёбся вилкой по жирной сковородке, накалывая холодную картошку, капнул на галстук, и в совсем уж отвратительном настроении, отправился в ванну. Долго отмокал. Раскисший и набухший в горячей воде, переваливался через край, вытирался влажным, не первой свежести, полотенцем. Стоя перед запотевшим зеркалом, вяло жевал зубную щётку. В голове была каша, из которой медленно всплывали странные, неприятные мысли. Что показывает телевизор, когда человек засыпает, забыв выключить? Если сейчас тихо прошмыгнуть в комнату и посмотреть? Если осторожно приоткрыть дверь и в щёлочку глянуть на отражение в полировке шкафа, что можно увидеть? А вдруг, нечто странное, страшное, даже? Что будет, если заметят, уличат? Исчезнет ли Это или, напротив, не таясь уже, двинется на него? А не заметят, даже, как жить потом со знанием, что всё не так просто? Жить в страхе быть заподозренным в знании. Снаружи было тихо, но щель под дверью светила ровно и неярко. Холодный сквознячок перекатывал пылинку по полу. Иван Павлович поёжился. «Чушь какая!», - стал энергично умываться, отплёвываясь зубной пастой. Волна мурашек откатила. Никогда, ведь, не боялся таких вещей, и фильмы то, со всеми их мерзостями не работали, а тут накрыло! Да и, если подумать, почему сразу страшно? Кто сказал, что всё плохо, если непонятно? Вот, может, там, наоборот, показывают хорошее что-то. Что б лучше нас сделать, счастливее. И не враги нам. Пусть и не такие, как мы. Передряйло заставил себя представить. Заползёт сейчас сюда нечто скользкое и аморфное или, напротив, хитинистое и зубасто-колючее и «привет» пробулькает, протрещит жвалами. И надо будет пересилить себя как-то, заставить поверить. Или всё-таки, сорвать палку от занавески и бить, что есть силы, в коридор выскакивать? А там – ещё они! В полумраке. В комнате! Ползёт по дивану, и блики на панцире! Кровавый комок из одеяла! Бежать! В подъезд! Дверь захлопнуть! Вверх или вниз? Где их нет? Бред! Передряйло часто дышал. Всё хорошо. Всё нормально. Вот раковина, вот тюбик пасты, мыло. Всё как было, как всегда. Швабра из ведра торчит. Зеркало забрызганное отпотевает. В зеркале лицо знакомое. Нос, щёки, уши. Это я. Глаза зелёные, яркие. Уж очень яркие. Свет, наверно. Не мои глаза! Злые, белки красные в трещинах сосудов! Не надо было пить, ванна эта горячая. И щёки не мои! Чужое лицо! Смотрит! Прямо в глаза, не мигая! Кривится.

 

Утром приехала перевозка. Соседи помогли нести на одеяле по узким пролётам. Шептали. Пил, бывало. Вес лишний. Сердце. Сейчас это часто.