Опера Призрака 11-12

Глава XI

Очертания большого трехэтажного особняка постройки времен Карла Х выделялись темной массой на фоне ночного неба. Боковые ризалиты, отстоящие от чугунной ограды всего на три-четыре метра, были погружены в темноту – ни единого огонька в окнах, над центральным входом в глубине внутреннего двора неярко светил фонарь. Особняк выглядел практически нежилым, и все-таки он точно знал, что Кристина поселилась в этом доме. Рауль не был близко знаком с покойным Александром де Шабрие и никогда не наносил ему визитов. Он смутно представлял, кому может сейчас принадлежать бывшая собственность неудачливого дуэлянта. Судя по раздобытым мэтром Вирмо сведениям, хозяином был новый граф де Ларенкур – последний представитель рода, но кто он и где, оставалось полнейшей загадкой. В обществе граф не появлялся. Скорее всего, это был какой-нибудь далекий от столичной жизни провинциал, на которого внезапно свалилось негаданное счастье получить наследство и титул, не знающий, как выгодно распорядиться недвижимостью, и плохо разбирающийся в ценах на жилье в Париже.
 Во что бы то ни стало поговорить с Кристиной наедине, без напыщенного и самоуверенного адвоката, стало почти навязчивой идеей Рауля. На состоявшейся в конторе мэтра Нортуа встрече она держалась холодно и отчужденно, говорила мало и, очевидно, не желала ничего слышать о примирении. Никакие аргументы не производили на Кристину ни малейшего впечатления: извинения и угрозы она принимала с совершенно необъяснимым равнодушием. Казалось, ее совершенно не пугала перспектива остаться без средств к существованию:
– Прости, Рауль, ты путаешь меня с мадемуазель Минош: твои деньги интересовали меня в последнюю очередь. Но, кажется, ты позабыл об этом.
В скромном нежно-кремовом платье она была так же красива и свежа, как и два с половиной года назад, когда он добивался ее в отчаянной борьбе с таинственным соперником. При взгляде на ее идеальную фигуру, светящееся удивительным внутренним теплом лицо и бездонные загадочные глаза Рауль вновь почувствовал угасшее, было, желание. Что заставило его пренебрегать ею? Потерять сокровище, увлекшись блестящей подделкой – какое наваждение застлало ему глаза? Теперь при воспоминании о Жаклин виконт де Шаньи испытывал лишь неприятное чувство гадливости: как он мог общаться с этой вульгарной и, в сущности, недалекой женщиной? Женившись, он перестал замечать и ценить индивидуальность бывшей примадонны Гранд Опера, забыл о том, что у Кристины было собственное мнение, и она не так уж стремилась стать виконтессой де Шаньи. Напоминание оказалось неожиданным и жестоким ударом – твердость намерения Кристины не оставляла сомнений. Уход из дома не был сумбурным порывом обманутой супруги, на что он в тайне надеялся.
– И что же ты собираешься делать? – обескуражено спросил Рауль.
– Вы не обязаны отвечать на этот вопрос, мадам, – предостерегающим тоном заметил адвокат.
– Ничего, мэтр, я отвечу. У меня есть образование и профессия. Сейчас я обучаю игре на рояле, у меня три ученицы. А после развода, вероятно, вернусь на сцену. Тебя это удивляет? Поверь, я не буду жалеть ни о положении в обществе, ни о годах, проведенных в четырех стенах твоего дома: быть его декоративным украшением – не самая завидная участь.
– Понятно, – сквозь зубы процедил виконт.
– Имейте в виду, мадам де Шаньи, что ваша позиция заставляет усомниться в вашем здравом смысле. Никто не поверит, что разумная женщина так легко отказывается от благ своего блестящего положения, – вступил в разговор мэтр Вирмо. – Вы ведь долгое время находились под наблюдением психиатра, не так ли?
– Мадам де Шаньи долгое время общалась с близкой подругой, – парировал Мишель Нортуа. – Вызванная невозможностью заниматься любимым делом депрессия совсем не признак умственного расстройства, мэтр.
– Что же, мэтр, надеюсь, вы сумеете это доказать, – чуть поклонился адвокат виконта.
– Не сомневайтесь, мэтр Вирмо. Я бы не советовал вам развивать эту линию в суде, она бесперспективна, – холодно заметил Нортуа. – На сегодня, я полагаю, встреча окончена. Моя клиентка не отзовет иска о разводе.
Ответы Мишеля дали возможность Кристине взять себя в руки: заявление Вирмо едва не лишило ее самообладания.
– Прекрасно. Я бы только хотел напомнить мадам, что воспитание наследника рода де Шаньи суд не доверит театральной артистке, – выложил напоследок последний аргумент мэтр Вирмо.
Кристина заметно побледнела и бросила умоляющий взгляд на Нортуа.
– Возможно. Однако, как вам известно, существует прецедент дела де Кариньяк против де Кариньяка, уважаемый коллега, – ничуть не смутившись, ответил Мишель.
– Барон де Кариньяк находился под следствием по обвинению в убийстве, коллега. И только это решило вопрос в пользу его супруги, – Вирмо нахмурил почти сросшиеся на переносице брови, он знал, что выступать противником мэтра Нортуа чрезвычайно тяжело.
– Барона оправдали, но решения об опеке над сыном де Кариньяков суд не изменил. Впредь я бы попросил вас воздержаться от давления на мадам де Шаньи. Всего хорошего, господа.
Рауль был крайне зол на своего адвоката, на его взгляд, тот повел себя слишком прямолинейно и тем испортил дело, но отказываться от его услуг не спешил. Разузнав о том, где живет Кристина, виконт решил действовать по-другому.
Привратником дома служил мрачного вида детина огромного роста с квадратными челюстями и кулаками молотобойца. Когда Рауль попытался нанести визит Кристине днем, тот даже не удосужился доложить, заявив, что мадам никого не принимает, и на этот счет у него имеются строгие указания. Подкупить этого цербера виконту не удалось: привратник, скривившись, покачал головой – пятьдесят франков он, вероятно, посчитал недостаточной суммой, чтобы рисковать местом. А предложить тому больше, Рауль счел ниже своего достоинства: не хватало еще торговаться со всяким сбродом.
Теперь виконт нерешительно бродил вдоль фасада бывшего особняка де Шабрие, раздумывая, как бы незаметно проникнуть внутрь ограды и попасть в дом. Не хотелось бы переполошить слуг, которые вполне могли вызвать полицию, но и бесконечно слоняться по улице было небезопасно. Рауль остановился как можно дальше от уличного фонаря и внимательно присмотрелся к кованной чугунной ограде: преодолеть препятствие молодому неслабому мужчине было не так и сложно. Он оглянулся по сторонам, и, убедившись, что бульвар Опиталь пуст – время далеко перевалило за полночь, – взялся обеими руками за решетку.

* * *

– Еще немного, мой ангел, несколько штрихов, и закончим на сегодня.
Эрик не мог удержаться, чтобы не взять в руки кисть: двадцатилетняя женщина, чей образ он стремился воплотить в холсте, разительно отличалась от неопытной наивной девочки, которую он рисовал когда-то. И в то же время, это была она – повзрослевшая, с более выраженным характером, но столь же ослепительная и пленяющая очарованием молодости и красоты.
За эти несколько дней, они узнали друг о друге так много, и все равно не переставали удивляться и открывать новые грани характеров и талантов. Лебер, наконец-то, рассказал Кристине трагическую историю Духа Оперы. Вот кто на самом деле вызывал смешанную с ужасом острую жалость – несчастный полубезумный изгой, – с которым и перепутала его гениального покровителя Франсуаза Жири. Впрочем, обижаться на руководительницу балетной труппы было бессмысленно – Эрик сам постарался ввести мадам в заблуждение, и все ее действия, конечно же, были продиктованы заботой о благе мадемуазель Дае.
Бывший Призрак Оперы не скрыл от Кристины, что, по всей вероятности, она обязана спасением случайному вмешательству Рауля: архитектор недооценил дьявольскую изобретательность и силу ненависти Дени. Правда, из всей этой истории бывшая солистка Гранд Опера сделала свой, однозначный и не подлежащий сомнению вывод – нет более благородного, великодушного и самоотверженного человека, чем ее любимый.
Но и Кристина сумела потрясти Эрика до глубины души, когда, стесняясь и краснея, как впервые вышедшая на сцену юная хористка, показала ему собственную вышивку – портрет Дон Жуана на сцене Гранд Опера. Жюли приобщила выросшую без матери компаньонку к древнему искусству, которым славились благородные французские дамы, еще в эпоху Средневековья украшавшие штандарты своих супругов и церковные покровы золотым и лазоревым шитьем, жемчугом и бисером. К счастью, Раулю никогда не приходило в голову обшаривать комнату жены, где Кристина благополучно прятала обручальное кольцо и вышитые портреты Ангела Музыки. Ее другие работы – безобидные узоры и пейзажи – не вызвали у виконта де Шаньи никакой особой реакции, ни положительной, ни отрицательной: он лишь порадовался втайне тому, что увлекшись вышивкой, Кристина нашла себе занятие, отодвинувшее, как ему казалось, на задний план навязчивое стремление часами играть музыку проклятого чудовища. Благотворное влияние мадам Арвиль на настроение и образ жизни бывшей певицы вполне его устраивало.
Эрик с нескрываемым восхищением рассматривал тонкую, кропотливую работу:
– Кристина, ангел мой! Где ты скрывала свой талант? Какой глазомер и чувство цвета! Ты никогда не училась живописи, законам перспективы и анатомии человека… Настоящий самородок!
– Тебе, правда, нравится? Ты не шутишь?
– Ни в малейшей степени, – мягко улыбнулся он. – Ты – чудо, мой ангел. Я совершенно не представляю, как тебе удалось передать в таком материале мою сумасшедшую страсть. Неужели я так выглядел со стороны?
– Не знаю, получилось ли у меня… Знаешь, когда ты вышел вслед за несчастным Пьянджи, наверное, не только у меня, но и у всего зала сложилось впечатление, что за тобой не страшно пойти даже в Ад. Об этом еще говорили в свете, когда Рауль начал вывозить меня после свадьбы. Боже мой, как больно и горько мне было слышать тогда о тебе и понимать, что я тебя потеряла!..
Кристина прильнула к его груди и порывисто обняла:
– Ты даже не представляешь, каким красивым ты был для меня. Ничуть не хуже, чем сейчас…
– Кристина, любовь моя, прости мою глупую гордость. Я не мог себе представить, что этот человек способен на такую низость.
Она все же решилась рассказать Эрику, каким образом стала «женой» де Шаньи за месяц до официального бракосочетания. Гнев его был страшен, Кристина испугалась, что Лебер выскочит из дома, найдет Рауля и разорвет его голыми руками. Но исказившая в первый момент его лицо гримаса отвращения, возмущения и ненависти вскоре сменилась выражением глубокого презрения, только в глазах горел мрачный огонь, не предвещавший виконту хорошей жизни.
– Не волнуйся, мой ангел, – прочтя ее мысли, успокоил он, – я не собираюсь убивать… этого человека. Есть другие способы заставить его заплатить по счетам.
С того дня Эрик называл виконта де Шаньи исключительно «этот человек», произнося слова с непередаваемой интонацией так, словно размазывал по стене склизкую омерзительную тварь.

* * *

Ему показалось, будто он схватился за куст крапивы, более подходящего сравнения испытанному ощущению резкой пронизывающей боли у Рауля не нашлось. Он разжал ладони и отшатнулся назад. Когда они с Филиппом мальчишками дрались на поросшем зловредным растением запущенном заднем дворе старинного замка де Шаньи, Раулю не раз доводилось обжигаться крапивой. Нет, это было что-то другое: его однозначно встряхнуло так, что сердце едва не перестало биться, а волоски на руках и груди – он почувствовал это – под рубашкой встали дыбом.
Виконт с трудом перевел дыхание. Желания еще раз прикоснуться к коварной решетке он не испытывал. Напуганный и растерянный он вернулся к своему экипажу, который оставил на соседней улице, и буркнул кучеру ехать домой. Дорогой Рауль ломал голову над странным происшествием, но так ни до чего и не додумался: таинственный, погруженный в темноту и защищенный какой-то опасной мистической силой дом вызывал в глубине его сознания некие смутные ассоциации, сформулировать которые более или менее ясно пока не удавалось.
Лишь проснувшись на следующее утро, виконт с ужасом понял, что дом де Шабрие отчего-то напоминает ему кошмарное подземелье Гранд Опера – то же ощущение угрозы и беспомощности. Может быть, там и правда обитает призрак покойного хозяина? Рауль с усилием отогнал от себя дурацкую мысль: так и с ума сойти недолго.
В дверь спальни робко постучали.
– Войдите, – излишне резким, чуть не взвизгнувшим голосом откликнулся де Шаньи.
– Прошу прощения, ваше сиятельство, – Поль, согнувшись в полупоклоне, протиснулся в неширокую щель приоткрытой двери, – вам срочный пакет из Дворца Правосудия.

* * *

Дверь директорского кабинета широко, по-хозяйски, распахнулась, и на пороге возник Ришар Фирмен, он был одет в белый летний костюм, на мощной шее красовался цветной желто-зеленый галстук:
– Жиль, Бога ради, что случилось? Вы просили меня срочно приехать…
– Добрый день, Ришар. Я не счел возможным объяснить вам причину моей просьбы в короткой записке. Ничего плохого не произошло, напротив. Взгляните.
Андрэ встал из-за стола навстречу компаньону, в руке он держал небольшой листок бумаги, в котором наметанный глаз Фирмена с одного взгляда признал денежный чек. Финансовый директор взял протянутый документ и взглянул на вписанную в соответствующую графу бланка сумму:
– Пятьдесят тысяч франков.
– Я подумал, что вас это дело касается самым непосредственным образом, Ришар, – довольно улыбнулся месье Андрэ.
Он снова опустился в только что оставленное кресло, Фирмен облегченно вздохнул и последовал его примеру, заняв свое обычное место. Жара стояла одуряющая, театр почти пустовал, поэтому директора появлялись во вверенной их заботам Опере не чаще двух раз в неделю – после, наконец-то, удачного сезона можно было позволить себе немного отдохнуть.
– И что означает этот чек, дорогой партнер?
– Колесо Фортуны вновь повернулось в нашу сторону, друг мой. Некий граф.., – Андрэ сверился с лежащим перед ним распечатанным письмом, – ммм… граф Луи де Ларенкур изъявил желание оказывать свое высокое покровительство нашему театру. Прочтите сами, он собирается ежемесячно выписывать нам такие же симпатичные чеки.
Поклонник Бетховена подтолкнул лист почтовой бумаги и тот плавно заскользил по полированной столешнице к Фирмену. Андрэ достал сигару и прикурил.
– Очень кстати, это хоть как-то поможет нам компенсировать затраты, – ответил тот, пробегая глазами по строчкам.
Письмо было написано четким канцелярским без излишеств почерком, по-видимому, секретарем, поставленная другой рукой изящная подпись с завитками и энергичным росчерком, очевидно, принадлежала графу.
– Приятно иметь дело с великодушным человеком: сначала деньги – потом знакомство, – былая тревога окончательно испарилась, настроение резко улучшилось, глаза Фирмена радостно заблестели. – Судя по всему, граф намерен представиться в следующем месяце.
– Единственное, что вызывает у меня некоторое беспокойство, Ришар: что за человек этот граф? За последние годы мы неплохо узнали высшее общество, но о графе де… Ларенкуре я слышу первый раз. Начнет вмешиваться, диктовать свое мнение. Может, он туг на оба уха и не отличит фа диез большой октавы от ре бимоль второй, – внезапно впал в меланхолическую задумчивость Андрэ.
– Ах, оставьте, Жиль, – махнул рукой второй администратор и тоже потянулся за сигарой. – Пусть лучше будет старым и глухим брюзгой, чем молодым и самоуверенным болваном. Вы не слыхали, что случилось с виконтом де Шаньи?
– Нет. А что такое? – живо поинтересовался Жиль.
– Клонье обчистил его и собирался удрать с деньгами. Его поймали уже на вокзале. Кроме того, их компания погрязла во взяточничестве, – Фирмен криво усмехнулся, – и воровстве. Обоих сначала отправили в Консьержери, но потом виконта отпустили под честное слово. Будет громкий процесс.
– Как это я пропустил такую новость? – удивился Андрэ.
– Все произошло вчера. Газетчики, как ни странно, еще не разнюхали, а мне рассказал Дидье Маритен. Вы помните его?
Жиль кивнул и выпустил витиеватое облачко табачного дыма. Когда-то они продавали хозяину сталеплавильного предприятия железный лом.
– Маритен поставлял Арману Клонье водопроводные трубы и теперь трясется как молодой каштан на ноябрьском ветру, – не без злорадства сказал Фирмен: на его взгляд, промышленник отличался излишней прижимистостью и мелочностью.
– За какое дело не возьмись, везде риск, – глубокомысленно заметил Андрэ. – Но лучше уж потерять часть денег, чем оказаться за решеткой. По крайней мере, мы всегда старались избегать явных конфликтов с правосудием.
Он нажал на звонок и распорядился принести прохладительного.
– Вы уже обсудили репертуар следующего сезона с маэстро Райером? – сменил тему разговора Фирмен.
– В общих чертах. Очень надеюсь, что месье Лебер успеет закончить к осени свою новую оперу. Публика его обожает.


Глава XII

Прибывшую поездом из Гавра Жюли, встретил на вокзале мэтр Нортуа. Мадам Арвиль с удовольствием познакомила брата со спутником, с которым они так и ехали всю дорогу вместе. Месье Лефевр развлекал супругу психиатра рассказами о своих путешествиях – почти за три года удалившийся от дел директор Гранд Опера успел изрядно поколесить по свету. Еще на пароходе Жюли удалось осторожно навести разговор на интересующую ее тему о Призраке Оперы: было чрезвычайно любопытно узнать, что думает об Эрике человек, которому первому из руководителей Оперы пришлось иметь дело с великим мистификатором. Возможно, в любом другом случае Эдмон постарался бы уйти от подобного разговора, но противостоять очаровательной улыбке мадам Арвиль и ее хитро сформулированным вопросам оказалось трудно.
– Странная личность, мадам, но, безусловно, выдающаяся, – Эдмон на минуту задумался, вспоминая давние события. – Надеюсь, вы не решите, что мне самое место в клинике вашего супруга.
– Ну, что вы, месье Лефевр! Весь Париж уверен, что Призрак Оперы существовал, – заверила бывшего директора Жюли.
– Да, после того, что он учинил в Опере… О трагедии в Гранд Опера писали даже бразильские газеты. Не понимаю. Вы не поверите, но Призрак искренне заботился о театре. С другой стороны, наверное, этот человек был не совсем психически нормален.
– Вы думаете? А знаете, месье Лефевр, официальное расследование пришло к выводу, что Оперу сжег вовсе не Призрак.
Жюли рассказала Лефевру неизвестные ему подробности происшествия – те, о которых мог знать любой парижанин – и полицейскую версию результатов дознания. В ответ разоткровенничавшийся Эдмон поведал любопытной мадам о том, с чьей подачи он решился на сотрудничество с опасным консультантом, и как управлял Оперой ее таинственный негласный хозяин.
– Вы сочтете меня слабым человеком, мадам Арвиль. Увы, это правда. И все же я не жалею о том, что позволял ему распоряжаться делами. Сегодня ветрено, не желаете выпить бокал вина?

Любезно простившись на вокзале с месье Лефевром, брат и сестра сели в карету, куда носильщики погрузили багаж мадам Арвиль, и поехали в загородный дом профессорской четы. Осведомившись о здоровье Мадлен и племянников, Жюли спросила:
– Как продвигается дело о разводе, Мишель? Я беспокоюсь о Кристине.
– Нет никаких причин переживать об исходе дела, малышка. Я даже думаю, что ты напрасно побеспокоилась. Эрик разыгрывает ситуацию как по нотам: последнего удара виконту де Шаньи просто не выдержать, – Нортуа покачал головой и поправил чуть сползшие с переносицы очки. – Я так понимаю, что ты посвящена в сумасбродства Лебера даже больше меня. Скажу тебе честно, когда он выложил мне историю Призрака Оперы, я за голову схватился. А теперь он буквально уничтожает виконта. Не знаю, почему, но в последнее время я чувствую какую-то смутную тревогу. Эрик стал слишком уверен в себе. Впрочем, лучше ты сама составишь мнение о нем. Завтра вечером мы как обычно собираемся у нас. Обязательно приезжай, все будут рады видеть тебя.
– Обязательно буду. Днем я навещу Кристину, а вечером – к тебе.
Слова Мишеля заставили Жюли серьезно задуматься: предчувствиям брата она привыкла доверять.

* * *

Несколько часов, проведенных в узкой полутемной камере с затхлым, пропитанным запахом выделений человеческих тел воздухом, стали настоящим потрясением. Вернувшись домой, Рауль больше часа провел в ванной, но ощущение налипших нечистот не исчезало. Нет, грязь была не внешней, она проникла в душу. При одной мысли о том, что Арман Клонье, которого он считал своим наставником в делах, почти другом, не только разорил его, но и покрыл имя де Шаньи позором, втянув в жульнические махинации, к горлу подкатывала тошнота, и начинало ломить виски. Безжалостный конкурент Луи Лебер, похоже, спас Рауля от того, чтобы Клонье и вовсе не пустил виконта по миру. Благодаря заявлению знаменитого архитектора о предложенной ему Арманом подозрительной сделке во Дворце Правосудия заинтересовались личностью Клонье и успели задержать нечистого на руку предпринимателя. Оказавшиеся при нем деньги теперь пойдут на покрытие исков и штрафов, но если бы партнер успел сбежать, Раулю пришлось бы продать не только дом, но и последнюю рубашку. К своему полнейшему изумлению, виконт узнал, что приглашенный помощником прокурора в качестве консультанта и технического эксперта Лебер поручился за него и способствовал освобождению из-под ареста без залога.
Если скандал с фальшивыми бриллиантами Жаклин вызвал у Рауля крайнюю досаду и раздражение, а уход Кристины – разочарование и боль, теперь он был просто раздавлен. Неподвижно сидя в кресле, он в состоянии полного душевного оцепенения бессмысленно смотрел в открытое, выходящее в парк окно своей спальни. Не возникало даже желания залить отчаяние коньяком. Он отказался разговаривать со своим адвокатом, хотя с точки зрения здравого смысла встреча с мэтром Вирмо была необходима сейчас как никогда. Только теперь он вдруг осознал, насколько одиноким и никчемным является человек, которого бросает жена, и в трудную минуту поддержку которому за неимением настоящих друзей оказывает враг. Кто он – виконт Рауль Лоран де Шаньи? Почему так сложилась его жизнь? Чего он хотел от нее и что получил? Результаты внутренней инвентаризации представлялись печальными: ни любви, ни дружбы, ни успешного дела, ни честного имени – все пошло прахом. Не за что зацепиться, незачем жить… И все же ему еще нет тридцати. Разве поздно начать все сначала? Отказаться от прошлого и уехать куда-нибудь в Тунис, Алжир или другую колонию. Только бы вынести этот мучительный позор.
Он упорно гнал от себя мысль о возможном исходе судебного разбирательства: вновь оказаться в тюрьме и не на один день, а на три-четыре года… Лучше пустить себе пулю в лоб.

* * *

Дом, адрес которого дал сестре мэтр Нортуа, выглядел несколько старомодно и немного запущенно, его внутреннее убранство свидетельствовало о немалом достатке и хорошем вкусе хозяев, но, видимо, не обновлялось с середины века. Жюли была удивлена, узнав, что особняк принадлежит архитектору. По-видимому, он пока намеренно не предпринимал в нем никаких отделочных работ и технических усовершенствований – разыгрывал ситуацию по нотам, как сказал Мишель.
Часы на беломраморной каминной полке показывали без пяти минут четыре часа пополудни, а разговору встретившихся после почти пятимесячной разлуки подруг не было видно конца. Жюли была поражена, как вырос малыш Анри – он уже начал делать первые самостоятельные шаги на крепких резвых ножках, но, пройдя метр-другой, опускался на четвереньки и полз к интересующей его цели с завидной скоростью – так было быстрее.
– Ты их уже познакомила? – спросила Жюли, имея в виду Анри и Эрика, когда дамы покинули детскую и вернулись в белую гостиную.
– Да. Они отлично ладят. Мне кажется, Эрик любит детей.
– Анри все больше становится похожим на Рауля, – задумчиво заметила мадам Арвиль.
– Эрика это не смущает, правда.
– Что же, прекрасно.
Жюли не стала ничего говорить Кристине о своих сомнениях: возможно, Лебер действительно искренен, и в будущем между отчимом и пасынком не возникнет конфликта. Супруга психиатра не могла не признать, что никогда не видела подругу такой не просто счастливой, но ошеломительно прекрасной. Кристина расцвела, словно солнцелюбивый цветок, прежде прозябавший в тени и вдруг получивший доступ к потоку тепла и света. И, тем не менее, ее, как и Мишеля, охватило некое неопределенное беспокойство. Когда женщина настолько увлечена мужчиной, а попросту говоря, влюблена до слепоты так, что не видит в любимом ни единого недостатка, это может грозить жестокими разочарованиями. Кристина говорила о своем Ангеле с нескрываемым восторгом и обожанием, все ее помыслы были лишь о том моменте, когда она, наконец, станет свободной от навязанного виконтом де Шаньи брака и сможет выйти замуж за Луи Лебера.
– Кристина, тебе не кажется, что Эрик… несколько деспотичен? – решила задать прямой вопрос Жюли.
– Деспотичен? Что ты хочешь сказать, Жюли? – искренне удивилась та.
– Он спрашивает тебя о твоих планах, желаниях, о твоем мнении?
– Всегда. Неужели ты думаешь, что он стремится контролировать каждый мой шаг? – Кристина покачала головой, на ее губах играла мечтательная улыбка. – Мы даже иногда спорим. По-моему, он радуется, когда я с ним в чем-то не соглашаюсь.
После такого заявления мадам Арвиль осталось лишь мысленно пожать плечами и, обуздав свое неуемное любопытство и умерив профессиональную проницательность, радоваться встрече с подругой в ожидании традиционного вечера в доме адвоката Нортуа.

* * *

Уже три дня, а точнее, три ночи Эрик не появлялся в доме на бульваре Опиталь. Кристине он отправил записку – двенадцатилетний сын лакея Жана служил своего рода «почтальоном», он относил послания месье Луи и передавал их через своего старшего брата-привратника, – в которой, сославшись на обилие важных и срочных дел, просил не беспокоиться и не ждать его некоторое время. Кристина ответила, что в таком случае она примет приглашение Жюли и они с Анри погостят у нее загородом. Прочитав ответное письмо, Лебер вздохнул с облегчением: он очень боялся обидеть любимую, но ему было просто необходимо побыть одному.
Нет, он не лгал Кристине – дел, и правда, хватало, – однако главная причина крылась в нем самом. С ним что-то происходило, и он не мог понять, что. Написанная более чем на половину партитура новой оперы уже почти месяц не двигалась дальше. Лебер семь раз возвращал Равелю на переработку третий акт «Галатеи», и все равно не слышал звучания финала. Текст не вдохновлял его, идея казалась пресной, а уже созданная музыка – слащавой и фальшивой.
Эрик легко пробежал пальцами по клавишам органа, вслушался в победные аккорды бравурной музыки его торжествующей любви и резко оборвал мелодию. Он протянул руку и нажал на вмонтированный в подставку пюпитра электрический звонок.
– Жан, – Лебер обернулся к вошедшему слуге, – будьте добры, пошлите Гастона разжечь камин в моем кабинете.
– Камин, месье Луи?
Его удивление было вполне оправданным – в начале августа подобный приказ хозяина кому угодно показался бы странным.
– Да, Жан, вы не ослышались, – ровным и каким-то бесцветным тоном подтвердил распоряжение Эрик.
– Будет исполнено, месье Луи.
Было очевидно, что настроение у господина Лебера не просто плохое – таким усталым и опустошенным Жан его видел впервые. В потухших глазах не плясали искры, плотно сжатые губы вытянулись в прямую линию, на лбу проступили две продольные морщины.
Неподвижно просидев еще четверть часа за клавиром, Эрик забрал партитуру двух актов «Галатеи» и, поднявшись по лестнице на галерею, прошел в кабинет.
Настежь распахнутые окна не спасали от летнего зноя, потрескивающий в камине огонь казался несвоевременной и оттого тревожной деталью интерьера. Лебер передвинул одно из кресел, поставив его совсем близко к камину, и тяжело опустился в него.
– Прости, Рене, ты опубликуешь прекрасную поэму…
Первые листы из толстой пачки полетели в огонь, за ними порциями следовали остальные. Эрик нагнулся, взял кочергу и начал поворачивать плохо занимавшуюся бумагу, помогая пламени уничтожать собственное творение. Он слышал свою умирающую музыку, она все еще присутствовала в его сознании.
Тонкие струйки пота стекали по вискам, но композитор как будто не замечал этого, как и медленно улетучивающегося запаха паленой бумаги. Ощущение тупой боли в груди постепенно сменилось облегчением, словно он исполнил тяжелую, но необходимую обязанность.

* * *

Первые тяжелые капли сентябрьского дождя оставляли черные следы на пыльной мостовой. Кристина, вышедшая из ворот Дворца Правосудия в сопровождении мэтра Нортуа, ускорила шаг, торопясь добраться до стоящей на противоположной стороне площади кареты. Мишель проводил подопечную к экипажу:
– Что же, мадам. Позвольте вас поздравить! В течение недели я оформлю все необходимые бумаги и передам их Эрику. Или вы предпочитаете, чтобы я привез их лично вам?
– Благодарю вас, мэтр. Я никогда не забуду того, что вы для меня сделали, – Кристина подарила адвокату искреннюю улыбку. – Но зачем же беспокоиться? Я сама заеду за документами к вам в контору. Только назначьте мне время.
– Хорошо, – кивнул адвокат. – Буду ждать вас в следующий вторник в одиннадцать. Вам удобно?
– Да.
Мишель помог даме сесть в карету и быстро пересек площадь обратно: его еще ждали дела. Кристина откинулась на мягкую спинку сидения и вздохнула: она была свободна. Более того, Рауль практически без борьбы уступил ей право опекунства над Анри. Но в душе она не ощущала того ликования, которое должна была бы испытывать.
Последняя встреча с теперь уже бывшим мужем произвела на виконтессу де Шаньи тягостное впечатление. Рауль заметно похудел и осунулся, ей показалось, что его волосы поредели, а цвет лица приобрел сероватый оттенок. Из головы не выходили его слова. Когда решение было оглашено, виконт подошел к ней и, уставившись взглядом на носки своих до блеска начищенных туфель, негромко, но отчетливо произнес:
– Ты добилась своего. Теперь мне незачем жить. Если меня осудят, я покончу с собой. Пусть моя смерть останется на твоей совести, Кристина. Когда-нибудь ты расскажешь Анри, как убила его отца.
Он резко развернулся и отошел, не глядя на хватающую ртом воздух женщину. Минуту она приходила в себя. Неужели он действительно сделает это? И как она должна будет смотреть в глаза сыну? Увидев, приближающегося адвоката, она кое-как взяла себя в руки. Но, оказавшись одна в карете, не смогла сдержаться и разрыдалась.

* * *

Дождь стучал по крыше кареты все громче и настойчивее, словно припозднившийся гуляка, непременно желающий попасть в уже закрытое заведение. Экипаж, за которым он приказал следовать кучеру, пересек Сену, миновал набережную Турнель и набережную Сен-Бернар и, свернув на бульвар Опиталь, неожиданно остановился у Аустерлицкого вокзала. Дом де Шабрие находится почти у площади Италии, зачем Кристине задерживаться у вокзала? Рауль припал к окну своей кареты, по стеклу потоком текла вода, делая окружающее размытым и нечетким. Он не смог бы ответить на вопрос, что побудило его поехать следом за бывшей женой, и чего он хочет от чужой теперь женщины. Возможно, ему просто не хотелось возвращаться в окончательно и бесповоротно опустевший особняк де Шаньи.
Прошло пять, десять минут, Кристина не покидала экипажа. Должно быть, она кого-то ждала. Кто же должен прибыть в Париж сегодня, в день их официального развода и зачем? Рауль пытался сообразить, какие поезда могут приходить в среду около трех часов пополудни. Хотя он довольно часто ездил по стране по делам компании, расписание движения поездов никогда не задерживалось надолго в его памяти. В душе Рауля зашевелились смутные подозрения: все эти месяцы Кристина держалась слишком уверенно для женщины, могущей рассчитывать лишь на поддержку немногочисленных, хотя и компетентных в определенных областях друзей. Кажется, он был слишком занят другими проблемами, чтобы всерьез задуматься на эту тему.
К его удивлению, простояв четверть часа, карета Кристины тронулась, разбрызгивая лужи, развернулась и покатила в обратном направлении. Получивший приказ ехать следом за указанным экипажем кучер виконта, повторил маневр. Теперь они переправились на другой берег реки по Аустерлицкому мосту, дальше маршрут пролегал по набережной Генриха IV, набережной и улице Лувра, затем, свернув на улицу Сент-Оноре и проехав ее, они оказались в начале бульвара Оперы. Только теперь он понял, что Кристина, скорее всего, направляется в Гранд Опера.

* * *

Несмотря на то, что необходимости доказывать психическую полноценность Кристины в ходе бракоразводного процесса не возникло, возвращение Жюли пришлось как нельзя более кстати. Прежде проводившая почти целые дни в «арендованном» доме мадам де Шаньи стала чаще выезжать в сопровождении подруги. Из-за двойного скандала круг знакомств Кристины резко сократился, раз в неделю она бывала у графини де Рондель, но Виктория оказалась единственной дамой высшего света, не побоявшейся в сложившихся обстоятельствах открыто поддерживать отношения с виконтессой де Шаньи. Однако, не будучи в курсе отношений подруги с маэстро Лебером, мадам де Рондель так или иначе пыталась «образумить» Кристину и уговорить ее помириться с мужем вплоть до ареста Клонье и де Шаньи по обвинению в мошенничестве. Тут уже и Виктории оставалось только вздыхать и сочувствовать. К тому же, при всей теплоте их дружбы, Кристина никак не могла поделиться с супругой муниципального советника своими новыми проблемами и переживаниями.
– Я не понимаю, Жюли… не понимаю, что происходит. Сначала он почему-то стал мрачным и каким-то подавленным, хотя и пытался скрывать от меня свое дурное настроение. Потом пропал на несколько дней, а теперь появляется два раза в неделю. Не могу сказать, что его отношение ко мне резко переменилось: Эрик так же нежен и каждый раз говорит, что любит меня больше жизни. Но, мне кажется, что находясь рядом со мной, он в то же время отсутствует… Не знаю, как объяснить… его мысли где-то далеко, а в глазах появился странный блеск, скорее даже свет… не такой, как раньше.
Подруги гуляли по аллеям Люксембургского сада, оставив Анри с няней и горничной на одной из скамей. Конец августа в этом году оказался не слишком жарким, на деревьях уже появились первые желтые листья, яркое синее небо дышало покоем и умиротворением.
Мадам Арвиль ответила не сразу, тщательно подбирая слова, она думала, что ей сказать подруге. Да, месье Этери Луи Лебер производил на людей сильное впечатление, в нем мало что оставалось от того скромного, стеснительного и милого, несмотря на внешнее уродство, подростка, каким запомнила его когда-то маленькая Жюли. Волевой, уверенный в себе и властный человек, блестящий расчетливый ум, признанный разносторонний талант. Небольшой, оставшийся на щеке дефект, похоже, делал его внешность еще более привлекательной для женщин. Жюли была уверена, что Женевьева де Муль давно искусала бы себе локти, если бы была в состоянии до них дотянуться. У маэстро наверняка не было недостатка в восторженных поклонницах. Еще ничего не зная об унаследованном им графском титуле, месье Лебера настойчиво обхаживали матери незамужних девиц из самых знатных семейств. Некоторые даже зачастили в дом мэтра Нортуа, как видно, рассчитывая на помощь Мадлен в осуществлении своих недвусмысленных матримониальных планов. Ничего удивительного – богатый и знаменитый холостяк многим представлялся одной из самых выгодных партий.
Все эти соображения, Жюли, разумеется, оставила при себе:
– Кристина, может быть, тебе следует поговорить с Эриком откровенно? Или же предпринять что-то самой. Я имею в виду твое желание вернуться на сцену. Стань независимой в своих решениях и поступках.
Мадам Арвиль понимала, что подает подруге опасный совет: предугадать реакцию привыкшего контролировать всех и вся Лебера на «самовольство» Кристины было сложно. Но если Эрик действительно охладел к ней, другого пути у бывшей примадонны не было.