Ты танцуешь сальсу...

Среди ночи Михал угрюмо шагал по пропахшему хлоркой больничному коридору. Он пугался своих шагов, так гулко отдавался под старинными высоченными потолками стук каблуков. Окна оставляли тяжёлые, неуместные полосы света. Отдаваясь по всем углам, стучала кровь в горле, и где-то над бровями. Из-за открытой двери в конце коридора, доносилось зловещее журчание. Вдруг – Михал вздрогнул – коридор разразился утробным нечеловеческим рыком, с переливами и завываниями. Это старые трубы требовали не то воды, не то ремонта. За дверью пряталась каморка с несколькими жестяными раковинами. В одной из них журчала вода ржавого цвета. Хмурясь, опустив глаза, Михал зашёл туда. В каморке было пусто.
-Ау-у… - позвал он.
В ответ послышалось шарканье, и в каморку вошла накрашенная женщина в голубом халате, шапочке и шлёпанцах.
-Здравствуй, Мишань.
-Здравствуйте.
-Да ты садись.
-Спасибо.
Михал сел на старенькую банкетку. Впервые за четыре года он испытывал страх, и он узнавал это ощущение. Ощущение беспомощности торчало ватным клубком в горле, сковывало движения, тормозило речь.
-Ну?!
-Что ну? Ужасно всё.
Михал вскинул брови.
-Ну не ужасно-ужасно.
Брови Михала сошлись на переносице.
-А кто она тебе, собственно?
-Долго объяснять – сказал Михал, и посмотрел куда-то мимо женщины.
-Ну так слушай. У девушки твоей… - женщина покосилась на Михала, затем на бланки, разбросанные на столе.
-Короче…
-Короче, милый, у неё разорвано всё, что только может быть разорвано. Всё что должно быть цело у нормальной женщины у неё уже не цело. Есть некоторый малюсенький шанс, что она сможет вести нормальную жизнь, но нужно как минимум полгода, и потом ещё год-другой постоянного наблюдения. Ну и денег уйма. И лучше всего не у нас – женщина показала пальцем куда-то себе за спину.
Михал подавленно уткнулся в пол. Женщина видела, как он зверел в считанные секунды. И так не слишком подвижное лицо застыло, налилось бронзой. От этого совсем, казалось, незнакомого лица повеяло опасностью. Опасностью, как по опыту знала женщина, почти неконтролируемой.
-Да, Михал, - женщина спокойно оглядела его – у неё в кармане было это.
На столе лежал лабораторный пакетик. В нём лежала его визитка и маленький пакетик с высушенной и нарубленной травой болотного цвета. Михал покрутил его в руках, принюхался, и выругался.
-Больше мы ничего не нашли. Об этом милиция пока не знает. Девушка просила тебе позвонить, и мы не стали им всё отдавать. Чтобы тебя не впутать. У тебя там что-то неладно с законом, насколько я знаю?
-Чушь!
-Правда?
-Да. Это было давно.
-Ну и отлично. Мы…
-Тс-с-с… - прошипел Михал. Его окаменевшее лицо напугало женщину. – Помолчи минутку.
Он покрутил в руках пакетик, и встал.
-Мне надо её видеть.
-Нет.
-Да.
-Михал!..
-Да!!!
-Нет, я сказала! Не раньше чем через три дня! Знаю я тебя, павиан бешеный – был бы нормальный человек, можно было бы говорить, а тебя, психа, я к ней не пущу. Приходи в четверг, посмотрим.
Михал прищурился и надел перчатки.
-Завтра в пять.
-Нет! – чуть не заплакала женщина.
-Пока.
Он вышел.

Припарковываясь у серого сталинского дома с щербатыми стенами, автомобиль соскользнул правым колесом с тротуара и царапнул соседнюю машину. Не выключая двигатель, Михал вышел, поднялся по широкой тёмной лестнице, и остановился перед резной дверью. Дверь открылась без звонка – она оказалась стальной, в несколько слоёв, обитой снаружи вагонкой. Женщина коротко кивнула и впустила Михала в квартиру. Торовский скинул туфли и, не раздеваясь, прошёл в одну из комнат. Комната была обставлена со вкусом и очень дорого. Там не было ничего лишнего, но каждый предмет был в своём роде произведением искусства.
Первым поднялся светловолосый парнишка, лет на пять моложе Торовского. Он протянул руку, расплывшись в дружелюбной улыбке. С первого взгляда Михал понял, что парень знает себе цену. Такое крепкое рукопожатие Михал встречал второй, если не первый раз в жизни, хотя парень не отличался атлетичностью.
-Здравствуй, Михалек – донеслось из-за окна. – Это мой братишка, Серёга.
Михал удивлённо вскинул брови. Он хорошо знал хозяев дома, но Сергея раньше не видел.
-По маме, – улыбнулся юноша.
С балкона вышел Стас, с кружкой в руке. В институте Стас учился прилежно, лапал девчонок, и приторговывал марихуаной. Пока Михал странствовал по морям третьей планеты, Стас влился в бизнес своего отца, и начал строить состояние капиталистического образца. Когда-то Михал побаивался его, за методы работы с людьми, вкупе с пристрастием к боевым видам спорта. Однажды, Стас пришёл к утопающему в глухой депрессии, забытому всеми, застрявшему дома, в затворниках, Михалу. Дверь была не заперта. В прихожей разлито вино. В комнате невероятная смесь запахов свалила бы с ног здорового коня. Стаса не свалила. В комнате обнаружились четыре огарка-свечи, раскиданные, полуисписанные и изодранные бумаги, батареи бутылок, и бесчувственно пьяный и обкурившийся, Михал. Стас, не поведя бровью, взвалил его на плечо, отнёс в машину и привёз к себе домой, где Торовский был тщательно отпоен и отогрет немолодой женщиной и робкими голубыми глазами. Стас в это время всё так же, не поведя бровью, подъехал к зданию института, вошёл в одну из аудиторий и подошёл вплотную к щуплому высокому парню с серьгой в ухе. Не замечая лекцию, товарищей и профессора, он железной рукой схватил ухо щуплого паренька, повернул кисть на девяносто градусов, и вывел его, визжащего, из аудитории с таким лицом, словно выносит папку с бумажками. Не отвечая на взгляды, окрики и визжание, с ухом в руке, он пересёк проспект и углубился во дворы окрестных жилых кварталов, не отпуская посиневшего уже человека. Парень не пытался вырываться, даже сознавая киношный пафос своего положения – он хорошо знал славу Стасовой железной руки. Зайдя в пустынный дворик детского сада, Стас швырнул его о песок носом, и мастерски, методично превратил его лицо в яркую клубничную маску, и сказал:
-Советую уйти из института. Иначе не выживешь.
Стас нагнулся к распластанному человеку, и обшарил его карманы. Криво усмехнувшись, он вытащил из внутреннего кармана два пакетика с травой. Швырнув их в клубничную маску, он сказал:
-А за Михала мы поговорим отдельно.
Вся вина щуплого человека была в том, что он предложил Михалу несколько грамм гашиша.
После института их дорожки разошлись. Стас вёл дела, о которых Михал предпочитал не знать. Иногда они встречались за рюмкой «Vanna Tallin», говорили о политике и футболе, и деликатно умалчивали о первых днях своей дружбы.
Стас мгновенным рентгеновским взглядом прожёг гостя – тот стоял неподвижно, буравя глазами старого товарища.
-Садись. Михал – Сергей отсалютовал стаканом виски.
Прошла минута, прежде чем Михал открыл рот:
-У тебя есть крепкие ребята?
Стас неопределённо махнул рукой.
-Кому никого не жалко.
-Хоть жопой ешь.
Сергей, стоя у окна, чуть заметно улыбнулся, а его брат снова замолчал, выжидая. Наконец он вскинул брови и захихикал:
-Неужели дружище, можно сказать - братишка, решил побандитствовать? Куда подевался Михал, что лягушку раздавленную жалел?
Михал медленно поднял голову.
-А ты забыл, как я за лягушку раздавленную морду кому-то расквасил?!
-Хм… Да, было.
Они помолчали.
-Итак?
-Одну девушку изнасиловали.
-Бывает.
-Но не со мной.
-Что, тебя изнасиловали?
-Замолкни.
-Итак?
Михал выложил на стол лабораторный пакетик с травкой, и бумажку с какими-то каракулями. Стас, даже не глянув на пакетик, мельком посмотрел бумажку, фыркнул, и смерил друга снисходительным взглядом, как заигравшегося ребёнка.
-Номер машины тех, кто это сделал.
Михал поднялся, чтобы уйти, но Стас, положив руку ему на плечо, заставил сесть. Он вышел из комнаты и жестом позвал за собой Сергея, который всё это время молча ухмылялся, глядя в окно. Михал подавленно глядел в окно. «Что я делаю?! Чёрт бы всё побрал!» - думал он, сжимая кулаки. Он порывался крикнуть – «Не надо!» – но заставлял себя вспомнить о девушке. Через несколько минут появился Стас.
-Значит так. Это – он помахал пакетиком с травкой, и визиткой – вернёшь в больницу, пусть отдают. Номер машины забудь. Сам никуда не суйся. Милиция будет спрашивать – не бегай. Ничего не знаю, ничего не слышал. Проводил до машины, ушёл домой. Понял?
-Ты звонил в больницу?
-Да.
-Зачем?
-От тебя ничего не добьёшься.
-Хорошо, Стас. До встречи.
Сергей остановил Михала Торовского уже в дверях. Добродушный и милый на первый взгляд парень стал вдруг похож на волчонка.
-Слушай, а кто она тебе?
Михал не смог скрыть неприязни.
-Жена.

Они познакомились случайно, на набережной, где в ту ночь танцевали сальсу. Она, стройная, грациозная, гибкая держала его взгляд как магнит. Позже они шли по набережным, читали друг другу стихи. Он сходу написал несколько строк на гранитной набережной мелком. Они оба оставили под этими стихами свои имена. Потом она поймала машину. Михал даже не записал её номер. Только что-то странное кольнуло у него под сердцем, когда красный старенький жигуль неспешно удалялся по серой, пустынной ночной улице. Он и сам не знал, почему смотрел на номер этой машины.

Солнце подогрело спину и шею. Михал радовался и этому, хотя сам дрожал от холода. «Она сказала, возьми с собой ключи от моих дверей…» - бормотал он, заглядываясь на солнечные блики и поёживаясь на ветру. Ветер освистывал кресты Смольного собора и со свистом пересекал реку. Порывы тревожили чёрную воду Невы. Вода ударялась, шумя, о гранит широкой пристани, и Михал, сидящий на ступеньках то и дело ловил брызги ботинками. Его пальцы рисовали на граните невидимый узор, его глаза буравили эту чёрную шумную массу. Вода – живая. Она кипятится, ласкает, смеётся, сердится… «А что делаю я?!» - думал Михал, когда услышал за спиной новые звуки. Оглянувшись на лепет, Михал втянул голову в плечи, и сжал покрепче зуб, чтобы не уронить ненужную слезу. Малыш года-полутора, не удержав равновесия, плюхнулся на четвереньки, и со счастливым бормотанием ворошил жёлтую, красную, золотисто-коричневую листву, сваленную у стены в цветастый сугроб.
Увидев малыша, Михал поднял голову, и увидел то, что весь этот день, и весь предыдущий, и давно уже было скрыто от него.
Мамы с детьми гуляют по набережным. Скрипят коляски, хихикают девушки, старушки улыбаются во всю ширину своей непростой жизни. Чайки летают над Невой и оглашают её криками, гомоном и ловят потоки воздуха над головами прохожих. Вода плещется, бьёт гранитные берега и шуршит, шуршит, шуршит в двух шагах от людей!
-Нет, стой! Не на-а-а-адоо-о-о-о!!! – кричал в трубку молодой человек, лет 25-ти, проглотив спазмы, сжимавшие горло. – Не надо! Не делайте ничего.
Но было уже поздно. На окраине города стояла красная не новая машина с отбитыми зеркалами, а в ней, на последнем издыхании лежал человек – у него не осталось сил даже набрать номер телефона.

Тебя можно читать как книгу,
Если вырвать две-три страницы.
Ты отчаянно гордой птицей
Разрушаешь мои миры.

Тебе можно бродить по крышам,
Солнце трогая нежным пальцем,
Но мой друг, ты танцуешь сальсу
Значит к бесу мои миры!

лето 2007