Лисьи острова. История. Пролог и часть 1

ЛИСЬИ ОСТРОВА

Что мне делать?
Как я надумаю –
Так и сделаю!
Зачем вспоминать меня,
Будет от этого польза?
Из ритуальной песни алеутов Лисьих островов
(записано флота капитаном Сарычевым на о. Уналашка)


ПРОЛОГ

Императрица небрежно перелистывала «Описание морских путешествий по Ледовитому и Восточному морю, с российской стороны учиненных». Накануне она уже уделила немалое внимание сему недавнему, но уже устаревшему сочинению академика Миллера, так что освежать оный в памяти не было нужды. Однако надобно было как-то занять время, пока нынешний посетитель дожидается высочайшего приема.
Второй год пошел, как взошла она на престол, а отовсюду еще несет ленивым духом прежнего бабского царствования, что не смог развеять даже ее сумасшедший муженек. Прости, Господи, покойнику! И сейчас в ней склонны видеть вторую Елисавет, добрую и глупую, занятую любовниками, платьями и балами... Нет, отныне узрите торжествующую Минерву, а не пустоголовую куклу на троне!
Однако, теперь, кажется, время… Екатерина позвонила в колокольчик и распорядилась пригласить гостя.
- Их Высокопревосходительство сенатор Соймонов, - деликатно прошептал секретарь и тотчас отступил от двери.
Вошедший твердой поступью древний старик склонился в молчаливом поклоне.
Императрицу охватила невольная робость. Когда-то, говорят, сам Петр отличал его среди своих капитанов… Она еще пищала в колыбели, а этот уже управлял Адмиралтейств-коллегией! Потом - тяжкая опала, эшафот, кнут палача и вечная каторга. Другой бы благословил Бога, что дождался помилования, зажил счастливо в тиши да покое… Он – нет! Остался по доброй воле в Сибири, дослужился до губернатора и недавно еще правил половиной империи. И как правил! Успехам сибирского просвещения и коммерции завидуют и иные, более благоприятные к тому области…
Нет, правильно его отозвала. Таких титанов прошлого надобно нынче держать при себе, дабы обезопасить от пагубного своеволия. И ведь не сидится ему в Москве главным по сибирским делам сенатором! Примчался вот на перекладных, испросил негласной аудиенции…
- Прошу Вас, Федор Иванович, - нашла, наконец, в себе силы улыбнуться Екатерина, - присаживайтесь…
Бывший сибирский губернатор сел, грузно придавив изящный стульчик, и, по-прежнему молча, наблюдал за императрицей.
- Я прочитала Вашу записку, - в речи Екатерины нельзя было почувствовать и капли неудовольствия. – Вы ходатайствуете об этих купцах-мореплавателях… Что же… Весьма похвальны и заслуживают поощрения деяния людей, жертвующих немалыми капиталами ради открытий неведомых заморских земель и приведения их в подданство Российское… Я уже распорядилась о награждении поименованных Вами особ золотыми медалями…
- Благодарю Вас, Ваше Величество, - подал наконец-то голос ее престарелый визави. - Рад, что отмеченные Вашей милостью негоцианты получат высочайшее заступничество перед сибирскими начальниками, кои со времени моей недавней отставки стали злонамеренно чинить преграды делу мореплавания российского в Восточном океане…
Соймонов тяжело повернулся на заскрипевшем стуле:
- Тому уж лет сорок как Петр, первый император Всероссийский, говорил со мной о той выгоде, что держава наша иметь будет, коли от сибирских восточных мест не в дальнем расстоянии западный американский берег найдется. Ведь много способнее российским мореплавателям до той части Америки добираться, чем прочим из Европы полкруга земного обходить!
Прежде чем Екатерина успела вставить хоть слово, старец продолжил не менее напыщенно:
- Скольких жертв людских и казенных трат стоило нам сие, завещанное Петром, предприятие! И что же? Командор Беринг в Камчатской свой экспедиции хотя и добрался до матерой американской земли, но по краткости пребывания возле оной, не много преуспел, немедля повернув назад. Ныне же предприимчивостью людей самого простого звания проложена дорога к столь давно манящим нас американским странам - не токмо что без ущерба, но и с великой для казны прибылью!
Голос старого сенатор обрел силу, невольно очаровывая своей вдохновленностью:
- В бытность мою губернатором, выпестовал я в купцах сибирских смелые начинания, склонил их к строительству в складчину судов ради промысла зверя на Восточном океане. Так и шли они от острова к острову вслед за котами и бобрами морскими. И вот в нынешнем 1762-м годе прибыл на Камчатку из долгого многолетнего вояжу промысловый бот «Святой Иулиан». Начальный над сим судном зейман Глотов об открытии новых земель доложил и карту им представил…
Соймонов с неожиданным проворством достал из-за обшлага камзола сложенный лист бумаги, развернул перед императрицей.
- Хоть оная простым углем расчерчена, но достойна быть золотыми лаврами украшена и храниться в Государственном архиве! Извольте, Ваше Величество, видеть. Здесь - часть Азиатского материка, Камчатка, а вот и новооткрытые острова – Умнак, Унимак и Уналакша. На оных не один лишь зверь морской, но и лисы черные и красные обитают, за что и прозваны острова Лисьими. Народ же местный по доброй воле желание возымел быть в Вашего Императорского Величества подданстве. И просили, чтоб российские люди к ним всегда на судах ходили… И сказывали еще, что дальше на восток лежит земля Алякса, и иные земли, и есть там обширные леса, и звери водятся разные, и народ весьма многолюден, имеет палаши и копья, зеркала и чернильницы. По всему видно, что достигли, наконец, промышленники наши коренных американских мест, от коих и до известных богатейших стран путь уже не далек…
Екатерина с сомнением рассматривала небрежный, исчерканный малоразборчивыми надписями чертеж, совсем не похожий на тщательно прорисованные гравюры из географических атласов. Соймонов же, похоже, не собирался останавливаться:
- Казалось, что близко уже счастливое исполнение еще Петром Великим завещанного нам устроения коммерции с Америкой и иными заморскими землями, но, увы, ныне всё прахом пойти может! Купцы разорены поборами, суда их взяты по казенной надобности, а люди работные, что на тех судах плавали, забраны в хлебопашцы…
Императрица подняла брови:
- Вы путаете что-то, Федор Иванович! Новый губернатор сибирский Денис Иванович Чичерин примерно продолжает труды Ваши по проведыванию берегов американских. Немало он уже сделал для возобновления Камчатской экспедиции. На то и деньги, и суда собирает. И хлеба для экспедиции большой много потребно, для того и работных на землю сажает. Всё равно от них в море толку мало – люди они самые простые и неученые! Мореходного дела не знают, парусами править не умеют, плывут, положась на Божье милосердие!
Соймонов закачал головой:
- Денис Иваныч… Денис Иваныч…. Узнаю, узнаю - его слова! Так учить, учить надо морскому делу! На то я и школы навигацкие в Сибири учреждал… А он мореходов – в хлебопашцы! Да мореходы купеческие, даром что неучены, сноровкой да умением посильнее будут любых казенных…
- И всё же новой экспедиции быть! – императрица решительно прервала язвительные старческие причитания, - Быть, поелику плоды плаваний купеческих к Америке сомнительны и неясны!
Соймонов устало сгорбился. Императрицу кольнула жалость, и она продолжила куда более мягко:
- Только откуда вояж сей начинать? Академик Ломоносов вот предлагает из Архангельска… Так оно и к Петербургу ближе, и к Америке путь удобнее - напрямик, через Ледовитое море.
Соймонов устало потер лоб, ответил безжизненным голосом:
- Слышал я о таком прожекте… Михайла Васильич – человек ученый, твердит, мол, соленая вода не мерзнет. Стало быть, в море лишь тот лед, что из рек выносит, и плавает он по краю, а по середине – вода чиста, плыть можно… Только я, Ваше Величество, такие морозы в Сибири видывал, что не токмо вода соленая, двойное хлебное вино леденело… Опасно сие предприятие… Коли решимся плыть от Архангельска, надо всё равно вторую экспедицию - с Камчатки. Этот путь проверенный!
Екатерина удовлетворенна кивнула. Такая мысль и самой приходила ей в голову. Соймонов же, немного приободрившись, решил продолжить свои уговоры:
- Ваше Величество! Казенная экспедиция – дело долгое. Беринг, помню, после указа десять лет плыть в Америку собирался. А купцы, они же хоть завтра кораблики свои снарядят! Государыня, пожалей старика, отпиши Чичерину, чтобы не обижал морские кумпанства… Пусть Денис Иваныч повременит пока, очень уж купечество просит… Окажи, государыня, милость…
Екатерина задумалась, с сомнением поджала губы:
- Как допустить, чтобы дикие жители американских земель, пребывающие ныне в первозданном своем неведении, первыми из россиян узрели не лиц официальных с флотскими командами, а грубых зверобоев? Из Большерецкой Камчатской канцелярии пишут, что те промышленники – народ отчаянный и распутный, набраны по большинству из сосланных в Сибирь преступников. Собственную жизнь ни во что не ставят, о других не больше думают, а бедных дикарей считают едва ли лучше зверя морского, которого на корню безжалостно истребляют. Не случится, что начало владычества российского в Америке ознаменует избиение ее мирных обитателей, как было с гишпанцами Кортесом и Писаррою? Позволительно ли подобное в наше просвещенное столетие?!
Соймонов поправил чуть съехавший набок парик:
- Не только в дикой Америке, но и у нас народец понятливее к вразумлению силой, нежели лаской и уговорами! У флота капитана Чирикова на американском берегу за раз полтора десятка матросов сгинуло. И если на промысловых судах берегутся от нечаянной враждебности, то во избежание подобной злой участи. Что же касается людей, запятнавших себя тяжкими преступлениями, то лишь благословить мы должны их благие намерения искупить вину трудами во благо России! Я сам, государыня, впав в высочайшую немилость, пребывал среди преступников, в Сибирь сосланных, и встречал среди них не токмо низость и грубость чувств, но и великое благородство нравов...

Часть 1.

На исходе зимы по милости живых духов охотники селения Иллюлюк нашли кита, выброшенного штормом на берег. Старейшины решили устроить торжество в большом родовом улягаме. От множества светильников с китовым жиром просторную землянку будто осветило давным-давно пропавшее за облаками солнце. На праздник позвали даже молодую Нанук Медвежонка. Ее еще ни разу не пускали на общие пляски, ведь она была здесь чужая. Прошло три года, как вождь воинственных кагуланцев Шолигай Удар Грома привез ее из набега на западные острова негохов, чтобы взять в младшие жены.
Впервые, как очутилась она здесь, на великом острове Уналашке, Нанук продела в нижнюю губу костяные украшения. Женщины-кагуланки, правда, тут же подняли ее на смех. У них-то у всех губы были проколоты по середине, а не по углам, как принято среди негохок. Сколько пришлось вытерпеть Нанук от соседок: и говорит, мол, она не так, и татуировка на лице у нее - узенькие линии вместе широких полос. Но обо всём этом пока можно забыть. Сегодня праздник!
В улягаме жарче, чем теплым летним днем. Обнаженные тела танцующих мужчин блестят от пота. Их сменяют выходящие двумя рядами на утоптанную середину женщины в праздничных одеждах. Они машут в лад длинными сивучьими усами, а мужчины, сидя у стены, выкрикивают хором: «Агу-гук! Агу-гук!» Потом вновь один за другим танцуют мужчины, высоко поднимая колени, подпрыгивая и кружась на месте. Распорядитель торжества подал знак, и пляска остановилась. Шаман надел украшенную перьями орла одноглазую маску, чтобы в него вошло дуновение Творца Мира.
И женщины, и мужчины, сидящие по разным сторонам улягама притихли. Отделившего землю от воды могучего Аммеха остерегались не меньше злого Сакхадока. Когда-то неблагодарные люди возроптали. Они жаловались, что получили маленькие скудные острова, на которой уже не находили себе пропитания. Мудрый Аммех тогда лишил людей бессмертия, чтобы род их перестал расти. С того времени забыта дорога к волшебному острову с озером, окунувшись в которое, любой возвращал себе молодость.
Нет, как глупы были эти бессмертные! Им не нравились крошечные клочки суши, затерянные среди волн, но ведь земля нужна только для того, чтобы поставить себе жилище. Все остальное и кагуланцам, и негохам, и всем прочим племенам островных людей-унанганов дает огромное доброе море!
Об этом и пели под стук бубна и бренчание многострунного чаяха мужчины и женщины, прося Аммеха помогать своим людям и в новом году. Женщина в маске гусыни призывала на острова птичьи стаи, мужчина-тюлень показывал, как будущим летом он будет сам подплывать к охотникам. Вновь и вновь сменяются маски… Много, много чего приносит унанганам море: рыбу – для еды, морских зверей – ради шкур, дерево – чтобы строить байдарки и жилища, делать оружие для охоты и войны. Пусть их скалы покрывает только трава и тальник. Морские волны приносят на берега унанганов стволы деревьев, что растут только на дальних островах каняг и чугачей, речь которых почти непонятна.
Иногда к южным берегам прибивало обломки лодки, сделанные сплошь из дерева, а вместе с ними - чужих людей, не похожих ни на унанганов, ни на каняг. Эти слабые желтокожие люди не годились даже в рабы-калги, все они умирали в ближайшую зиму. Но позапрошлым летом на северный берег выкинуло лодку, огромную, точно торчащий из воды деревянный утес. Эти чужаки уже не были бессильными жертвами моря. Они оказались намного выше любого из унанганов, их белокожие лица покрывала снизу длинная светлая шерсть.
Шерстолицые были странными и шумными соседями, может, потому, что поклонялись духам грозы, то и дело вызывая гром своими длинными блестящими амулетами. Они не знали покоя даже зимой – ходили ловить лисиц, хотя островитяне поделились бы с ними и более сносной едой. А потом, когда наступил сезон летней охоты, чужаки вдруг уплыли на своей большой деревянной лодке, над которой будто летели надутые ветром полотнища необыкновенно тонко выделанной белой кожи.
За шкурки самых бесполезных мелких зверей островитяне успели наменять у шерстолицых топоры, ножи и иголки, сделанные из необыкновенно тяжелой и прочной кости. Одна такая иголка была и у Нанук. Правда, ей пришлось повозиться, чтобы превратить дырку на тупом конце иглы в привычный крючок - привязывать тонкую жилку. Еще от чужаков остались красивые вещи для кагуланских женщин. У Нагуи Серой Чайки, старшей жены вождя Шолигая, и сейчас на плечах была накидка-салитих из выменянного у чужаков многоцветного полотна. Такое тонкое не смогла бы сплести ни одна мастерица… Эх, мало сумели выменять островитяне. Поэтому так и ждут они возвращения шерстолицых пришельцев. Но не все хотят вести с чужаками обмен.
Кемай Штормовая Волна, лучший охотник-китобой, взял в руки копье и стал танцевать воинственный танец, показывая, как он захватывает у шерстолицых их добро. Прошлым летом именно он со своими молодыми приятелями отнял у чужаков их малую лодку, которую, правда, старейшины тут же вернули назад. Но Кемай вновь и вновь метал копье в шерстолицих, чтобы забрать все их лодки с драгоценным содержимым.
Однако не успел Кемай закончить боевую пляску, как с дальнего конца землянки поднялся гость кигигунец, с восточной стороны Уналашки. Кигигунец преувеличенно неловко повторил каждое движение танца Кемая, а потом показал, как высоченный чужак с одного удара валит того на землю. Штормовая Волна застыл с окаменевшим лицом. Он был переполнен гневом, но и пальцем не мог тронуть наглого иноплеменника, защищенного законами гостеприимства. Но оставлять такое безнаказанным было тоже нельзя.
Китобой предложил обидчику состязание. К высокому потолку подвесили на ремнях несколько тонких перекладин. Теперь Кемай и кигигунец должны были прыгать с одной жерди на другую, пока один из них не свалится вниз, под смех собравшихся в улягаме. Гость оказался не промах, и долго не было понятно, удастся ли Кемаю одолеть его в ловкости. Наконец, после очередного прыжка кигигунец, кажется, потерял равновесие и беспомощно замахал руками. Штормовая Волна издал победный крик, который тут же потонул в общем вопле ужаса. Улягам содрогнулся от страшного удара. Единоборцы разом рухнули со своих перекладин, но на них уже не обращали внимания. Опорные столбы землянки затрещали и накренились, сверху сыпалась земля…
Сакхадок настиг их своим гневом!
Цепляясь за зарубки стволов-лестниц, люди лезли наверх, к тусклому свету, озаряемому кровавыми сполохами. Внизу, в узкой каменной бухте грозно клокотала вода, со всех сторон грохотали обвалы, а дымящаяся гора Айягын, видневшаяся вдали, была объята багровым пламенем - будто сам Проклятый рвался наружу из своей темницы. Женщины визжали от ужаса, никто не мог стоять от частых подземных ударов. Но тут гость-кигигунец, о котором уже успели забыть, неловко поднялся на ноги и подпрыгнул в боевом танце. Его сильный голос выводил слова древней песни единства:

Уходи, Сакхадок!
На тебя три копья,
Три копья,
Сделанные Аммехом!

Мужчины подхватили, приплясывая на трясущейся земле. Женщины тоже поднимались, цепляясь друг за друга, их голоса вплетались в песню мужчин. Теперь они уже не были обезумевшей от страха толпой. Они были аллиут – островным народом, и вместе им не был страшен даже Владыка Тени!

Три копья!
Копье – аллиут Умнак,
Копье – аллиут Унимак,
Копье – аллиут Уналашка!

Подземные толчки утихли. Унанганы знали, что Аммех скоро ответит Сакхадоку, обрушив на берег всеразрушающую волну. Море бурлило в узких проливах, отступая для могучего очистительного удара. Но Иллюлюк недаром стоял на высоком холме, здесь его не достанет и самый высокий водяной вал. Зато потом на берегу можно будет вновь найти много даров, принесенных унанганам их морем.
***
На окраине Нижнекамчатска, в самом конце песчаной косы, вдоль которой протянулись занесенные снегом по самые крыши дома, стоит большой кабак, что исстари повелось звать каштаком. Незнающим, кто уж больно сильно допытывался, местные разъясняли, что кличут так у них, в Сибири, обыкновенно потаенные балаганы, где курят хлебное вино. Но в этом каштаке никто не таился. Да и что таится работной вольнице! Пусть комендант таится, закрывшись в своем остроге. Сколько там у него - казаков десятка два? А работных в городе более трех сотен и все народ тертый и к оружию привычный. Так что - гуляй, гуляй до последнего, одна дорога отсюда – в Бобровое море! А пропьешь последнее – гуляй в долг, вернешься с моря с богатой добычей, что и во ввек не прогуляешь!
- Знаешь, Тимоха, почему мы дикарей островных кличем алеутами?
Простоватый паренек замотал гривой спутанных волос.
- А потому… - продолжил Щербатый, разливая по оловянным чаркам настоянное на табаке бурое вино. - Когда они первый раз русских увидели, стали друг у друга спрашивать: что это, мол, такое? По-ихнему будет – али ут. Ну, а наши решили, что они себя эдак сами называют. Вот с той поры и повелось – алеуты и алеуты. А на самом деле звать их – унаган!
- Дурень ты! – подал голос сидящий напротив Клейменый. – Унанган, по-ихнему, - люди. А алеут – войско! Коли загорланят «алеут-алеут», так, стало быть, со всего острова собрались драться. Тут уж вали со всех ног подобру-поздорову…
- Чего вали? – усмехнулся Щербатый остатками зубов. – Пальнем раз, сами разбегутся! Вот, сказывают, пушкаревцы этих алеутов без числа постреляли…
- И другой раз дурень! – Клейменый перехватил бутыль с хмельным зельем. – Пушкарь в той свалке восьмерых потерял, промысла артели не стало. Пустые вернулись, а как приплыли, так повязали всех да и сослали землю пахать! Гнида приказчик донес, чтобы убытки покрыть!
- Легонько ребятки отделались, - засмеялся с угла стола тощий, похожий на дьячка. – Маиор Павлуцкий, тот бы повесил… Вот после бунта камчадальского – сказнил и зачинщиков-инородцев, и казаков, чьего мучительства камчадалы не вытерпели…
- Так пушкаревских не за смертоубийство алеутов судили, - досадливо поморщился Клейменый на непонятливость дьячка. – Пока Пушкарь плавал, губернатор новый, Денис Иваныч, его кумпанство поборами разорил. Корабль, как приплыл, себе взял, для казенной надобности, ну а артель за долги неоплатные – на землю.
 - Что ж Пушкарь от начальных не откупился? – спросил Щербатый.
- Чем ему было откупиться-то? – опять тоненько захихикал дьячок. – Мехов не привез… Вот Степка Глотов, мало того, что Шмакова капитана одарил, так еще через нарочного самому Феодору Иоанновичу Соймонову поднес. А Феодор Иоаннович за него перед матушкой-царицей слово замолвил, расстелил перед ней лис чернобурых… И, ныне, Глотов медаль получил и лист благодарственный, а Пушкарь – в кандалах сидит…
- Дикие с любым могут задраться, - Клейменый зачерпнул из общей деревянной миски моченой сараны. – С ними держи ухо востро!
- Да ладно, - вновь подал голос Щербатый. – Чего их бояться? Глупый народ… Даешь бабе ихней иголку, а она, вместо того, чтобы нить вдеть, ушко ломает и так привязывает! Или мужик топор берет, топорище вынимает, и палку кривую сует, чтобы стояло боком, как тесло! Одно слово – нехристи!
- А ты дурень! – устало повторил Клейменый. – Мы одного алеута на зимовье выучили в тавлеи играть, так с ним потом никто сладить не смог. Хитрющий – страсть! Опасный люд, ждешь беды весь промысел, даже спишь – стережешься. Разве что… Слыхал про Ваську Шошина?
Дьячок перегнулся через стол и что-то встревожено сказал на ухо Клейменому. Тот досадливо оттолкнул, однако, продолжил полушепотом, хотя из-за пьяного гула в каштаке порой и соседа не было слышно.
- Шошин, ну тот, с «Иоанна Устюжского»… Выбрал он себе под становище остров невелик, из Крысьих. Пристала его артель скрадом к берегу, и сразу всех диких до единого загнали в каменную щель и держали там, пока все голодом не уморились. Ни одного алеута не осталось! И промышлял потом Шошин с товарищами с того острова весь срок спокойно….
- Не ладно то! – заговорил молчавший прежде Тимоха. – Они хоть нехристи, но тоже, ведь, люди Божьи! Не годится так…
Клейменый со вкусом прохрустел сараной и кивнул:
- На большом острове, знамо, не годится! Там всех в пещеру не соберешь… И воевать проку нет – промысел не заладится. Поэтому миром решать надо. Вот Глотов, даром, что дикие его дручком поранили, с тойонами сговорился и жил себе не тужил, да и сколько зверя испромыслил. Работные у него под конец, когда в море носило, едва с голода не померли, сапоги подъели, да, зато, каждый на полупай чуть ли не по тыщи рублёв отхватил! Да с такой деньгой можно до смерти ни о чем не думать! Самому в кумпанство записаться, чтоб другие для тебя из-за моря лис да бобров привозили…
Дальнейшему неспешному разговору в углу помешало начавшееся вдруг в каштаке широкое веселье. Длинные столы и лавки разбросали к бревенчатым стенам, а на очищенной середине устроили плясовую под три сипелки и балалайку. По закопченному потолку, залитому багряным отблеском открытого очажка, побежали диковинные черные тени.
Лихо грохотали по полу сапоги, неслись крики:
- Жги! Жги! Жги!
Жару добавили несколько разбитных камчадалок в ярких сарафанах поверх кожаных рубах. Взвизгивая, они кружились волчком, размахивая поднятыми над головами цветастыми платками, так что под вздыбившимися подолами показывались расшитые торбаса.
- Вот ведь охальницы! – возмущался, посверкивая глазками, дьячок. Чтобы лучше видеть, он вскарабкался с ногами на лавку. - Нет, что удумали, блудодейки! По-своему счас запляшут!
Тут уж заинтересовался и Клейменый. Раздвинув плечом сгрудившуюся толпу, он встал в первый ряд наблюдателей зрелища, которое даже среди бывалых промысловиков почиталось за стыдное.
Начало танца не предвещало ничего такого. Даже пьяное веселье, вроде бы, затихло. Смолкли балалайка и сопелки, только ставшие кругом мужчины стали негромко напевать, похлопывая в ладони, как принято, хоть многим и непонятно:
- Ан келле, ан кегет! Ан келле, ан кегет!
В центр круга вплыла одна из камчадалок, растянув перед грудью платок. Тихо переступала с ноги на ногу, постепенно начала раскачиваться, раскачивалась всё сильнее, гибко изгибаясь телом. Навстречу ей вышел молодой работный. Взялся за концы платка, повторяя каждое движение женщины. Танцующие сблизились вплотную, лицом к лицу, грудь к груди, разделенные только платком. Женщина будто играла, то отворачивалась, то тесно прижимаясь к раскрасневшемуся молодцу.
Никто не мог оторвать глаз от зрелища танца, который камчадалы плясали для духов плодородства задолго до того, как появились здесь русские со своими острогами. То, что подразумевалось под этими движениями, уже не вызывало сомнения. Камчадалка, плавно покачивая бедрами, опустилась на колени, мужчина склонился над ней, не прекращая ритмичных волнообразных движений… Потом волшебство вдруг пропало. Женщина вскочила на ноги, широко распахнув черные глаза. Она будто почувствовала что-то, неслышное пока другими:
- Суммерок!
Темный крик камчадалки совпал с подземным ударом, от которого закачались стены каштака, грозясь раскатиться по бревнышку. С диким ревом толпа рвалась наружу, выбив с косяком двери. На ходивший ходуном пол вались скопом и пьяные, и вмиг протрезвевшие от страха.
- Трус! Трус земной!
Топча ногами упавших, Клейменый пробил дорогу Щербатому и замешкавшемуся было Тимохе. Дьячок вылез сам, протиснувшись через узкое окошко. В морозном воздухе пронзительно скрипели, трещали дома и лабазы, от церквей плыл тревожный, ералашный перезвон.
 - Сами, сами звонят! – приглядевшись, пробормотал дьячок, мелко крестясь.
 Подземной гул смешался со звонкой пушечной пальбой.
- Река! Река пошла!
Только что тихая, спящая подо льдом река Камчатка разом переменилась. Она вздыбилась, поползла, двинулась к близкому морю ломающимися, наползающими друг на друга льдинами. Сквозь грохот начавшегося не в срок ледохода доносились жалобные крики застигнутых несчастьем рыбаков. По другую сторону узкой косы, затрещав, поползла мимо города меньшая река Радуга, втискивая свой ледоход в ледяной поток большой реки.
Ухнуло где-то вдалеке, потом ближе… Народ, омертвев от ужаса, наблюдал, как один за другим исчезали, валясь куда-то вниз обывательские дома и компанейские склады. Долгие годы точила песчаный берег падавшая с гор Радуга и, наконец, добилась своего. Она шла теперь, спрямляя течение, прямо на Нижнекамчатск, грозя снести его вовсе.
Край обвала стремительно приближался к каштаку. Ополоумев, люди бросились прочь, запруживая узкие улочки с обвалившимися поленницами. И только дьячок пел средь бегущей толпы тоненьким голоском:
- Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!
***
Увидев, что убытки немалые, но верфь-плотбище беда почти не затронула, зейман-мореход складского корабельного кумпанства купца Трапезникова Иван Иванович Коровин немного поуспокоился. Легко отделались, вот в Верховажье, помнится по весне Вага целую улицу снесла. Галиот-гвозденик «Святая Живоначальная Троица» на крайней подели только малость сдвинулся из-за разъехавшихся клетей. Коровин долго лазил между торчащими ребрами шпангоутов-кокор, еще не скрытых обшивкой, но не нашел ни единой треснувшей. Распорядившись, чтобы мастеровые лучше крепили опоры, Иван заспешил на должно быть уже начавшийся совет.
По дороге пристал болтливый Данила Медведев. Коровин бы и прогнал его, да только уж уговорились плыть на лето вместе, и ссориться, стало быть, не с руки… Однако же нынче Данила особенно разухарился, силясь показать, что раз он - штурманский ученик, то зело научен корабельному делу.
- И что это за посудины? – махнул рукой Данила на плотбище, - Разве ж это суда морские? Тяп-ляп, вот и вышел карапь…
Коровин не выдержал, сказал, чуть оборотясь:
- Галиот не по нраву? Тебе бы на шитик малый, китовым усом связанный! А что размером не фрегат, так больше строить – купец не вытянет. Не хватит казны, хоть вдесятером на паи складывайся.
- Не фрегат, да и галиот – не тот! - зубоскалил на ходу Данила, - Нам в школе навигацкой на картинке казали, каков должон быть галиот. Это ж красавец! А вы всё сундуки купецкие ладите!
- Красавец… - повторил Коровин.
Остановился, любовно оглядел стоящие рядом неказистые вроде суда. Одно уже проконопачено и просмолено, готово к оснастке; на другом еще дробно стучат молотками, ставят обшивку, прибивая доски двухвершковыми медными гвоздями, за которые и прозвали новые корабли гвоздёниками. Уж лет пять, как строят. Сперва боты, а ныне уже и галиоты двухмачтовые.
Хороши кораблики! Такой и с великим грузом неглубоко сидит, хоть прямо к берегу подходи, а разгрузишь – и на руках вынести можно, зимой льдом не затрёт! Борта двойные, толстые – не каждая скала подводная проломит, мачты-шоглы низкие, зато ветру не сломать в лихую бурю. Лопасть рулевая окладистая, стало быть, поворачивать сподручнее в переливах. Нет - красавцы корабли, а «Троица», когда достроят, первой среди них будет красавицей-ладушкой!
Не обращая больше внимания на медведевскую трепотню, Коровин быстро дошагал по площади, перекрестился на церковь Николая Угодника, досками корабельными обшитую, и двинул к трапезной. У входа топтался сторож-инородец с преизрядной дубиной. В зубах трубка дымит, хоть в двух шагах от храма. Стало быть, коряк. Камчадалы, те табак жуют. Коряки из всех диких самая страсть, лютей их только чукочи, что в былые годы самого маиора Павлуцкого вчистую погромили… Чей, интересно, таков?
Коряк скользнул настороженным взглядом и молча посторонился. Отряхнув сапоги от снега, Коровин и Медведев прошли через сени в чистую горницу, перекрестились на красный угол. За длинным, набело выскобленным столом уже расселись мореходы с помощниками. Это купцы друг друга готовы за копейку удавить, а мореходы, хоть разными кумпанствами наняты, всегда один за другого, потому что иначе в море нельзя!
Во главе стола под черной иконой старого письма сидит сам Лука Наседкин, седую бороду поглаживает. Сколько уж годов, а всё море его не берет… С самим Берингом хаживал к матерой американской земле. Первым стал купеческие шитики за морскими бобрами водить… Бот «Святой Николай», на котором Наседкин мореходом, того же трапезниковского кумпанства, что и коровинская «Троица», и плыть им, стало быть, вместе. А еще сговорилась быть с ними за один артель «Святого Иоанна», что купец Протасов снарядил, Данило Медведев там мореход. Да еще мореход Павел Дружинин на «Святых Захарии и Елизавете» купцов Кульковых. Четыре корабля вместе – такого никто не упомнит! Но и не было доселе слышно о богатстве таком, что хоть всеми артелями разом промышляй – тесно не будет! Вот потому и собрал всех на совет Лука Наседкин.
Наседкину почет, но уваживают здесь нынче другого - Степана Глотова, что по правую от Луки руку сидит! Годков тридцать ему, почти всех тут моложе будет, но Наседкин с ним, как с ровней. Головой почтительно склонился, только глазками из-под косматых бровей порой сердито посматривает. А у Глотова вид сурьезный, важным делом занят. Режет ножом чертеж на липовой доске. А Ванька Соловей, глотовский помощник в прошлом плавании, тихонько советы дает, подсказывает.
Как будет чертеж на доске готов, отдадут мастеру. Тот поглубже прорежет, прорисует чернильцами, да и наложит, пока не засохло, на бумажные листы, сколь потребно. И будет у каждого морехода морская скаска или, по-новоманерному, лоция. Всегда так заведено - коли кто в новые богатые места ходил, изволь обществу рассказать и описать. А чтобы кто открытое от людей скрыл – такого отродясь не бывало и не будет… Аминь!
Кончил Глотов свое дело, отодвинул доску и улыбнулся вдруг довольной, дитячей какой-то улыбкой.
- Вот, значит, они какие, острова Лисьи! – Лука Наседкин взялся рассматривать чертеж, сдувая с доски мелкую стружку. – Знатно, знатно… А сам с нами чего идти не хочешь?
- Да я вот туда, подалее…
Глотов указал кончиком ножа на крайние острова. Приметных вех и пометок о глубинах и ветрах возле них не было, а, стало, сам Степан туда не ходил, рисовал примерно, что узнал от иноземцев…
- Гаврила Пушкарев до самой Аляксы дошел, зимовал там. Только нынче он под караулом, не разузнать, что видел…
Наседкин досадливо крякнул, собрав бороду в кулак. Пушкарев был ему старым знакомцем, вместе с Берингом хаживали. Хоть и не ладили старики, а то, что Гаврила так попал, стало Луке, конечно, за великую досаду.
- Надо будет к Кадьяку идти, - продолжал между тем Глотов, рассуждая вслух, будто сам с собой. – На Кадьяке, сказывают, лес есть стоячий, место пригожее… Можно будет избы ладить, крепостицу... Так, глядишь, и устроимся, наконец, прочно в землях заморских. А на островах голых да безлесых – мучение одно, а не житье…
- Не боязно в одиночку идти? – спросил строго Лука. – Случись, кто поможет?
- На большую беду и сосед не поспеет, - пожал плечами Глотов. - Ну а коли на остров выбросит, суденышко поломает, то и так дождемся… Вот Иван Соловьев опосля меня, на другой год, в море идет. Он уж или косточки наши отыщет, или из беды выручит.
- Где нам на Уналакше твоей встать посоветуешь?
- Да вот пристанище хорошее, с полуночной стороны, - указал Глотов на чертеже. – Поодаль селение алеутское…
- Мирные?
Глотов засмеялся, потер грудь:
- Как мы с Пономаревым казаком с малых лодок в первый раз на берег ступили, тамошний народ нас чуть не поколол. На шестиках у них каменья вострые креплены, мечут издалеча. Пономареву в плечо, мне в грудину копьецами клюнули. Лодку одну забрали, камчадалов на ней до смерти побили. Вдругорядь пришлось со щитами дощаными приставать – от стрелок метательных...
Лука терпеливо ждал продолжения. Остальные тоже молчали, затаив дыхание.
- Пальнули из мушкета для острастки, те бежать. Потом, гляжу, идут уже без ссоры. Вернули лодку со всем товаром, а еще рыбу сушеную принесли. Холопов своих вместо убиенных камчадалов для работы дали. Ну и я к ним с лаской да приветом, подарками одарил. Ну и возымели мы дальше дружеское обхождение…
- Толмача даешь?
Глотов замялся, покосившись назад. Там, в углу горенки, сидел на лавке, потупясь, молоденький паренек. Одет богато, в рубахе бумазейной китайской, а по лицу, уж больно на алеута похож. И верно… алеут!
- Взял я с собой с острова на выучку… - Глотов говорил будто нехотя. - Племяш тамошнего тойона, звать Мушкель… В Крещении Святом - Иоанн.
- Ну, так что он, плохо толмачит? – раздражаясь уже, бросил Наседкин.
Степан улыбнулся:
- И речь русскую за год выучил, и грамоту. Часослов, считай, наизусть знает. Только, не взыщи… Виноват я перед обществом. Не отдам Ванятку. Прикипел к нему, вместо сына он мне стал. Я уж и в Большерецк отписал, выправил ему пашпорт. Иван Степанов Глотов он теперь!
Наседкин посуровел, уставясь в пол.
- Не кручинься, Лука! С тамошними тойнонами я уж обо всём сговорился. Дадут и толмачей, и вожей опытных, и в остальном во всём помогут, - успокаивающе вещал Глотов, однако Наседку явно продолжали мучить сомнения. Еще бы, со своим толмачом плыть куда сподручней.
- Валовый контракт писать будем, - прервал размышления Наседкина нетерпеливый Данила Медведев. - Какой пай суховой с купцов спрашивать?
- Под себя сговаривайся, как хочешь, – недовольно процедил Лука, не поднимая головы. – А на храмы Божии, Николая Угодника да Успения Богородицы с дохода стребуешь три от сотни. Да столько же вдовам и сиротам. Девкам – на приданое, парням – на школу навигацкую!
- Артели как набирать? – подал голос мрачный Дружинин. – Народишку на всех не хватает, столько разом судов сготовили… Работным сие ведомо, за плату не идут, на полупай морщатся, требуют все сходовые паи, будто мастеровые. Эдак мы весь сбор мужикам раздадим.
- Камчадалов бери, - оборотился Глотов, – камчадалы, они хоть многому не научены, зато от цинги не мрут и к морю привычны. На обратном пути, когда мы уж вовсе от голода обессилили, только они, считай, гвозденик и вывели…
- Знамо, камчадалы сгодятся, - скривился Дружинин, почесав загривок. – Только как их на корабль-то заманишь?
- Так нанимай! Камчадал и за половинную плату в артель пойдет!
- Что! – Дружинин даже вскочил от возмущения. – Инородцам платить?! Так ежели мы три года проходим, так каждому, считай, по полторасту рублей на кон выйдет!
- Камчадалов нанимать! – властно кончил спор Лука Наседкин. – Всем работным платить одну цену, чтобы с корабля на корабль не бегали. Буйных и разбойных в артели не брать, но и больно смирных тож. Купить в складчину воинский струмент, надежных людей учить для обережения ратному делу.
***
- Ну а тебя как звать?
- Тимофей я… Семенов сын.
Из всех четверых только этот, пожалуй, подходил более-менее, хоть и молод… Зато всё на лице написано. Как и у того, кряжистого, что у них за главного. Под повязкой на лбу, верно, клеймо каторжное. Да и другой, щербатый, на татя больно похож. Ишь, лыбится, беззубый…
Иван Коровин досадливо поморщился. Что бы не говорили, шел обычно в артели морские народ свой, проверенный… По большей части - из соседних уездов, Вологды да Устюга, Тотьмы да Яренска. Там всё про всех знают. Ну, конечно, и чужих нанимать приходилось… Но чтоб таких! Ладно, искать других времени нет.
- За снаряжение вычту из полупая. - Иван подвинул медную чернильницу, ожидая, что контракт за свидетеля-послуха подпишет кстати оказавшийся в избе помощник Никола Зырян. Однако один из нанятых, суетливый, с узенькой бороденкой, выхватил откуда-то общипанное перо и лихо вывел на бумаге «руку приложил» за себя и за остальных работных. Ишь, истый подьячий разбойный!
Коровин обратил на грамотея внимание. Ненадежен, а всё же грех упускать случай:
- Ты! Писарем будешь! Остальные - таскать на корабль песок. И что б без лени!
Камней в Нижнекамчатске для огрузки было не сыскать. Приходилось песок сыпать в мурью, то бишь - в трюм корабельный. Как подмокнет, начнет песок есть дерево изнутри, так что на первом же острове надобно будет обратно песок выгребать, а камни взамен сыпать… Эх, труды, труды…
Задумавшись, Коровин не сразу заметил, что нанятые не торопятся уйти.
- Хозяин! - щербатый заискивающе оскалился черной своей улыбкой. – Дал бы погулять напоследок на задаток… Или сам вина поставь…
- Что?! – мореход аж поперхнулся. – Вина?! Да ты у меня и каши не получишь! А ну…
Распекать нерадивых дальше было не суждено. С близкого плотбища раздался частый стук в било. Коровин стал быстро собираться. Однако горазд купец Трапезников – который уж корабль вслед за «Троицей» спускает! А другим купцам едва один в складчину по силам. Погрозив напоследок наглецам кулаком, Иван выскочил из избы, заспешил под горку к затону.
Там уж подбивали барина – толстый брус, что последним держал построенный галиот на высокой подели. Положенные к воде спусковые слиги полили для легкого ходу жидкой грязью. Салом бы надо, да пожалели… Мастеровой звонко отбил барина обухом топора и скакнул резво в сторону. Корабль заскрипел и заскользил боком вниз. Работные подправляли быстрый ход жердинами. В воду галиот вошел, накреняясь, погнал волну, заходил просмоленными боками со стороны на сторону. Закачались на взбудораженной воде и другие суда, что в затоне стояли. Коровин остановил взгляд на «Троице» - любушке, красавице. В полной стоит уже оснастке. Вся такая беленькая и чистенькая. Будто девица молодая рядом со старым «Святым Николаем», ботом наседковским, что ходил уж дважды в плаванье. Жаль, любушка, и ты скоро потемнеешь от ветров и волн злых, от дыма да от крови звериной…
Тем же вечером Иван Коровин вместе с Лукой Наседкиным праздновал спуск нового галиота, нареченного «Святые Петр и Павел», у именитого купца Никифора Акинфеевича Трапезникова. По молодости Никифор и сам хаживал наперегонки с Лукой в Бобровое море, водил шитик к командора Беринга острову, и на Ближние, и на Крысьи острова. А как разбогател, осел в Иркутске и нынче едва до Нижнекамчатска добрался, чтобы лично флот свой немалый в вояж дальний проводить. Видно, что-то беспокоит купчину…
- Как Большерецк проезжал, Шмаков-капитан волком глянул, только тронуть не смел, - Трапезников усмехнулся, поправил висящую на толстой шее медальку. – Спасибо, дала нам матушка-царица еще поплавать. Только и передумать может, Федор Иваныч вдругоряд не заступится. Каждый день жду эштафету…
Купец, отдуваясь, стал пить вторую уже чашку чая. Коровин тоже не отказался вновь испробовать чудодейной травки, ради которой, почитай, все бобры, в море добытые, шли на китайскую границу для торга.
- Поспешать, поспешать надо! - Трапезников вытер пот с раскрасневшегося лба. – Донесли верные люди, что секретная экспедиция готовится. Все суда купецкие возьмут под это дело, мореходов вольных в команды флотские запишут. Вместо промысла вольного берега описывать заставят!
- Так Глотов всё уж описал до самой Аляксы, - вскинулся вдруг Наседкин.
Услышав о бывшем своем мореходе, Трапезников гневно стукнул кулаком по столу:
- Подвел меня Степка Глотов! Я ж его из грязи поднял, корабль дал, мореходом сделал, а он к Лапину в кумпанство перешел!
Ну, про историю ту мореходы иное сказывали… Бот старый глотовский «Иулиан», первый купецкий гвозденик, снаряжал торговый человек Иван Никифоров, да Трапезников его обхитрил, все паи в кумпанстве себе взял, да и самому Глотову из огромадной прибыли малую часть оставил.
- Ничего! – Трапезников бросил в рот горсть вареных в меду орешков, со вкусом прожевал. – Ничего! Пойдет с вами Петр Шишкин. Он прежде с Глотовым на Лисьи острова ходил и все те места видел и знает преизрядно. Будет моим приказным, за товар и за прибыток с вас спросит, будто я сам иду!
Коровин кинул взгляд в сторону. Лука Коровин очи закрыл, как задремал. Вид делает, что не слышит… Трапезников, между тем, продолжал:
- Что иных кумпанств два корабля с вами идут, то ладно. Только пусть будут под началом вашим и промышляют, где укажете. А прочих, не пускать, только ежели воды набрать или обереженья от бури ради! И Степку! Степку Глотова, особо, коли пристанет, гнать, гнать с островов Лисьих!
***
Вот и настало время уходить из Нижнекамчатска в Бобровое море. С утра отстояли службу у Николая Угодника, Николы Морского. От четырех собравшихся вместе артелей в храме было не повернуться. Ноги свинцом налились, пока пришел черед идти к чаше. Когда даст еще судьба причаститься Святых Тайн – может через три года, а то и больше. Может и сгинуть суждено во грехах своих.
Из Николаевского храма отправились в крепостицу, к Успенской церкви. Помолились и там, поставили свечи. Потом уже зашли в приказную избу. Комендант - казачий пятидесятник - вручил главным корабелам-компанейщикам указ Большерецкой Камчатской канцелярии об отпуске судов с мореходами и командами по списку. Зейманам же отданы были, для передачи, грамотки об утверждении тойонов островов алеутских, недавно проведанных, в их званиях и подданстве российском.
- На новооткрытых землях никаких обид, утеснений и озлоблений не чинить, - строгим голосом читал пятидесятник положенное перед отплытием наставление. – Съестных и харчевых припасов или чего иного грабежом и разбоем самовольством не брать и не отнимать. Ссор и драк от себя не чинить и тем в сумнение тамошних народов не производить под наижесточайшим штрафом и телесным наказанием!
Корабли-гвозденики уже вывели из затона, стояли они на якорях на реке Камчатке, красуясь против города. Смотреть чуть ли не весь Нижнекамчатск высыпал. Да и много ли народа в нем осталось? Казачья команда да мастеровые с плотбища, рыболовы местные да камчадалы заезжие. Почитай, из четырех, кто тут зиму пробыл, трое на кораблях сейчас уходят.
Иван Коровин в последний раз сам себя проверил – не забыто ли чего в походе потребного. Всё тут, всё на месте, уложено под палубой в мурью в просмоленных бочках да мешках лахтачьих, наглухо шитых из цельных шкур зайцев морских. Особый груз потаенно уложен в верхней казенке – ружейный да огненный запас, и белого оружия взято преизрядно: сабли, палаши, тесаки, шпаги да старые кольчуги с прочими доспехами - чуть ли не со всех дальних острожков собирали сей боевой струмент.
Ветер теплый, летний, свистал потихоньку в снастях–лёгкостях. Мореход, опершись на корме о перильца-поруски, прощался с Нижнекамчатском. Что и город! И не скажешь, увидав, что ныне второй златокипящей Мангазеей Нижнекамчатск называют, а скоро, верно, как о Мангазее былой, сказки о нем складывать станут. Вот он весь перед глазами, на косе узкой вытянулся - крепостица бревенчатая об одну башенку; два храма неказистых, шатры тесовые; школа приходская, лавки купецкие; казенный комендантов дом да архимандритов дом - пустой с той самой поры, как архимандрита камчадалы умучили; плотбище, сараи корабельные; дворов обывательских десятка четыре - рядом с рублеными избами камчадальские лубяные балаганы на жердях стоят; каштак покосившийся, близ свежей промоины, откуда речка Радуга быстротечно в реку Камчатку стекает.
Родное Верховажье, хоть и не город даже, так, село торговое, Нижнекамчатска много поболее будет. Отойдешь подалее, и не заметишь городок сей среди гор великих с лесом темным, дремучим, нетронутым… А ведь то - не просто на пути остановка, последнее на земле российской пристанище!
На головном «Святом Николае» закричали, подавая сигнал, чтобы поднимали якоря. Натужно заскрипели деревянные вороты, выбирая из речной воды цепи. С крепостицы поднялся белый дымок, ударила пушка. На гвоздениках ответили из малых фалконетов, что по носу да корме на вертлюгах поставили. Река Камчатка подхватила «Живоначальную Троицу», понесла вслед за «Николаем» к устью морскому. Оглянулся Коровин, было, назад, да поздно. Скрылся уж Нижнекамчатск за речным поворотом. Как проходили устье, с правой стороны показалось селение камчадальское – бараборы, древием крытые. Камчадалы кричали чего-то с берега, вроде бы и лодки свои захотели на воду следом спускать, да уже прошли гвоздёники один за другим мимо, дальше, туда, где распахнулось в обе стороны сине-синее море Бобровое.
Закачались кораблики на тяжелой морской волне. Коровин тут же приказал паруса ставить, благо ветер выдался попутный. В иные годы и по неделе, бывало, стояли в камчатском устье в безветрие. Дружно полезли работные на мачты по лестницам веретяным, а другие на палубе взялись тянуть загудевшие крапивные канаты. Зашевелился, упал парус на коренной раине, выгнул спину, поймав ветер. Пополз и верховой парус по большой мачте, скрепя блоками-векшами. Позади расправила косые белые крылья малая мачта-шогла. За рулевого у штурвала, ворота правильного, стоял этот, новый... Как назвался при найме – и не вспомнишь. Так и зовешь – «эй» да «ты», а про себя – Клейменый. Хоть по виду и душегубец, к делу оказался привычен, верно, в море уже хаживал. Узнать бы с кем…
- К Носу править? – бросил Клейменый, не глянув на морехода.
Коровин подошел к корабельному компасу-матке, выбрал на румбовом круге нужный, всунул шпильку, отметив курс. Только потом ответил:
- Держи так, пока не скажу!
Хоть и ветер попутный, в море ход упал вдвое против того, как несло их течение речное. Что поделать, неходкие суда купецкие. Будто колоды дровяные плывут, прости Господи! Парусов мало, да и те, что есть, против казенного образца, считай, раза в полтора меньше. Ничего, в море спешить не к чему. К вечеру показался вдали Большой Камчатский Нос, блеснул снеговою шапкой. Коровин скомандовал к повороту. В сгустившемся сумраке растаяла за кормой Камчатка, край земли российской. Со всех сторон невидимо дышало, валко покачивая кораблик, бескрайнее море-окиян.
***
Большая байдара чужих всё не приплывала к Уналашке. Потеряв надежду дождаться шерстолицых, мужчины во главе с вождем Шолигаем отправились далеко на восток – к острову Кадьяк. Женщины остались одни – ловить рыбу у берега с больших открытых байдар, а потом сушить ее в редкие солнечные дни. О шерстолицых вспоминали редко, разве что когда рыба обрывала крючок из тяжелой блестящей кости или ломалась такая же иголка.
Женщины хвастались, как украсят платья-парки добытыми мужьями в походе кусочками кадъякского янтаря. Впрочем, желтый янтарь, о котором они раньше могли только мечтать, казался теперь худой заменой блестящему как лед одекую-бисеру и ярко-красным королькам, что привозили шерстолицые. Запасливые хозяйки уже срезали потихоньку бисер да корольки со старых платьев и выменивали всё что хотели.
Некоторые, боясь продешевить, шли к шаману. Старый Мыттай Вороний Глаз охотно обращался в птицу, чтобы передать весточку мужу в дальнем походе, однако от просьбы слетать посмотреть – не плывут ли шерстолицые, обычно отказывался, ссылаясь на запрет духов. Лишь раз, когда женщины особенно досаждали, шаман, наконец, согласился, предупредив, однако, чтобы те были готовы позвать его назад, иначе в нем вполне мог воплотиться какой-нибудь злой мертвец.
Мыттай долго летал где-то над морем, пока его пустое тело плясало и стучало в бубен. Потом шаман вдруг стал совсем как мертвый, и женщины тут же стали громко кричать, призывая его вернуться обратно. Через некоторое время Вороний Глаз пошевелился и слабым голосом попросил воды. По его словам, шерстолицые находились уже у входа в мир унанганов. Женщин обрадовала также весть, что у шерстолицых на этот раз будет не одна, а несколько огромных байдар. Значит - больше бисера, корольков, острых иголок, тонких покрывал и много другого.
Нанук Медвежонок тогда спросила шамана, настоящие ли люди шерстолицые и где их острова. Мыттай говорил долго и путано. Когда Аммех сотворил первых людей, они мало чем отличались от животных – имели звериные лапы или другие части тела, покрытые шерстью. На верхней земле, где они тогда жили, было всегда тепло и солнечно, без зимних холодов и бурь, а воздух был наполнен ароматом огромных цветов. Шерсть на лицах чужих была признаком того, что они - жители той самой благодатной земли. Но были ли они здесь гостями, или Аммех выгнал их из своего мира, как прежде изгнал предков унанганов, – этого шаман сказать не мог.
***
Пятьдесят байдарок Шолигая Удара Грома стояли в засаде у входа в залив, под обрывистыми скалами, скрывавшими их от вражеских дозорных. Там, в глубине большой бухты, лежало селение канягов. Много дней и ночей вел Шолигай своих воинов к Кадьяку сквозь бури и шторма. Когда море бушевало особенно сильно, байдарки сцеплялись в качающийся на волнах подвижный остров. И всё же однажды буря оторвала и погубила двух кагуланцев. Еще один погиб, попав под удар хвоста всплывшего внезапно кита. И вот, наконец, перед ними Кадъяк, край мира.
Шолигай подал рукой знак. Из-за укрытия медленно выплыли и направились в сторону моря две большие открытые байдары. В них сидели, неловко гребя веслами, рабы-калги, переодетые в женское платье. Пусть каняги думают, что шторм пригнал к их острову беззащитные суда унанганских женщин. Скоро стало ясно, что уловка удалась. В выходе из пролива показалось сразу два десятка непривычных широких лодок. Каняжьим каякам не сравниться в скорости со стремительными байдарками унанган, но неповоротливые байдары они догонят без труда.
Накануне Шолигай долго жевал припасенный глазной корень и сейчас отчетливо видел, как каняги, отойдя от берега, расходятся широкой цепью, окружая полукольцом желанную добычу. Когда каяки приблизились, на больших лодках вдруг поднялись таившиеся до того, лежа на дне, молодые воины. На врагов обрушился ливень дротиков. Один из каяков, пробитый несколькими копьями, сразу же затонул. Шолигай подал знак, его байдарки стремительно понеслись вперед, захлопывая ловушку. На суше рослые и сильные каняги были опасными врагами, но море – стихия унанганов.
Уши заложило от частого плеска пятидесяти двухлопастных весел. Хищными рыбами скользили по воде обшитые шкурами узкие байдарки. Вровень с Шолгаем шел Кенай Штормовая Волна, который был явно не прочь обогнать вождя. Голову воина закрывал деревянный шлем с длинным козырьком и раскачивавшимися в такт мощных гребков сивучьими усами – знаками прошлых побед. Шолигай пропустил молодого китобоя вперед, а сам на миг отложил весло, чтобы приготовить дротики, раскрашенные собственной кровью.
Каняги уже развернулись и шли полным ходом обратно, бешено выгребая короткими однолопастными веслами. Меньше число их лодок еще не означало, что враги потеряли надежду прорваться в свой залив. В каждом из каяков сидело по два, а то и по три воина. И у них было оружие, не раз наносившее унанганам большие потери. Когда лодки сблизились так, что можно было уже пересчитать разноцветные полосы на лицах врагов, передние канягов убрали весла и подняли изогнутые дугой деревянные палки…
Вжжиг! Шолигай вовремя бросил байдарку в сторону. Сзади послышался захлебывающийся хрип менее проворного воина. Еще недосягаемые для дротиков, каняги начали метать своими изогнутыми деревяшками маленькие, но смертоносные стрелы. Оставалось лишь быстрее грести до расстояния прицельного броска. Сразу несколько врагов спустили луки, целясь в вырвавшегося вперед Кеная. В миг, когда стрелы должны были поразить его, Штормовая Волна перевернул свою лодку ударом весла и исчез в воде. Каняги не обращали внимания на приближающееся к ним узкое днище. Но вдруг Кенай вывернулся обратно - потерявший шлем, но готовый к бою. Сверкающие струи стекали с капюшона сшитой из тюленьих кишок куртки-чигдаха, зашнурованной за одно с обшивкой байдарки.
- Аллиут! - выкрикнул Кенай, посылая дротик в ближайшего врага.
- Аллиут! Аллиут! – подхватило сзади полсотни глоток. Последними, самыми сильными гребками кагуланцы разгоняли байдарки перед тем, как взяться за оружие.
Брошенное Шолигаем копье глубоко вонзилось в грудь толстолицего каняга. Враги пытались соединить свои лодки, чтобы сражаться вместе, но быстрые байдарки Шолигая уже проникли в их разрозненный строй, сея смерть направо и налево. Море окрасилось кровью. Там, где каяки и байдарки смешались в кучу, кипела жаркая рукопашная. Каняги дорого продавали свои жизни. Воины с пробитых стрелами и копьями лодок, даже уходя под воду, продолжали колоть друг друга ножами. На поверхности вперемежку плавали деревянные шлемы кагуланцев и круглые каняжьи шапочки.
Шолигай едва ушел от таранящего удара, который наверняка отправил бы его байдарку на дно. Последняя вражеская лодка прорвалась в залив. У утомленных сражением воинов уже не было сил преследовать врага, они вылавливали копья из воды, где они покачивались вверх древками. Шолигай схватил лук одного из убитых канягов, попытался наложить стрелу… Раздались смешки. Дух оружия не пожелал служить убийце хозяина. Бросив лук, Шолигай достал дротик с широким обсидиановым наконечником, поставил в упор копьеметалки. Оценив расстояние, послал копье по пологой дуге. Сначала казалось, что дротик пропал даром, каняги продолжали отчаянно грести к близкой уже земле. Потом стало заметно, что их лодка тонет. Враги бросили весла, видимо, торопясь заделать пробоину в обшивке, но скоро их головы захлестнули волны.
Уже не торопясь, кагуланцы надвигались на обреченное селение. Когда под днищем байдарки мягко зашуршал песок, Шолигай ослабил поясную шнуровку и выпрыгнул на берег. Над ним покачивали множеством зеленых иголок диковинные высокие деревья. К привычному, уже не замечаемому аромату моря примешивался чужой, кружащий голову запах. Сжав в правой руке копье, а в левой – тяжелый топор шерстолицых, вождь направился к селению. Десяток крытых ветками хижинам, окруженных низким частоколом, защищали лишь несколько подростков и старик с длинной костью в приплюснутом носу. Потом эту кость взял себе Кенай, сполна отплативший за разорванное стрелою ухо.
Пока возились со стариком и мальчишками, женщины и дети, видно, успели скрыться. Идти искать их в лесу никто не решился. Из хижин вытащили несколько старух, лопотавших что-то по-своему. С ними быстро покончили с помощью ножей и дубинок. Кагуланцы грузили в байдары добро – сушеную рыбу и рыболовные снасти, плетеную из травы одежду, выделанные шкуры, разноцветные краски и, конечно, драгоценный янтарь. Один из воинов принес Шолигаю большой нож, выточенный из той же блестящей тяжелой кости, что оружие шерстолицых. Всё, что нельзя было взять, предали огню. Черный дымный столб было видно, даже когда горящие хижины давно скрылись за лесом. Шолигай Удар Грома вел байдарки вокруг Кадьяка к другим селениям, до которых еще не дошли вести о появлении безжалостных кагуланцев.
***
Едва-едва отыскали, наконец, промысловики коровье стадо. А прежде у здешнего берега было не протолкнуться от морских коров. Ради них и делали долгую остановку на Медном острове. На Камчатке, где сами жили привозным провиантом, харчевым запасом было не запастись. Да и где еще достать такие харчи! Бывалые люди в один голос говорили, что говядина морская не только питает, но и от цинги лечит, дает телу здравие, а духу – бодрость.
Окромя коров, на Медный, почитай, и заходить было не за чем. Котов да бобров морских в прошлые года подчистую повыбили, да и песцов почти не осталось. Но, зато, бухта удобная, – впятером встали, считая глотовский «Андриана и Наталью», - а могло и десять галиотов поместиться. Пока было время, приводили гвоздёники в порядок, доконопачивали, смотря, как течь на десятидневном переходе себя показала. Надо всё вдругоряд проверить, пока далеко не уплыли, до Камчатки отсюда – рукой подать. Вот даже казаки с Большерецка - сборщики ясачные - подгребли как-то на малых корабликах. Только какие ж на Медном ясачные? Знамо, хотели чем поживиться, может, галиот найти разбитый…
К стаду шли на лодках и берегом. Уже издали было слышно громкое фырканье многих зверей. На мелководье, поросшем по дну морской капустой, теснились громадные морщинистые спины, покачивались вверх-вниз мощные затылки жующих водяную траву коров. То одна, то другая поднимала голову и издавала ржание, будто лошадиное. Морская скотина продолжала безмятежно пастись, когда подошла первая лодка. Зверобой держал пику с длинным шпажным острием вместо обычного наконечника. Изловчившись, ударил ближнюю корову под переднюю ласту и тут же дал знак грести назад.
Зверь забил могучим хвостом, вздыбил над взбаламученной водой безухую овечью морду. Тугой струей вверх била кровь из глубокой раны. Корова быстро слабела, опустила голову, захлебываясь… На помощь подошли другие, встали вокруг, поддерживая, заслоняя телами. Но подошли еще лодки, с них тоже заработали пиками. Залитые кровью промысловики вошли в раж - кололи коров рогатинами, рубили топорами. Тех, кто переставал уже биться, гарпунили и тащили к берегу, а телячью мелкоту от маткиных титек сразу забрасывали в лодки, оглушив дубиной.
Матерый бык упорно защищал свою уже мертвую подругу, два раза вырывал из нее гарпун, подымал буруны, отпихивал лодки, не подпуская близко промысловых. Когда корову всё же выдернули канатами на берег, бык едва сам не вылез следом… Клейменый, зайдя в воду по колено, в упор выпалил из мушкета в разинутую на него беззубую пасть, пошатнулся – то ли от отдачи, то ли от обдавшей с головой кровавой волны.
Коров разделывали прямо на месте, срубая с туш толстые пласты. С каждой брали по полутораста пудов говядины да еще до полусотни пудов жира. Жир - белый как снег и твердый как масло. Его спешно закрывали в бочки, а часть кипятили в огромных казанах. Став жидким и прозрачным, он будет целебным и приятным питьем. С засолкой мяса можно было не спешить - даже пролежав много дней на воздухе, говядина не испортится.
Вечером устроили у костров обильное пиршество. Всех забавляло, что в котле мясо разбухало почти вдвое. Потешаясь, промышленники перекидывались через пламя огромными кусками темного пористого мяса. Под конец ели уж одну телятину, похожую вкусом на жареных поросят. Из одной коровы нацедили несколько ведер жирного и сладкого молока. Но, впрочем, до того нашлось немного охотников.
- Ну вот, погуляли напоследок, - услышал Иван Коровин со стороны чужого костра негромкий голос Клейменого. – В следующий раз такой охоты уж не будет. Последнее, верно, стадо… Весь скот морской изничтожили с приплодом!
- Так и что? - послышалось в ответ хихиканье писаря-дьячка. – Доложил бы в Большерецк, капитану Шмакову. Он бы измыслил указ о дичи морской заповедной… А мы, пока коровки на развод пастись будут, тоже нивушку попашем…
- Самим, дурням, надо было озаботиться! - недовольно пробурчал Клейменый.- Андриян Толстых ловит песцов живьем, да парами по островам развозит, думает о том, кого завтра промышлять будем…
- Блаженный он, Андриян, все говорят. С алеутами дружбу водит, подарками их задаривает. С работными ласков больно, - вступил в разговор шепелявый голос. Один Тимоха, увалень, как всегда, отмалчивается…
Впрочем, разбойная ватажка была уже не его, Ивана, забота. Приказной Петр Шишкин взял дьячка, а ним и всю шайку, с собою на галиот «Захарий и Елисавета». Взамен с «Захария» прислали троих камчадалов да знакомого уже коряка. То вдвойне на руку – из всех судов на «Троице» инородцев было менее всего. Случись цинга – несдобровать! Да только Ивану почему-то стало жаль, что ушел с его корабля неразгаданный им Клейменый, уж больно многознатен казался он в морском и промысловом деле. Пожалуй, поболее самого Коровина...
***
Расстались со Степаном Глотовым. Он первым ушел прямоходом в Бобровом море искать свой остров Кадьяк. Галиот глотовский «Святые Андреан и Наталья» растаял белым парусом в морской дали. Пришла пора собираться в долгий путь и остальным. Старались идти одним морским караваном, хотя и теряли то и дело друг друга за холодными туманами да дождями. У островов, где сговаривались встречаться при таком раскладе, подолгу ждали, пока не соберутся гвозденики вместе – дальше плыть.
У Ближних островов, первых из островов Алеутских, выехали прямо в море навстречу кораблям на кожаных лодочках своих алеуты-сосигнаны с начальными тойонами. Говорили ладно по-русски, что, мол, ясачные, хотят торговать. Просили один табак. Однако шкурок на обмен не дали, говорили, что коты и бобры у них вовсе все пропали. Предлагали рыбу да сарану сушеную, но на кораблях и говядины был избыток. Двое сосисганов тут же за табак на корабли толмачами подрядились. Взяли на Ближних лишь воду, поплыли дальше встречь солнца. Только солнца с той поры и не видывали.
Следующие за Ближними Крысьи в сплошной пасмурной неясности вообще чуть не проглядели. Уж больно низкие да неприметливые. Штурманский ученик Данила Медведев у каждого острова пытался небесную широту смерить взятой из навигацкой школы астролябией. Ни разу солнышко не показалось, ночью – ни звездочки, тьма – глаз выколи. Как же, положишь эти острова на правильную карту! Тут как бы на берег сослепу не налететь… Народ на Крысьих – алеуты-кагохи - сильно пуганные, выкладывали немного мехов на берег, то ли для мена, то ли в отступное; сами же таились неведомо где. Мореходы сговорились местных не забижать, оставлять взамен шкурок своего товара по справедливости.
Лука Наседкин сказывал байку, почему острова Крысьми нарекли. Мол, прибило тут раз к берегу суденышко японское, сильно разбитое. Японцы, понятно, вскорости померли, а крысы с судна того, мало того, что выжили, так и по всем окрестным островам неведомо как расплодились. На иных островах, к коим приставали, только крыс и видели, аж боязно становилось…
Всё у них было вроде бы хорошо, да только как-то нерадостно. Несильный ветер еле тянул повисшие на раинах обмокшие паруса. А то, подумаешь, так и встали на одном месте, как заколдованном. От всевременного дождя небо с морем мешается. Другие гвозденики вроде бы и рядом, аж разговоры там слышно, а не видать в тумане. Зато как вновь сходились, машут, кричат друг другу, будто год в разлуке. В артелях то и дело зачинались ссоры да разлады. В другой раз пожалел Иван Коровин, что сменял лихую разбойную ватажку на смирных инородцев. Клейменый, пока к Медному плыли, всех в людской под палубой держал в порядке и страхе Божьем. А тут, что не день, надобно самому лезть ругаться. Даже с камчадалами вышла история, хотя Коровин так ловко сладил, что любо вспомнить.
Старший из инородцев – новокрещенный Тихон Корякин, столь пристрастен был к табачному зелью, что извел на него весь выданный вперед задаток. Без конца сосал он свою трубку, так что прочие работные, особливо из староверов, стали прочь гнать «поганца», невзирая на посулы угостить дубиной. Так и сидел Корякин завсегда в стороне, покуривая ядреный черкасский табачок. А тут вдруг заподозрил в табачном запасе недостачу и тут же обвинил в пропаже какого-то одного из пришедших с ним с «Захарии» камчадалов.
Иван взялся их рассудить, изобразив себя перед инородцами великим шаманом. Дал каждому заподозренному по тонкой лучине и сказал, что через три дня у виновного она вырастет волшебным образом вдвое. Ясно, что татю стало казаться, что его лучина растет и, дабы скрыть, он свою потихоньку с конца обламывал. На третий день осталось только сравнить и указать на наименьшую. Виновник тут же отдал табак. После того камчадалы сильно зауважали Коровина за хитрость, а Тихон вообще стал Ивану верным, как пес цепной.
История сия изрядно повеселила промысловых, не раз и не два пересказывали ее у себя, да только и она со временем приелась. С тоски завелась на гвозденике цинга, хоть и давали артели говяжий жир целебный… Цинготные отлеживались внизу на мешках. Коровин велел гнать их наверх, путь на палубе им хворь продует. Сидят, бедолаги, на море смотрят, вдруг что вблизи углядят. По большей части моталась оторванная со дна морская капуста. Бревна, коль по пути встречались, с интересом рассматривали. Наибольшая же радость – кита увидать, как эдакое чудо-юдо из пучины выплывает. Да что там киту, бывало, что от чайки веселье, мимо летящей.
Как-то заметили на море черное мелкое россыпью. Как подплыли неспешно, глазам не верится, - бобры на волнах спят. А кто не спит – тоже плыть прочь не торопится. Лежат на спине, на пузе ежиков морских разделывают. Видно, совсем зверь попался непуганый. Коровин не столько ради корысти, а чтоб скуку развеять, велел лодки спускать, хоть Лука Наседкин по такому случаю строго предупреждал. И верно, чуть беды большой не вышло. Промысловые боем увлеклись, бобров, почитай, руками из воды брать можно, ушли подалее, а тут туман по морю серой стеной пополз, отрезал лодки от корабля. На лодках кричат. Слышно, да не понять откуда, куда плыть на выручку. Коровин сразу велел серу достать - жечь, из мушкетов да пищалей палить непрестанно. Когда последнюю выплывшую на стрельбу лодку на палубу подняли, пот холодный утер, на ногах подкосившихся еле-еле до лежанки своей добрался. Оно, море-то Бобровое, привычное человечков глотать…
Потом распогодилось, ветер крепко задул, развеял непогодицу. В два дня всего дошли до Андрияновых островов, тех, что купец-мореход Андриян Толстых не так давно отыскал. Издали видно вставшие во множестве над морем высокие снежные горы. Бьет море в обрывистые каменные утесы. Меж волн высоких да пенных то здесь, то там снуют юркие алеутские лодки. В одном из переливов и карбас заприметили. Идет по ветру под косым парусом. Оказалось - ватага из артели Толстых, что опять уж четвертый год меж островами промышляет, а нынче обратно собирается. Угостили толстовских табачком, велели весточку с оказией передать.. Из артельных иные на карбас с тоской смотрели, завидки брали, что этой осенью те в Нижнекамчатске будут.
У одного из островов подгребли к кораблям инородцы здешние, стали плавать кругом, кричать, махать руками, зовя за собой к пристанищу. Держали алеуты-негохи себя приветливо, но чинно и достойно; цену меновую на меха знали хорошо и не сбавляли. Тойоны их важно ходили в кафтанах, Андрияном дареных. Да и среди простых много в рубахах холщевых. Котлы да топоры, поглядишь, в каждой землянке. По-русски через одного складно балакают. Об Андреяне говорили с теплом, особенно благодарили, что выучил дубить шкуры для лодок. Прежде обшивка у них и пары годков не держалась, терлась на берегу о камни. Приглашали артели остаться на промысел у них, обещая помочь, чем смогут. Если бы не Лисьи, наверное, остались; бобров на Андрияновых было не мало…
О Лисьих островах тойонов расспрашивали, просили толмачей и проводников-вожей к дальним островам. Тойоны, как услыхали, что русские на Умнак да Уналакшу попасть желают, взбудоражились, всех своих позвали. Те уж байдарки готовить начали, кричат: «Алеут!» «Алеут!». На войну собрались; думали, что русские бить лисьинских плывут. Большая вражда у негохов оказалась с тамошним народом. Лука Наседкин всех тойновов андреяновских собрал и долго внушал им, что негохи и кагуланцы лисьинские ныне суть одной российской державы подданные и раздоры со смертоубийством им друг с другом чинить не полагается. Тойоны покивали согласно, но всё равно ответили, что к лисьинским веры нет, один от них обман и лукавство. Всё же дали толмачей на корабль. За толмачами Наседкин указал следить, чтобы с кагуланцами вдруг не сцепились.
Когда собрались уходить, тойоны привезли камлейки из кишок тюленьих - хоть в воду лезь и под дождем не мокнет, и рубахи-парки из птичьего пуха - легонькие, а греют, будто шуба соболья. Отдарились, раздав тойонам по шпажке малой, а женам ихним – по нитке корольков… Расстались сердечно, алеуты андрияновские гвозденики на лодках до самого острова Уляги проводили. На Улаге, островке малом, уже акоганы живут, что лисьинских держатся и, коли негоха в море встретят, бьют копьями без жалости.
Поплыли кораблики дальше одни и вскоре появились перед ними большие Лисьи острова. Первым показался Умнак – длинный-длинный, края не видать. Сперва шел он низкой пологостью, потом пошли сопки в рост и, на самом окончании своем кончился горами высоченными. Наибольшая гора в шапке снеговой, дым из нее тихонько поднимается, огненная, значит, как на Камчатке. По-новоманерному говоря, валкан!
Сквозь воду мелкую дно видать, дресва, каменья мелкие, но с изгарью, будто подкопченные. Вожам-негохам берега знакомы, да только пользы от них немного. Привыкли на байдарочках своих плавать, а то, что груженый галиот по малой воде не пройдет – в толк никак не возьмут. Хорошо, что лоция глотовская под рукой, можно идти без большой опаски.
За переливом широким – Уналакша или же Уналашка, как толмачи поправляют. Начался остров узким носом каменным, будто нож острый в пенное море воткнут. Уналашка, как Умнак, превеликой длинны, но куда как берегом изрезанней. Заливы узкие так далече вглубь земли уходят, что по середке острова едва друг с другом не встречаются. У берега – глубина пошла большая, а сам берег – скалы высокие, голое камение. Меж скал расселины – оттуда падают в море ручьи. На утесах – птицы морской обилье, горланят – прямо базар. А пристанища – не видать, надобно в бухту-губу входить, в пасть каменную.
***
Мыттай Вороний Глаз успел не раз пожалеть, что поддался женским уговорам и рассказал о приближении шерстолицых. Теперь ему не было прохода ни от женщин, ни от мужчин. Сам Шолигай Удар Грома велел постараться как следует и поторопить чужих с прибытием. Шаману не оставалось ничего другого, как вновь отправиться в странствие. Обратную дорогу он опять нашел не без труда, только общим криком собравшимся вокруг кагуланцев. С трудом отбив свое тело у успевших налететь мертвых духов, Вороний Глаз рассказал, что шерстолицые уже пришли в мир унанганов, но дурная погода пока держит их у дальних островов кагохов. Вождь тут же потребовал, чтобы шаман переменил погоду, а когда тот за усталостью отказался, стал едко высмеивать его за слабость и неспособность сделать даже самое малое.
Мыттай разозлился и, яростно стуча бубном, прямо-таки ввинтился в небо. На этот раз он еле-еле очнулся, тихо сказал Шолигаю, что установил чужакам добрую погоду, а потом, помолчав минуту, передал предсказание, услышанное наверху. Шерстолицые прибудут на Уналашку, но радоваться этому будут Сакхадок и мертвые духи. Многие и многие умрут этой зимой и, еще больше, - следующим летом. Так что уж было б лучше, если шаману не пришлось разгонять дурную погоду, насланную, видно, самим Аммехом…
Несмотря на грозные предсказания, шерстолицые всё не прибывали. Над опростоволосившимся Мыттаем перестали смеяться даже дети. Только охотники-зверобои, видя его сутулую фигуру в вытертой парке, сердито отворачивались. Еще бы, из-за летнего похода у них и так оставалось не много времени для большой охоты. А после предсказания они бросились бить мелких зверьков, чтобы потом менять их шкурки у шерстолицых. Теперь надо было торопиться заготовить на зиму мясо. Как назло в эту осень стада китов и сивучей обходили Уналашку. Мужчинам приходилось гоняться за каждым лахтаком. Женщины вышли на прибрежные скалы на лов птицы. При их приближении в воздух поднимались тучи дико вопящих чаек и топорков, бьющих крыльями, целящих клювами и когтями в глаза. Прежде чем птичьи стаи успевали подняться выше, женщины зачерпывали их большими, плетеными из китового уса и травы сачками, успокаивая потом живое содержимое ударами палок.
Гоняясь за перепуганными птицами, Нанук Медвежонок выскочила на плоскую верхушку. Внезапно под ногами распахнулось рассеченное пенными валами море. На нем, вдали над самой водой диковинными низкими облаками нависли надутые ветром широкие белые шкуры над огромными лодками чужаков. Одна, два, три, много…