Виктор Коростелев Перевоспитание

ПЕРЕВОСПИТАНИЕ

Так же часто, как и в детство, мыслен­но я окунаюсь в свою армейскую юность. Мужество и честь, честность и бескорыстие, романтика, радость удач и соль поражений, моя судьба и мое проклятие, мое счастье и мое горе, моя любовь и моя ненависть - моя армия. Она - мое все!

Вот несколько картинок из той жизни.


Всем известно, что в армии не любят и презирают московских (да и других) штаб­ных офицеров, щеголей, франтов, выско­чек и зазнаек. И почти каждый мечтает попасть служить в столицу (или крупный город). Мы служим в лесах, на точках, в песках - вдали от городов и деревень. Летом как-то остановил меня патруль на Тушинской (в Москву я приехал в команди­ровку). Долго мерили линейкой располо­жение звездочек, эмблем, значков на ки­теле, сделали вывод, что я не стрижен и мои туфли в пыли, и выписали мне "при­глашение".. "Приглашение" на военном языке означает записку о задержании, где на "фирменном" бланке, куда вписали мою фамилию, написано: "Комендант го­рода Москвы приказал Вам прибыть тог­да-то и туда-то. В случае неявки... и т.д.".

Вернувшись домой, доложил начальни­ку штаба полка о случившемся, получил нагоняй в дополнение к тому позору, что пережил, стоя у метро, когда прохожие оглядывались и даже останавливались посмотреть на мое задержание, будто поймали шпиона. Они-то не знают, что на каждое дежурство патрулю ставится "план", кого и сколько задержать, плюс еще рвение московских щеголей.

Я стал готовиться к поездке в коменда­туру: купил новые брюки, занял у ребят новый китель, пришил новые погоны, ку­пил новые туфли, подстригся чуть ли не наголо. В общем, начальник штаба, про­верив, сказал, что теперь я похож на кар­тинку из устава.

 

Раньше указанного времени я уже спешил к аэродрому Фрунзе, где размещалась ко­мендатура, боялся, что не найду ее и опоздаю. О последствиях старался не думать. Я заметил, что туда же спешили и другие опрятные офицеры. Собралось нас человек двадцать, от лейтенантов до май­оров. Построились на просторном плацу по ранжиру, не взирая на звания. Рядом со мной стоял майор, пожилой, с мешко­ватой фигурой, е массивных роговых оч­ках. Наверное, не кадровый, а из быв­ших студентов, и я мысленно окрестил его 'Студентом*.

Из здания комендатуры, не торопясь, вышел огромный детина с погонами май­ора. Тщательно подогнанная и отутюжен­ная форма на нем, видно, никогда не знала ненастной погоды. На холеном, бледном лице его резко контрастирова­ли огромные, как у Буденного, усы. На голове была самодельная, сшитая по за­казу фуражка с огромной, задранной верх тульей (в войсках их ношение кате­горически запрещено), которая еще больше усиливала гигант-ское впечатление от этого мо-нолита. На ногах его были тоже сшитые по заказу хромовые сапоги-бутылочки, в которых, как в зеркале, отражался плац. Все это смотрелось красиво, по-столич­ному, но было в вопиющем противоречии с уставами.

Неторопливо подойдя к строю, "Буденный" спокойно и презрительно спросил:

- Что, некому доложить?

Из строя вышел мой сосед "Студент*. Подав команду, доло­жил "Буденному" о прибытии "на­рушителей" формы одежды.

- Почему Вы докладываете, а не вон тот? - спросил зловещим голосом "Буденный", не подав команды "Вольно* и указывая на высокого майора в нашем строю. - Ведь он же выше Вас ростом.

Над строем повисла недоуменная тиши­на. На нас сразу стал давить груз какой-то своей неполноценности, ущербности, вины и ощущение какой-то нереальности происходящего.

"Буденный" долго и безразлично гово­рил нам о воинском долге, о любви к во­енной форме одежды, о воинской вежли­вости, о столице нашей родины, Москве, которых мы опозорили. Говоря, он проха­живался перед строем, скрипя сапогами. Время как бы остановилось на этом плацу.

Потом 'Буденный* стал излагать про­грамму нынешнего дня и нашего исправ­ления. Сначала осмотр внешнего вида, потом покаяние, потом строевая подго­товка. Осмотр длился долго и муторно, юмор и комизм уже не воспринимались адекватно. Несмотря на тщательную под­готовку каждого к этой поездке, 'Буден­ный" обнаружил у всех поголовно 'вопи­ющие нарушения формы одежды и вызы­вающее неуважение к ней, к армии и к Москве*. Моя новая форма была призна­на "грязной" и 'не отглаженной*.

'Буденный* сразу невзлюбил "Студента" и потому уделил ему больше времени, чем другим. Он придирчиво осматривал и ощупывал всю форму майора, измерил линейкой все известные и неизвестные нам размеры, задавая свои бесконечные "по­чему". "Студент" аж зубами скрежетал от злости, но сдерживал себя и отвечал спо­койно, лишь голос его изменился. А 'Бу­денный*, словно не замечая пышущей яро­сти "Студента", монотонно спрашивал:

- А Вы, товарищ майор, награждены медалью «За безупречную службу 1 степени?»

- Так точно! - отвечал пунцовый "Сту­дент". Ему соврать "нет" и вопрос бы от­пал, но... А тут новый вопрос:

- А почему тогда у Вас две планки, а не три? - Вопрошал невозмутимый "Бу­денный". - Или Вы не уважаете награды Родины? — и так до бесконечности.

Наконец, осмотр закончился, "Буден­ный" дал нам время устранить выявлен­ные недостатки и перекурить. Строй об­легченно вздохнул, но "Буденный" про­должал, что курить на территории аэро­дрома запрещено. Можно было бы пе­рекурить за воротами, но там толпились патрули, а на них у нас уже была стой­кая аллергия. Курить всем сразу расхо­телось, а "Буденный" спокойно закурил прямо на плацу, щелкнув замысловатой зажигалкой, и не спеша пошел к комен­датуре. Весь строй, как бы мы ни были различными по званию, возрасту, вой­скам, единодушно проникся тихой нена­вистью к "Буденному".

- Нет, я все-таки спрошу его, почему он курит здесь, - горячился молодой лей­тенант, стоящий в центре своих товари­щей "по несчастью".

- Спроси, спроси, любопытный ты мой, - сказал высокий майор, - тут и оста­нешься.

После перерыва занятия продол жились. Учили уставы, сдавали "Бу­денному" зачеты, снова учили и снова сдавали. Я всегда хорошо знал уставы, учил перед поездкой сюда, здесь учил, а стану пе­ред "Буденным" - и все выле­тает из головы.

Потом опять плац, шагис­тика по кругу, тянули ногу па­раллельно земле и учились мягко с размаху опускать ее. Самое непри­ятное было в том, что рядом то и дело ходили сол­даты, нестрижен­ные, расстегну­тые, с опущенны­ми ремнями, в грязных сапогах, курили, останав­ливались и с усмешками наблюдали за нашими стараниями. Полюбопытство­вать приходили и другие офицеры из служб комендатуры, одетые так, что даже абсолютно слепой и неграмотный патруль должен был бы их немедленно арестовать.

А лейтенайт все-таки спросил "Буден­ного". Тот даже не удивился, не возму­тился, спокойно, с легкой ухмылочкой, он сказал, что здесь его работа, а делает он важное государственное дело - пе­ревоспитывает нас - и имеет право ку­рить здесь. И тут же пригласил лейте­нанта к себе в класс на дополнительные занятия.

Больше мы его не видели, и, когда вечером уезжали домой , его тоже не было.

Все когда-нибудь кончается. Закончился и этот кошмарный день. 'Буденный* дал нам документы, медленно читая с милии, как будто хотел каждого запо нить. Долго сочувствовал мне - гвардейцу, говорил, что он горд потому, что ему приходится перевоспитывать даже гвадейских офицеров и что теперь, благ даря его работе, нас не стыдно выпустить на улицы столицы нашей Родинь города-героя Москвы. Последние слова! он произнес с пафосом. Улыбаясь *Бу денному* и в душе проклиная и его, его 'контору", мы покинули парадный аэродром Фрунзе.

За тридцать лет службы, сталкиваясь с тысячами людей, приходилось попадать и в комические, и в трагические ситуации, и только чувство коллективизма, чувство локтя товарищей позволяли выходить из тех и других достойно.