Анох

                Многие вещи нам не понятны
                не потому, что наши понятия слабы;
                но потому, что сии вещи
                не входят в круг наших понятий.
                Козьма Прутков


               
       Пролог. В час особого доверия

       В последнее время в своей повседневной жизни, по вполне объяснимым причинам, я сдержан и молчалив. Чтобы я решился публично о чём-то высказаться, это «что-то» должно прежде всего выдержать проверку на соответствие моим глубинным ценностям. Ему нужно пройти через все этапы осознания и анализа, исключающие влияние извне, и лишь затем встроиться в общую картину моей жизни.
       И как бывает в таких случаях, непредсказуемая судьба вздумала меня испытать. В потоке будничной действительности произошло нечто неслыханное, дивное и столь неправдоподобное — сродни мороку! — от чего сжималось сердце и стыла кровь. Но даже тогда, под сильным впечатлением от случившегося, я не спешил браться за перо. Лишь поразмыслив, я понял: говорить сейчас правильнее и полезнее, чем молчать. Мне понадобилось около двух лет, чтобы вернуть душевное равновесие, разыскать правдивые сведения и преодолеть внутренний порог недоверия.
       И вот теперь, в этот час особого доверия, ласковым поздним вечером при свете настольной лампы, я считаю своим долгом излить душу добросовестному читателю — пока случившееся не предано забвению или, что хуже, кривотолкам. Возлагая на себя трудную задачу описать всё, чему я стал очевидцем и участником, я беру на себя смелость поведать обо всех обстоятельствах без утайки и приукрашивания, даже если рассказ мой придётся по вкусу не всякому. При этом собственную персону я постараюсь оставить в тени, проявив максимальную справедливость к остальным героям событий.
       Это не сказка для старших научных сотрудников младшей ясельной группы, не крутая головоломка на выпускном экзамене в элитной разведшколе, а самая невероятная чистая реальность. И всё же передать её в точности, сохранив абсолютную объективность — сложнейшая задача. Тем не менее, я искренне рад подарить этот рассказ каждому, кто стремится понять прошлое и разобраться в настоящем.

       Глава I.   Овальный кабинет
 
       Ну что ж, если вы не боитесь странных историй, тогда, пожалуй, пора мне начинать, помолясь.
       Итак, в тот памятный день около полудня, при ярком сиянии зимнего солнца, я в прекрасном расположении духа шагал после успешно завершённых дел по знакомой улице. Мороз свирепствовал. Пушистые белые снежинки, забавно кружась в студёном воздухе, переливались всеми цветам радуги и беззаботно скрипели под ногами.
       Невзирая на холод, я витал мыслями в заоблачных высях. Проходя мимо двухэтажного, полного мирного очарования особняка стародавней постройки, где теперь располагалась солидная финансовая компания моего доброго друга, я решил заглянуть к нему. Разумеется, не по делу, а просто так. С утра я интенсивно потрудился, и теперь мне хотелось согреться за чашкой хорошего чая и в удовольствие наговориться.

       Должен признаться, это старомодное здание, просуществовавшее здесь в течение многих лет, всякий раз вызывало у меня странные мысли.  Расположенное островком на окраине города, оно знавало времена расцвета, упадка и возрождения. И хотя теперь, благодаря финансовой фирме, дом приобрёл новый блеск, в нём всё равно веял дух прошлого. Едва подойдя к порогу, я невольно подумал, что этот осколок седой старины, окружённый вековыми деревьями, был для меня олицетворением неразгаданных тайн. «Сколько их, — размышлял я, — хранится под хитрыми замками в массивных несгораемых сейфах, там, в святая святых — строжайше охраняемом сводчатом подвале за железными дверями». Тайны чудились мне повсюду: они витали в спёртом воздухе, блуждали по лабиринтам кабинетов, шептались за толстыми стенами и прятались в бухгалтерских цифрах. Многие из них принадлежали прежним хозяевам жизни, которые когда-то приводили в движение жернова нашей истории, а ныне сами покоились в земле. Куда ни направь мысль — везде немые свидетели прошедших лет.

       Размышляя в таком русле, я, раскрасневшийся с мороза, вошёл в помещение. И надо же было случиться, чтобы судьба приготовила для меня в этот день разгадку одной из этих тайн... Всего одной, но непостижимой и столь явственной, что она запомнилась мне на всю жизнь.
       Однако ближе к делу.

       Едва я переступил порог, дорогу мне преградил охранник — двухметровый детина в бронежилете и при оружии.
       — Можно видеть директора? — дружелюбно поинтересовался я.
       Он с недовольным и бесстрастным видом, почти не шевеля губами, отчеканил, что директор сегодня никого не принимает. Да и завтра тоже. Одним словом — поворот от ворот.
       Поразмыслив мгновение, я назвался и попросил доложить обо мне. Секьюрити, только что буравивший меня подозрительным взглядом, к его чести, быстро понял, с кем имеет дело, и безукоризненно вежливо пригласил войти.
       Борясь с внезапным волнением, я поднялся на второй этаж и вошёл в хорошо знакомый кабинет. Мы не виделись с другом около двух месяцев, и я предвкушал радостную встречу.

       Но не тут-то было. Едва я перешагнул порог, как надежда на тёплый приём растворилась в пространстве улетевшей птицей. Неприятный холодок пробежал по спине. Сразу бросилось в глаза: несмотря на лютый мороз, окно было распахнуто настежь. Сам директор, съёжившись от холода и укутавшись в зимнее пальто, неподвижно сидел в широком кожаном кресле. Он был бледен, дышал через раз, а его застывший взгляд с горечью буравил пустоту. На лице читались крайняя растерянность и недоумение — гнетущее разочарование буквально прижимало его к поверхности стола. Было очевидно: случилось что-то беспрецедентно серьёзное.

       Но более всего меня поразило другое: в кабинете стоял странный, жуткий запах, какого я не встречал никогда прежде.
       Я невольно вздрогнул от необъяснимого, не поддающегося разуму предчувствия. Кровь залпом ударила в виски. С этого мгновения мной овладела глухая, неконтролируемая тревога. Она сдавливала грудь, мешая дышать. Разом исчезла та лёгкость, с которой я собирался согреться чашечкой крепкого чая с вишнёвым ликёром и провести время в милой дружеской беседе...
       Мой друг перевёл взгляд и теперь задумчиво смотрел словно сквозь меня. Всё в нём было отмечено печатью глубокого страдания. Прежняя открытость, задиристость и окрылённость сменились скованностью, замкнутостью и мертвенной усталостью. Какая беда могла так подкосить этого жизнерадостного человека? Чем дольше я всматривался в него, тем сильнее росло во мне сострадание.
       Внезапно его печальное лицо преобразилось: он резко подскочил ко мне и крепко схватил за обе руки. Видя мою крайнюю растерянность, он попытался стряхнуть оцепенение и, выдавив любезную улыбку, предложил присесть. Я опустился в холодное кресло, силой воли возвращая себя в реальность. Едва переведя дух, но всё ещё находясь в совершенном недоумении, я спросил напрямую: — Что здесь стряслось? Что у тебя на сердце? Будь откровенен, я хочу знать правду.
       Он проницательно посмотрел мне в глаза, кивнул, слегка улыбнулся, но не обронил ни звука. — Хорошо, — осторожно продолжил я. — Я вижу, что наша встреча не доставила тебе радости. Мне, признаться, тоже. Ты окутался какой-то мрачной тенью, которая вызывает и жалость, и недоумение. Что ж, в таком случае не стану навязываться и оставлю тебя наедине с твоими мыслями.
       Я поднялся, подошёл к распахнутому окну и посмотрел вверх, где среди плывущих облаков проглядывало чистое зимнее небо. — Посмотри, — негромко сказал я, — какая красота! Вот где настоящая ценность.
       Почувствовав, должно быть, моё искреннее участие, друг поднял измученное лицо. Его глухой, простуженный голос нарушил морозную тишину кабинета:
       — Прости... Прости, что встречаю тебя с такой грустной радостью. У меня случилось дело настолько серьёзное, важное и страшное, что я оказался не в силах скрыть растерянность.
       — Раз уж я здесь, — мягко, но твёрдо перебил я его, — перестань ходить вокруг да около. Возьми себя в руки и рассказывай. Что с тобой произошло? Ты сам на себя не похож. Говори как есть, без утайки.

       Он с облегчением улыбнулся. Собрав волю в кулак и устремив на меня пристальный взор, он спросил, хоть и нерешительно:
       — Тебе весело? По-твоему, всё это глупо и смешно? Разве не так? А как быть с той подлинной болью, которую причиняет мне эта... неприятность?
       — Знаешь, в этой леденящей обстановке мне совсем не до смеха, — ответил я. — Но я просто не понимаю: почему, видя твою грусть и заботу, я должен отвечать тебе унынием, а не подбадривающей улыбкой? Это вовсе не значит, что я не разделяю твоего горя. Напротив, я принимаю его всерьёз.   
       — Что ж, ты явился вовремя. Именно сейчас мне нужна помощь, — уже мягче промолвил он. — Я попробую излить тебе то, что ношу в себе в последнее время.
       Он ненадолго задумался, словно подбирая слова, а затем осторожно начал:
       — Как я уже сказал, произошло нечто страшное. И это «нечто» оказалось сильнее меня. Но перед тобой мне нечего скрывать. Слушай... Я расскажу ровно столько, чтобы ты понял суть. Вполне возможно, что этот рассказ, хоть он и постыдно мучителен для меня, принесёт мне облегчение.
       Он медленно прошёлся по кабинету. Я сидел, превратившись в слух, и глядел на старого друга с застывшей улыбкой, полной вопросов.
       — Итак, продолжаю, — вздохнул он. — Прежде всего скажу: меня донимает и бесит то, что с неделю назад в этом кабинете появился жуткий запах. Его происхождение до сих пор покрыто мраком. Я сделал всё, что мог. Чтобы найти источник, пришлось задействовать все городские и частные службы. Вскрывали полы, вентиляционные короба, обшивку стен, встроенные шкафы. Причину искали сантехники, электрики, газовщики, специалисты из санстанции... Всё тщетно! А запах только усиливался. Нервное напряжение росло. Сотрудники, ошалевшие от противоречивых слухов, шептались в коридорах, строя самые дикие догадки. Коллеги спорили, ежеминутно переубеждая друг друга, и в нашей команде больше не было ни согласия, ни единомыслия. Даже самые матёрые скептики готовы были поверить в происки инопланетных конкурентов. Я вынужден был принимать клиентов в приёмной. Но хуже всего — по городу поползли невероятные слухи. Солидная фирма на глазах теряла репутацию. Всё это длится не так уж долго, но мне уже впору задуматься: а не расплачиваюсь ли я за какие-то неведомые грехи? Впрочем, я слишком горд для этого...

       Я пристально посмотрел ему в лицо. Друг, словно внезапно устав, на миг закрыл глаза, а в заключение своего печального рассказа — видимо, для полноты картины — с горечью высказал пару таких крепких слов, которые я из скромности передавать не решусь.
       С изумлением выслушав эту исповедь, я невольно провёл рукой по волосам, будто отгоняя наваждение. С подобной несуразицей мне ещё не приходилось сталкиваться. Поражённый и смущённый, я растерянно улыбался, не зная, что сказать. Если бы это рассказал не мой близкий товарищ, я принял бы историю за святочную сказку, которую бабушки рассказывают внукам долгими зимними вечерами. Полагаю, любой на моём месте почувствовал бы то же самое.

       Справедливости ради надо сказать, что мой друг не сразу сел в директорское кресло — он прошёл солидную школу жизни. В свои сорок три года он слыл человеком волевым, решительным, твёрдым в испытаниях и отважным в делах. Среднего роста, статный, крепкого телосложения, с лёгкой сединой на висках, которая лишь добавляла ему авторитета. Его характерный взгляд из-под слегка приподнятых бровей и уверенная походка выдавали незаурядную внутреннюю силу. Он жил своей работой, горел новыми целями и добивался их во что бы то ни стало. За всё время нашего знакомства я никогда не слышал от него жалоб. Он всегда был весёлым жизнелюбом и убеждённым материалистом. Правда, в последнее время от безумного ритма его здоровье пошатнулось, и мы настоятельно рекомендовали ему проветриться. Тем более у него была одна отдушина, неиссякаемый источник сил — рыбалка.

       Глава II. Приглашение мастера

       И вот теперь в моей голове в бешеном танце кружились самые разные мысли. Разум лихорадочно цеплялся за одну догадку, сменял её другой, и я никак не мог остановить эту сумятицу. Тревога становилась невыносимой. Мне хотелось сказать хоть что-нибудь, и вдруг... Вдруг меня прожгла мысль — исключительно смелая и дерзкая. В меня словно вселился азартный дух, и я задумал рискованное предприятие. Чтобы сходу ободрить друга, я полушутя, с прежним ласковым задором произнёс:
       — Судя по твоему тону, ты совсем пал духом. Насколько я вижу, ты просто разучился расслабляться и смотреть на вещи шире. Куда делась твоя храбрость? А ведь бывали славные времена, товарищ, когда мы ради победы лихо нарушали правила в самых запутанных и сложных делах! С тех пор нас связывает неразрывная дружба, и опыта нам не занимать. Ах, какая цветущая, прелестная и невинно-прекрасная жизнь была у нас тогда! Неужели ты забыл?
       При этих словах мой друг, повинуясь наплыву чувств, вскочил с места:
       — Да, да, ты прав! Ты действительно прав! — воскликнул он и тут же с размаху опустился обратно в кресло.
       А я тем временем продолжал:
       — И ведь так оно и было! Поэтому, если мы станем руководствоваться больше инстинктом, чем умом, то и с этим твоим «благовонным» делом расправимся на раз-два. И в том нам поможет Тот, который всё видит и всё знает. Но прежде чем мы приступим, будь смелее и веселее: лучшее решение нужно искать в радости, а не в унынии!
       — Что касается храбрости, дорогой мой, то я способен и не на такие проделки, — содрогнувшись, воскликнул директор. — Но какая тут, к чёрту, радость при такой чертовщине?
       — Послушай, у меня есть отличный план, и сердце говорит, что он сработает. Я готов выложить всё как на духу, так что успокойся и не терзай себя. Но пока ты не угостишь меня для вдохновения кофе и коньяком, я тебе ни слова не скажу. Соглашайся, ты же знаешь мой нрав!
       Он пристально посмотрел на меня и вдруг улыбнулся:
       — А ты хитёр! Настоящая лиса.
       — Каков есть, — хмыкнул я. — Зато со мной не соскучишься.
       — Я до того взволнован всей этой историей, — сознался он, и в его голосе ещё слышалось недавнее горе, — что просто ума не приложу, хвататься за что.

       Наступила короткая пауза. И вдруг мой товарищ воскликнул:
       — А впрочем, я уже догадываюсь, к чему ты клонишь, и начну действовать прямо сейчас! Он решительно поднялся, закрыл окно и добавил:
       — Моя проблема в том, что я раскис. А в таких делах, дружище, распускать нюни нельзя. Этого я больше не допущу.
       Я внимательнее взглянул на него — перемена в нём была разительной. Спустя минуту, возбуждённо потирая руки, он уже колдовал над кофемашиной. На круглом столе с заботливой поспешностью появились лёгкие закуски, фужеры и — из заветных директорских запасов — многолетний азербайджанский коньяк.
       — А ты помнишь, как прошлым летом сорвал мне важное совещание? — смеясь, спросил он, разливая янтарную жидкость.

       Конечно же, я отлично помнил тот забавный случай. В тот день мне нужно было срочно решить один личный вопрос. Я пришёл специально в обеденное время, надеясь застать друга свободным. Но в приёмной секретарша Томочка объявила, что директор проводит совещание, которое длится уже больше двух часов и, судя по его взвинченному состоянию, закончится не скоро. Я присел подождать. Прошло пятнадцать минут, полчаса... совещание всё продолжалось. Тогда я попросил у Томочки лист чистой бумаги, ручку и с внезапным озорством набросал четверостишие Игоря Губермана: «Если жизнь излишне деловая, функция слабеет половая». Свернул листок пополам, а для пущей важности на чистой стороне вывел крупными буквами: «СРОЧНО!».
       — Томочка, душенька, занеси, пожалуйста, это сообщение шефу, — благодушно попросил я.
       Надо отдать ей должное, она без промедления вошла в кабинет, оставив дверь приоткрытой. Из коридора мне было отлично всё слышно: — Вам важное сообщение. — Положи на стол, я занят. — Но здесь большими буквами написано: «Срочно». — Тогда прочти. — Вы хотите, чтобы я зачитала это вслух? — Да, вслух!
       И Томочка зачитала моё озорное послание — внимательно, медленно, громко, с чувством и расстановкой. В ту секунду я ещё не знал, какая последует реакция, но эффект превзошёл все ожидания. Как только она смолкла в немом восторге, в кабинете на пару секунд воцарилась гробовая тишина. А следом многоголосым залпом грянул дружный хохот. Хохотали все! Директор подхватил чуть позже, но зато громче и дольше всех. Когда шквал веселья немного утих, я услышал его громовой голос: — Ладно, господа, совещание окончено. Надеюсь, оно прошло не напрасно. Всем спасибо, свободны!
       Выходящие из кабинета сотрудники, по достоинству оценившие шутку, продолжали широко улыбаться, весело переговаривались и благодарно жали мне руку в коридоре. Последним, качая головой и всё ещё посмеиваясь, вышел директор. Он был искренне мне рад.

       Как-то совсем незаметно опустели фужеры с божественным напитком, был допит вкуснейший кофе, а душа насладилась откровенной беседой. В грудь проникло веселье, утихла недавняя печаль. Когда стол был чисто убран, я, движимый искренним намерением помочь другу, обратился к нему. Мои слова звучали с твердой уверенностью — я ни секунды не сомневался в своей правоте:
       — Сейчас я выскажу всё самое существенное, а ты выслушай. И даже если мое «блюдо» придется тебе не по вкусу, сначала крепко поразмысли над услышанным, а уже потом принимай решение. Итак, рассмотрим обстоятельства. Вопрос, в сущности, ясный, и мы вынуждены констатировать: это странное дело чрезвычайно интересно, хоть и чревато дурными последствиями. Так или иначе, подобное происходит не каждый день. Случай редкий, исключительный. За ним кроется нечто большее, чем простая случайность материального толка.
       Лицо моего друга стало еще более строгим, почти мрачным. Но он не прерывал меня, и я продолжал:
       — Мои умозаключения приводят к мысли, что положение, в котором оказалась твоя фирма и ты лично, иначе как преглупым не назовёшь. Однако нужно срочно искать верный выход. На меня сошло наитие, и в голове созрел чёткий план. Поэтому, как бы там ни было, слушай меня внимательно и не пойми превратно.
       Видя, что друг, томимый заботами, вскинул на меня вопросительный взгляд, я мягко добавил:
       — Если ты полагаешь, что сегодня не время и не место для такого разговора, извини. Мы можем возобновить эту беседу в другой раз.
       — Напротив, говори, я слушаю, — немного подумав, бросил он.
       — Так вот. Я далёк от мысли забивать тебе голову пустяками и хочу сразу объяснить суть предложения. У меня есть давний знакомый, превосходный малый, наделённый редким обаянием и приветливостью. В былые годы мы с ним весело проводили время. Я величаю его Тимофеевичем. Но главное — он в высшей степени опытен и сведущ в делах особого, тонкого рода. В свои пятьдесят лет Тимофеевич искренне верит в бессмертие души, его настольной книгой являются подвиги Дон Кихота, перед сном он читает сказки Шахерезады и слушает баллады Шопена. А кроме прочего, он успешно занимается розыском пропавших без вести... по фотографиям.

       Директор слушал не перебивая.
       — Я полагаю, — выразительно продолжил я после паузы, — что если ты не станешь возражать, я подключу его к нашему делу. Уверен, он найдет тайные пружины и прольет свет на этот кошмар — загадки подобного рода ему под силу. В нашей ситуации это самое надежное и безопасное средство. Вопреки всем неясностям, мне еще ни разу не приходилось жалеть о делах, которые мы проворачивали с Тимофеевичем. А мы брались за вещи и поразорительнее этих пустяков, и всегда добивались внушительных успехов.
       На этом я мог бы закончить. Но, глядя на посеревшего от мрачных мыслей директора, я почувствовал: нужно дожать. Сейчас — момент истины. Либо пан, либо пропал. И я отчеканил еще увереннее:
       — Пойми одну вещь: этот запах — не случайность, а следствие. У всего есть причина, первоисточник, зерно. Без зерна ничего не прорастает! И к такому тонкому делу нужен нестандартный, деликатный подход. Подумай об этом здраво...
       — Ах вот как! — не выдержал директор, внезапно залившись краской до самых ушей. — Не понял!..
       Было видно, что он слегка обиделся, но я лишь развел руками:
       — Если бы всё в нашей жизни можно было понять сходу, жить было бы слишком просто.
       — И всё-таки, к чему ты меня клонишь? — продолжал упрямиться он, то бледнея, то снова загораясь, как порох. — Я не ослышался? Ты предлагаешь мне притащить в солидную фирму магов, экстрасенсов и шарлатанов? Ты подумал, какая обо мне пойдет слава? Я не позволю! — не унимался он с плохо скрываемой ухмылкой. Казалось, еще мгновение — и у него на виске лопнет вена от закипающей крови.

       В свою очередь, я оставался абсолютно спокоен:
       — Я говорю это для твоей же пользы. И, надеюсь, ты не думаешь, что я тебя принуждаю? Прости за резкость, но мы ведь решили обсудить всё до конца. Я поднялся и принялся расхаживать по кабинету, то и дело останавливаясь:
       — С каких это пор ты, всегда славившийся своей смелостью, стал таким робким? Стыдиться в твоем положении просто глупо. Ты всегда был парнем соображающим и решительным, умеющим принимать разумные советы. Я говорю откровенно, и если ты решишь обидеться — что ж, тем хуже для тебя. Так что не порть мне настроение и не нагоняй напрасную тоску.

       Я снова прошелся по комнате, ненадолго задержался у аквариума, сочувствуя мёрзнувшим в холодной воде ярким рыбкам, а затем обернулся:
       — Нужно признать: если не решить эту проблему в ближайшие дни, история разлетится по городу, как пух из разорванной подушки. И вот тогда начнется настоящая беда. Запах поползет по другим этажам, придется либо переезжать, либо вовсе закрывать лавочку. Тебе больше нравится такая слава? Искать разгадку в материальной плоскости сейчас — бесперспективно и глупо. Хватит искать «то, не знаю что». Ни один из твоих экспертов не преуспел, потому что у них не хватает воображения выйти за рамки привычного. А для тебя эта ситуация — звездный шанс.

       Эта мысль настолько мне понравилась, что я вернулся в кресло и без всяких переходов отрезал:
       — Сразу предупреждаю: спорить со мной бесполезно, я буду стоять на своем.
       Мой друг видел, что я не отступлю. Вскинув брови, он глухо спросил:
       — Ты ставишь мне условия?
       — Если угодно — да, — решительно ответил я. — Потому что в таких делах я смыслю побольше твоего. Так что уйми гордыню и доверься мне! В данной ситуации это единственное рациональное решение, и я надеюсь, что человек твоего ума примет его надлежащим образом.
       Я говорил это с такой непоколебимой верой, какая, говорят, двигает горы. В заключение я веско, отчеканивая каждое слово, добавил:
       — Не скажу, что я покорно приму твой отказ как окончательный приговор. Если ты скажешь «нет», я буду действовать самостоятельно — так, как велят мне интуиция и сердце. Таково мое твердое слово!

       И я смолк в ожидании ответа. Воцарилась тишина, как в немом кино. Хозяин кабинета выглядел потерянным, его натянутые нервы едва выдерживали напряжение. Казалось, это молчание вот-вот взорвётся.

       Следует заметить, что директор долго колебался, не зная, как поступить. Я изредка поглядывал на него и видел, как бледнело лицо этого уважаемого мной человека. Но вот, при медленном вдохе оно снова обрело обычный цвет. Его глаза, застывшие было в растерянности, вдруг встрепенулись, налились силой и уже спокойно и холодно принялись изучать и судить меня. Было почти физически слышно, как лихорадочно работают шестерёнки в его проницательном бизнес-мозге. Я ждал, сочувствуя и не проронив ни звука.

       Внезапно хозяин кабинета резко поднялся со своего уютного кресла и твёрдым шагом направился ко мне. Подошёл. Остановился. Мы встретились взглядами. Какое-то мгновение его уставшие глаза с глубоким отчаянием буравили меня.

       Признаться, я вполне ожидал категоричного отказа и заранее приготовился к нему. Учитывая его сугубо материалистические взгляды, он запросто мог выставить меня за дверь. Да и у любого нормального человека в таких обстоятельствах сработала бы безусловная защитная реакция.
       Но, к великому моему удивлению, дело приняло иной оборот. Друг ещё какое-то время молчал, уставившись в пол, а затем поднял глаза и горько усмехнулся. Видимо, ему очень хотелось поверить в чудо, да суровые мирские дела не позволяли. Но секунду спустя — нежданно-негаданно даже для самого себя — он вдруг повеселел, словно мальчишка, получивший заветную сладость, и дружелюбно произнёс:
       — Дружище, ты пришёл как нельзя более кстати. Сегодня ты подкинул мне немало забот и пищи для размышлений. Мне трудно было сохранить самообладание, но я успел всё взвесить и, кажется, понял тебя. Произошло нечто небывалое, пугающее и... из ряда вон выходящее. Всё, что ты говоришь, справедливо. Может, и правда есть на свете чудеса! Принимая в расчёт твою смекалку, я нахожу твои доводы весьма основательными. Скажу по совести: ты поступаешь как истинный друг. Ввиду серьёзности положения это, пожалуй, единственно верное решение. Хотя для меня оно пока и скрыто в тумане.
       — Смею ли я заключить, — улыбнулся я, — что ты согласен?
       — Поверь, в твоих словах говорит здравый смысл, и я непременно последую твоему совету, — с глубочайшей серьёзностью заявил он и закрепил уговор крепким рукопожатием.
       Я был счастлив слышать такие слова. Это в корне меняло дело. Какое-то время мы сидели молча, но наш разговор продолжался без слов — одни и те же мысли занимали теперь обоих. Наконец он твёрдо объявил:
       — Что ж, решено! Действуй, как только сможешь всё организовать, я тебе верю. А теперь, — он бросил взгляд на часы, — время не ждёт, так что дай мне напоследок ещё один совет.
       — Ты хочешь спросить моего совета? Изволь, с удовольствием.
       — Как сделать так, чтобы всё, что здесь произойдёт, до поры до времени осталось в строжайшей тайне?
       — Тебе должно быть хорошо известно, что я умею молчать, — отреагировал я. — Вспомни: больше года назад ты мне под большим секретом доверил своё приключение с трёхлитровой банкой на радоновых ваннах, и я до сих пор нигу-гу. Хотя история с тобой произошла презабавная, особенно та сцена с медсестрой Машей.
       — Да, может, в личной беседе ты и не проговорился, — заливаясь смехом, ответил мой друг, — но ты опубликовал об этом рассказ в еженедельнике! Помнится, ко мне потом приходил главный редактор, он между первой и второй чашкой чая сетовал, что ныне тиражи падают, народ читает мало, а с твоим опусом весь тираж раскупили за пару дней.
       — Не спорю, ему виднее, — невозмутимо парировал я, — но в том весёлом рассказе я поменял местами твоё имя и отчество.
       — «Гениальная» конспирация для маленького города! – ещё громче смеясь, воскликнул директор.
       В этот самый миг в кабинет влетела взволнованная секретарша Томочка и протянула ему визитную карточку.
       — К нам приехали с телевидения... Похоже, до них тоже дошёл этот запах! — удручённо воскликнул директор, взглянув на карточку, и вопросительно уставился на меня.
       — Не тревожься, друг мой, и делай то, что умеешь лучше всего, — удовлетворённо выдохнул я, понимая, что до этого упрямца наконец-то дошло самое главное.
       На прощание я протянул ему руку. Он ответил горячим пожатием, в котором мне виделось заверение: если понадобится, он и сам разобьётся в лепёшку, но придёт мне на помощь. Получив этот заветный сигнал, я окончательно воспрянул духом. Ко мне вернулся мой весёлый азарт, и с этой самой минуты я принялся решительно действовать.

       Глава III. Сквозь призму времени
      
       Итак, наступила та достопамятная пятница. Нетерпеливо дождавшись, когда короткий февральский день склонился к вечеру и над городом сгустились ранние зимние сумерки, словно выдавливая остатки серого дня со своей территории, мы пришли в офис. Нас было четверо: я, Тимофеевич и две его ученицы-помощницы — Ирина и Светлана.
       К нашему прибытию директор успел отпустить всех сотрудников и тщательно проветрить кабинет. Но, несмотря на все меры, запах в комнате стоял удручающий.
       Сверх моих ожиданий, хозяин встретил гостей с таким почётом и любезностью, что девушки даже слегка смутились. Это помогло быстро преодолеть первоначальную скованность, и вскоре, после короткого знакомства, мы по приглашению директора уютно устроились за большим круглым столом.
       По левую руку от Тимофеевича расположилась Светлана. Ей было около двадцати пяти. Свежая, благоухающая, с раскрасневшимся от морозного воздуха лицом, она излучала такую уверенность и спокойствие, будто занималась подобными делами каждый день. Казалось, жизнь для неё была правильной и настоящей только тогда, когда она полнилась чудесами и забавными приключениями. Со спокойствием, подобным зеркальной глади прозрачных вод, Светлана сняла с себя все украшения — серьги, цепочку, кольца, — аккуратно сложила их на край стола и глубже откинулась в кресле.
       По правую руку села Ирина. Ей едва исполнилось двадцать. Волнистые светлые волосы красиво ниспадали на гибкие плечи, а длинные ресницы прикрывали весёлые, горящие юным огнём тёмно-зелёные глаза. Мило склонив голову, она держалась с той естественной уверенностью, которую даёт женщине врождённое чувство собственного достоинства — настолько глубокое, что его, подобно собственному дыханию, даже не замечаешь. На ней были простой свитер и потёртые джинсы, и никаких украшений. Абсолютной красавицей её назвал бы не каждый, но в ней крылась редкая изюминка, манящая к себе неразгаданной радостной тайной.
       Директор устроился со стороны Ирины, а я сел между ним и Светланой.
       Первым делом Тимофеевич попросил хозяина кабинета ввести их в курс дела — так сказать, получить информацию из первых уст.
       — Не хотите ли чего-нибудь выпить? Чай, кофе, вода? — со свойственным ему благородством предложил директор. Мы поблагодарили, но вежливо отказались.
       Пока длилось это вступление, я обвёл присутствующих изучающим взглядом, а затем заставил себя слушать друга с таким участием, будто слышал эту каверзную историю впервые. Девчонки слушали более чем внимательно — с живейшим интересом и странным очарованием перед лицом тайны. Впрочем, признаться, в их молчании сквозила и доля робости: они явно осознавали всю странность и скрытую угрозу случившегося.

       Я хорошо запомнил Тимофеевича в те минуты. Подперев лоб рукой и опустив глаза, он слушал рассказ с какой-то жадностью, словно голодный человек, набросившийся на пищу. Ни разу не перебил, не проронил ни звука. Мне показалось, что в этот момент практический интерес для него имело лишь то, что рождалось в его собственной голове по ходу повествования. Всё внешнее перестало для него существовать. Когда директор окончил речь и вопросительно взглянул на гостя, Тимофеевич, всё ещё заслоняя лицо ладонью, продолжал молчать. Я понимал, что нужно переждать эту паузу.
       Наконец его губы зашевелились. Склонив голову набок, он чуть слышно произнёс, обращаясь к директору с мягкой улыбкой:
       — Простите мне мою дерзость, но я буду говорить только правду, цель которой — чистая истина. Пока я рад одному: вы поступили абсолютно правильно, пригласив нас.
       Заметив, как напряглась спина директора, Тимофеевич, чтобы немного разрядить обстановку, медленно обвёл взглядом кабинет и философски добавил:
       — Наши деды умели жить правильнее нас...
       Директор прищурился, явно не понимая, к чему клонит этот странный человек. А Тимофеевич уже повернулся к Ирине и Светлане:
       — Надеюсь, вы уже чутьём поняли, что нам предстоит установить причину этого явления. Но предупреждаю: дело каверзное. С какого боку ни подойди — в высшей степени каверзное. Зато невероятно любопытное. Нам будет нелегко распутать этот клубок чужой непостижимой тайны.
       Это было сказано с такой неопределённостью, что я вопросительно взглянул на Тимофеевича, пытаясь уловить скрытый смысл. Тот поймал мой взгляд и с лёгким беспокойством пояснил:
       — Да, именно так. Для меня такое дело в новинку, и я допускаю, что с первого подхода разобраться во всём должным образом будет непросто.
       Вдруг он внимательнее посмотрел на Ирину, словно в его голове мелькнула неожиданная догадка.
       — Но мы будем похитрее самих себя, — загадочно улыбнулся он девушке. — Чувствую, здесь нужен один нестандартный намёк, одно наводящее движение мысли — и дело будет распутано. Да ещё какое дело! — произнёс он с пророческим видом.
       Озадаченный, я снова наградил его долгим, испытующим взглядом и коротко спросил:
       — Стало быть?..
       Минуту-другую Тимофеевич молчал, мыслями находясь где-то далеко за пределами этой комнаты. Затем, устремив на директора упорный, многозначительный взгляд, он выпалил так стремительно, будто с самого начала ждал подходящего момента:
       — А ведь это вызов для нас! Отличный шанс докопаться до истины. А там, глядишь, по-новому осветится прошлое, да и будущее как минимум этого здания. Раз так, то и слов больше не нужно — я к вашим услугам. С этими словами он резко протянул директору руку, и тот горячо пожал её в ответ.

       Я с облегчением выдохнул. Тягостное чувство двусмысленности наконец исчезло: все сомнения были разрешены, и «высокие договаривающиеся стороны» пришли к соглашению.
       Словно во всей Вселенной не существовало сейчас дела более важного, Тимофеевич задорно обернулся к ученицам:
       — Теперь приступаем к работе. Возможно, прямо здесь и сейчас нам откроется иной, неведомый мир. И от того, насколько успешно мы сумеем с ним взаимодействовать, зависит благополучие этой фирмы, её коллектива и всех, кто с ней связан. Да мало ли что ещё от нас теперь зависит... Да, именно от нас! — повторил он, непоколебимо уверенный в собственных словах.
       В его ясных речах чувствовалось, что он за этот короткий час нащупал единственно верную дорогу. Даже директор, чья тревога росла с каждой минутой, не удержался от слабой улыбки. Он поднялся, выпрямился и, устремив на Тимофеевича твёрдый взгляд, процедил сквозь сомкнутые губы:
       — Понимаю. Вот только не знаю, смогу ли я сам чем-то существенно помочь.
       — Должен заблаговременно предупредить, — отозвался Тимофеевич, — что всё, что мы сейчас будем делать, может показаться вам весьма странным. За это я приношу свои искренние извинения. Но надеюсь, это мимолётное непонимание никак не отразится на благополучном исходе наших усилий.
       — Без всякого сомнения, — ответил мой друг, слегка покраснев. — С моей стороны никаких препятствий не будет, я сделаю всё, что от меня зависит.
       — Впрочем, это ясно само собой, и не стоит больше говорить об этом, — подвёл предварительный итог Тимофеевич.
       Покончив с лишними разговорами, он со свойственным ему усердием принялся готовить учениц к предстоящей работе. Выдержав величественную паузу, он неторопливо и степенно обратился к Ирине и Светлане:
       — Сели поудобнее... успокоились... руки положили ладонями вверх... дышим свободно... тело полностью расслаблено... И, завершив этот обязательный ритуал, Тимофеевич тихо, почти торжественно возгласил:
       — Поехали!

       Первым делом он поручил Светлане переместиться во времени — из «здесь и сейчас» в далёкое прошлое. В тот самый момент, когда здание только закладывалось, чтобы выяснить, какие события происходили в этих стенах вплоть до сегодняшнего дня. Ирина же должна была отслеживать все возможные контакты, которые могли случиться у Светланы там, в минувших эпохах, и озвучивать их нам.

       Сколько бы я ни прожил на этом свете, я никогда не забуду того, что случилось дальше.

       Прошла долгая минута абсолютного безмолвия. Я с пристальным интересом разглядывал то Светлану, то Ирину, то Тимофеевича, подмечая малейшие изменения в их лицах. Но они были всецело погружены внутрь себя и нас не замечали. Ещё не понимая, что именно сейчас произойдёт, я кожей чувствовал: перед нами откроется нечто, выходящее за рамки привычного земного бытия.

       Вдруг посреди тишины и полумрака Ирина повернулась к Тимофеевичу. В этот миг мне показалось, будто в её тёмно-зелёных глазах промелькнул пламенеющий отблеск свечи. Опустив длинные ресницы так, что осталось видно лишь их таинственное мерцание, она вполголоса, слегка задыхаясь, но отчетливо произнесла:
       — Светлана сейчас в комнате на первом этаже, с южной стороны здания. Убранство здесь очень милое и изящное. Стены задрапированы тканью малахитового цвета. Вдоль них стоят книжные шкафы. На стене — портрет прекрасной молодой женщины. У застеклённого окна — аккуратный круглый стол из орехового дерева с массивными резными ножками. На нём горит жёлтая восковая свеча в изящном канделябре. По бокам — два кресла в тон стенам. В правом кресле сидит мужчина лет пятидесяти. На нём пёстрый жилет, полосатые брюки и длинный сюртук. У него мягкие губы, русые волосы ёжиком и аккуратная бородка. Глаза светлые... — Ирина ненадолго смолкла и добавила: — Беззлобные, располагающие к себе.

       Губы искушённого в таких делах Тимофеевича тронула едва заметная улыбка.
       — Так-так. Это очень хорошо, — глубокомысленно и уверенно молвил он. — Я склонен предполагать, что в этой истории замешана женщина... — Он сделал паузу, обвёл нас взглядом и повернулся к Ирине:
       — Прежде всего, узнай, как его зовут.
       — Мужчина приветствует наше общество, хоть и не совсем доволен, что мы явились без спроса в его мир, — почти сразу отозвалась Ирина. В тени её ресниц промелькнуло лукавое выражение. И вдруг совершенно иным, глубинным, будто доносящимся из недр земли голосом она добавила:
       — Тем не менее, он говорит, что матушка дала ему редкое и прекрасное имя — Анох.

       При этом имени я мгновенно оцепенел. Нечто, не поддающееся разуму, холодным ужасом поползло по спине от затылка до поясницы. Нервы натянулись до предела, пальцы судорожно вцепились в подлокотники кресла. Казалось, будто все потусторонние силы Вселенной разом сошлись в этом кабинете. Но не верить услышанному я не мог. Моё любопытство возросло стократно.

       Однако это были ещё только цветочки.
       Тимофеевич, обладавший колоссальным житейским опытом, откинулся на спинку кресла и воскликнул:
       — Анох! Боже правый, какое редкое, замечательное имя! — И затем в том же вежливом тоне продолжил расспросы:
       — Теперь попробуем пролить свет на тайны этого места. Спроси у этого доброго человека, когда возвели здание, что в нём располагалось раньше, кто он сам такой и что держит его душу здесь, не позволяя ей спокойно почить в лучшем из миров?
       — Анох сказывает, что здание построили в начале тысяча восемьсотых годов, — послушно отозвалась Ирина.
       Она скользнула по Тимофеевичу отрешённым взглядом и слегка опустила голову, словно прислушиваясь к внутреннему радио Светланы. Когда она снова заговорила, её живая речь больше не была современной. До нас доносился голос человека из давно ушедшей эпохи — в нём появился непривычный темп, почтенная медлительность, терпеливая и добродушная неторопливость. Это создавало поразительный эффект нашего личного присутствия в том времени. Более того, мы и сами незаметно прониклись этим старинным духом, невольно перенимая причудливый строй речи.
       — Анох сообщает, — вещала Ирина глухим, доносящимся из прошлого голосом, — что жизнь его была мирной, правдивой и скромной, без сказочных богатств, но и без нужды. Он много трудился и честно ел хлеб свой насущный, вознося благодарность Творцу. Все его интересы были посвящены исключительно одной заботе. В те незабвенные времена служивые люди, курьеры, духовные лица, посадские и прочий разночинный народ по казённым или приватным надобностям держали путь по бескрайним просторам державы — в экипажах, кибитках, колясках и крытых повозках. И по пути непременно заезжали к нему, ведь здесь тогда была Почтовая станция, а он, Анох, долгие годы служил её смотрителем. Проезжающие очень любили останавливаться у него на ночлег: обогреться у тёплой печи, просушить мокрое платье, откушать хорошего кофе, чаю погонять, да лошадей покормить духмяным сеном и отборным овсом. А после трапезы оставались поболтать с хозяевами, сказывали разные истории, делились сердечными тревогами, а затем отправлялись почивать в тишине.

       Я не сводил с Ирины глаз. Её лицо в этот момент было настолько загадочным, что всё происходящее казалось сном.
       — И всякий ощущал себя здесь вольным человеком, почти господином, — продолжал доноситься издалека голос девушки. — Гостеприимный Анох, едва заслышав отдалённый стук копыт и побрякивание колокольчиков, радушно выбегал встречать путников. И дворняжка его, весело лая, вертелась перед лошадьми. Смотритель сам, засучив рукава, помогал распрягать коней, почтительно хлопотал подле гостей: столы накрывал, зажигал фонари, подавал блестящий самовар, паюсную икру да горячие расстегаи. За такое усердие постояльцы никогда не изъявляли претензий — лишь искренне благодарили. Анох с лёгкостью содержал всё хозяйство в образцовом порядке, радел о нём день и ночь и по-детски радовался мирным запахам сена, навоза и дёгтя. Он трудился не жалея сил, любил свою долю и наслаждался безоблачным счастьем — та жизнь была для него цветущим садом.

       Я смотрел на девушек с нескрываемым волнением. Мне ещё ни разу не приходилось видеть их такими глубокомысленными и сосредоточенными. Возможно, это была лишь моя пугливая фантазия, но тревога внутри меня росла, и я изо всех сил старался скрыть её, чтобы не заразить своего друга-директора.
       — Анох говорит, что чистота в сараях, ухоженная сбруя, удила и стремена были для него источником чистого блаженства, — переведя дыхание, вновь заговорила Ирина, и её лицо озарила светлая, мягкая улыбка. — Он знал, что небо не могло уготовать для него лучшей судьбы. Эту веру разделяла с ним его пригожая подруга жизни — Христя. Она вела хозяйство, кухарничала, стирала, шила и ухаживала за розами, которыми были полны все клумбы вокруг. За что бы ни бралась — со всем управлялась просто на диво. Отношения между ними были премилые: Аноху всегда светили добрые Христины глаза, и он в ответ тихо и ласково вёл с ней разговор... Так Анох с Христей отжили долгую, счастливую жизнь, и смотритель покинул этот мир, разменяв девятый десяток. Безусловно, после кончины душа человека оставляет всё бренное и возносится в блаженную обитель. Но Анох всем естеством благоговейно любил своё земное занятие: мирный, радостный запах Почтовой станции, конского навоза, сена и дёгтя. Все его помыслы принадлежали этому делу. Потому он и не стал искать покоя в Царствии светлом, а остался в этих стенах, дабы всегда незримо присутствовать при повседневных суетных делах.
       — Родственных связей ни у Аноха, ни у Христи не было, — продолжала Ирина, — и после его ухода смотрительницей станции стала вдова. Аноху она в этой роли очень нравилась: Христя отличалась весёлым нравом, была необычайно трудолюбива, добра, умна и разделяла все его устремления. Как и муж, она любила это благородное ремесло, и повсюду чувствовался её заботливый хозяйский досмотр, что было весьма приятно всевидящим очам Аноха. А когда она состарилась и умерла, в иной жизни они вновь встретились. Анох уговорил Христю остаться с ним, и она согласилась. С той поры они уже вдвоём незримо обитают в этом здании. — Такова истина! — заключила Ирина. — А нравится она вам или нет — неважно, — добавила она уже словами самого Аноха.

       Когда её голос стих, я невольно взглянул на друга. Он сидел в полном молчании, расставив колени и опустив меж них сжатые в кулаки ладони. Лицо его побледнело, голова была опущена, а взгляд прикован к Ирине. Потеряв чувство реальности, директор, казалось, весь находился там — в удивительном далёком прошлом.
       Да и я пребывал в похожем состоянии. Мозг был настолько возбуждён, что стоило Ирине упомянуть какое-то место или событие, как я мгновенно видел его перед глазами. Пока она произносила десяток слов, я успевал мысленно охватить целые годы; её речь порождала удивительно чёткие, осязаемые образы.
       Спустя минуту Тимофеевич проницательным взглядом посмотрел на Ирину и, словно доставая козырной туз, с неподражаемым хладнокровием произнёс:
       — Хорошо, очень хорошо. В таком случае аккуратно спросите у него: знает ли он, откуда взялся этот жуткий запах?
       Вдруг лицо Ирины от прилившей к вискам крови заметно порозовело. Она посмотрела на Тимофеевича странно, будто он находился от неё на огромном расстоянии, и объявила:
       — Анох сообщает... Он говорит, что этот запах сотворили и запустили в кабинет они сами.

       Эти слова, произнесённые едва заметным движением губ, отозвались в наших сердцах точным взрывом. Мы с директором, потрясённые новостью, непроизвольно переглянулись. — Не может быть... — прошептал он, не смея пошевельнуться. На его лице застыло беспредельное изумление.
       А Тимофеевич нарочито спокойно откинулся на спинку кресла и, деликатно радуясь удаче, с тихой улыбкой развёл руками:
       — Вот те на! Сознаюсь, это открытие и для меня неожиданный, но приятный сюрприз. Он произнёс это с тихим торжеством, которое мне в ту минуту было непонятно, и с любопытством взглянул на учениц. Те ответили ему таким же заинтригованным взглядом. Потерев мочку уха, Тимофеевич со свойственной ему философичностью объявил:
       — В таком случае возникает следующий естественный вопрос: осведомитесь, какие причины вынудили их пойти на это?
       — Ради общего блага! — немного помолчав, озвучила Ирина ответ призрака. — Анох говорит, что они с Христею сделали это ради общего блага. И ещё... он передаёт, что не считает возможным дальше продолжать разговор в таком духе.
       В тоне Ирины прозвучало нечто такое, что заставило нас с удивлением устремить испытующие взгляды на Тимофеевича. Наш эксперт молчал, но весь его вид красноречиво свидетельствовал: ответ Аноха привёл его в полнейший восторг. Мы же с директором оцепенели, будто поражённые громом. Мало-мальски придя в себя, я с тревогой спросил у Тимофеевича:
       — Позволь узнать, что это значит? Не скрыт ли в его словах какой-то тайный смысл? Я чувствую, что Анох чего-то не договаривает. Понимаю, что могу ошибаться, но всё же...
       — Прекрасно! — отозвался Тимофеевич. — Разумеется, это может быть так, а может и не так. Ведь мы никогда не знаем даже самих себя, а что творится под чужим солнцем — и подавно. Не так ли?
       В его словах была немалая доля истины, и я согласился:
       — Я в этом ничуть не сомневаюсь. Но по всем признакам мы оказались в плену у неведомых сил и чужого духа.
       — Ну ещё бы! — хмыкнул Тимофеевич и жестом предложил сохранять спокойствие. — Это хороший урок для всех нас, и прежде всего для меня. Многозначительно покашляв, он обратился к присутствующим с подчёркнутым хладнокровием:
       — А теперь послушайте меня внимательно. Пока нам неведомо, почему неисповедимые пути привели Аноха к такому решению. Но у меня есть основания думать... мой опыт даёт на это право...
       Он снова на секунду задумался, а затем, искоса поглядывая на Ирину, доверчиво понизил голос:
       — А ну-ка, аккуратно спросите у Аноха: не могло ли случиться так, что из-за чьего-то недоразумения или проступка нынешних обитателей здания произошло нечто, заставившее их с Христею выпустить этот запах в знак протеста?
       Ирина слегка потёрла нос, словно чем-то раздосадованная, а после с неожиданной резкостью выпалила:
       — Анох заявляет, что очевидные для нормальных людей вещи никаким «недоразумением» по своей сути не являются!

       Тимофеевич пододвинулся ближе к столу, опёрся на него рукой и, склонив голову, возвёл глаза к потолку, будто надеялся найти ответ прямо там. Обладая способностью мгновенно менять настрой, он вдруг повеселел, оживился, налил себе полстакана воды, выпил и мягко велел Ирине:
       — Тогда деликатно, по всем правилам искусства общения, объясните доброму Аноху, что в данном случае наши интересы совпадают. Ради общего блага мы хотим разрешить этот конфликт и принять меры. Попросите его сделать милость и открыть нам истинные причины. Мы будем очень признательны.

       Ответа из того мира долго не было. Воцарилась глубокая, мёртвая тишина. Тимофеевич налил ещё воды и неторопливо выпил. Я ждал с лихорадочным нетерпением, втайне опасаясь, как бы землетрясение или извержение вулкана — любое стихийное бедствие, на какое способно воображение, — не помешали нам услышать разгадку. Мучительно тяжело было сидеть и взирать на эту безмолвную компанию, пока наконец не раздался голос Ирины, опустившийся до шёпота:
       — Анох сообщает, что они с Христею весьма опечалены. В последнее время в этом здании постоянно толкутся люди. И люди эти — креста на них нет! — вечно куда-то торопятся, суетятся, скрипят паркетом, стучат каблуками, громко разговаривают и невыносимо шумят. И он указывает, что один из главных виновников, задающих тон всей этой суете, находится прямо сейчас в этом помещении.
       Наши взгляды мгновенно скрестились на директоре.
       — Вот оно как! — вырвалось у Тимофеевича. — Вот почему из всего здания запах облюбовал именно этот кабинет! Прекрасно!
       У меня перехватило дыхание. Мой друг от крайнего изумления покраснел до самых кончиков ушей. Поколебавшись минуту, он тяжело поднялся, подошёл к окну, бесцельно постоял там и снова сел в кресло, растерянно роняя руки на подлокотники и качая головой. Наконец, будто оторвавшись от наваждения, он обвёл взглядом кабинет и тихо произнёс:
       — Знаете что... Анох ведь прав. То, что он сказал — чистая правда. А ведь я мог бы всё предвидеть и предотвратить! Его глаза были широко раскрыты, а губы беззвучно шевелились, словно пытались добавить что-то ещё, но так и не смогли.

       Светлана бросила на него через стол такой сочувственный взгляд, что директор, кажется, был бесконечно ей благодарен. Наклонившись вперёд, девушка затаила дыхание; её глаза сверкали, как алмазы, а щёки горели румянцем. Она выглядела такой серьёзной и одновременно прелестной. Видя, что другу нелегко справляться с нахлынувшими чувствами, я мягко положил руку ему на плечо, давая понять, что он не один.
       — Ну так вот, — продолжала Ирина обычным тоном, когда директор немного успокоился. — Ещё Анох говорит, что нынешние обитатели заведения совершенно глухи к духу этого прекрасного здания, к его истокам и сокровенной силе. Им не по нраву, что шум и грохот аппаратов — этих ваших телефонов, компьютеров и прочей техники — сотрудники воспринимают едва ли не как глас Божий. Он замечает, что когда после Почтовой станции здесь размещались губернское казначейство и библиотека, в стенах ещё сохранялись спокойствие и светлая радость, а люди меньше утомлялись. Анох и Христя чтят во всём порядок, размеренный покой, смиренную тишину и радость бытия. И ещё он признался... — Ирина заговорщически понизила голос, — что у них с Христею есть маленькая слабость. Они питают большое пристрастие к свежим фруктам. Да вот только нынешние обитатели в этом отношении их совсем не балуют.

       Озвучив признание Аноха, Ирина умолкла. Настала глубокая пауза. В ожидании того, что будет дальше, мы дружно устремили взгляды на Тимофеевича. Тот глубоко откинулся на кожаную спинку роскошного кресла и замер. Его брови были сдвинуты, а лицо выражало ту самую плодотворную задумчивость, которая свидетельствовала: в его обширной практике подобный случай — редчайший феномен...

       Тимофеевич был симпатичным, отлично сложенным мужчиной во цвете лет. Высокий, с размеренными, спокойными движениями, он обладал тонким чувством юмора и одевался подчёркнуто просто. Неисправимый романтик, верный друг детей и платоническая любовь местных дам, он всегда предпочитал пахнущую свежим ветром пушистую девичью косу ультрасовременной прическе с ароматом модных духов, а скромную садовую хризантему — аристократической розе.
       Его светло-голубые глаза сквозь большие круглые очки, придававшие ему сходство с мудрой совой, всегда смотрели на собеседника тепло и проникновенно. Истинное мужское обаяние и душевная щедрость этого человека располагали к откровенности далеко не только женщин. Его правильной формы, давно полысевшая голова и изысканные манеры внушали твёрдую уверенность: Тимофеевич точно знает, где прячется кончик нити, ведущий к счастливому финалу любой запутанной истории. Рядом с ним всегда разливалось ощущение лёгкости, на душе с каждой минутой становилось мирной, а его советы неизменно приносили удачу.

       Затянувшаяся пауза длилась уже несколько минут. К этому моменту я был безоговорочно уверен, что Тимофеевич, Светлана и Ирина обладают редким, невероятным даром воочию осязать то, что скрыто от обычных людей. Эта уверенность была сильнее рассудка и производила потрясающее впечатление. После всего увиденного и услышанного в этот вечер любой здравомыслящий человек поверил бы во что угодно, вплоть до Второго Пришествия.

       Глава IV. Аромат белой кобылы

       Почувствовав выжидательную тишину, Тимофеевич наконец вышел из раздумья. Подержав нас ещё минуту в состоянии мучительной неизвестности, он решился не томить и, повернувшись к Ирине и Светлане, нарочито медленно и учтиво произнёс:
       — Будьте любезны, осведомитесь у господина Аноха: что за противный запах они здесь сотворили?
       — Этот запах... это аромат лошадиного пота в натуральном его виде. Запах пота их любимицы — старой белой кобылы, сообщает Анох, — округлив глаза, почти сразу выстрелила Ирина своим тихим, робким голосом. Ни словом больше, ни словом меньше.
       При этих словах мы с другом, едва живые от изумления, инстинктивно переглянулись. А Тимофеевич… Тимофеевич от души расхохотался.
       Ошеломлённый директор сидел неподвижно, словно внезапно оказавшись чужаком в собственном кабинете. Когда я мягко положил руку ему на плечо, он вздрогнул так резко, что я невольно отшатнулся.
      — О чём ты задумался? — тихо спросил я. Он посмотрел на меня взглядом человека, которого только что разбудили, силой заставил себя улыбнуться и выдавил звук, похожий на стон:
       — Аромат лошадиного пота старой белой кобылы?!
Глава V. Требования Аноха
       Горькое уныние, прозвучавшее в его голосе, поразило меня. Директор был сам не свой. Но Тимофеевич, пропустив этот стон мимо ушей, повернул к Ирине смеющееся лицо и спросил так участливо и мягко, что я едва поверил своим ушам:
       — В таком случае поинтересуйтесь у этих добрых душ: чего они требуют от нынешних хозяев здания, дабы взамен убрать в положенное время этот «чудесный» аромат?
       — Анох говорит, что они требуют бесконечно много, — озвучила Ирина ответ.
       — Неужели? — воскликнул Тимофеевич. — Спросите, что же именно?
       — Он, Анох, и его жена Христя — «самая достойная и доблестная из женщин!» — шутить не настроены, — продолжала Ирина после значащей паузы. — Прежде всего они просят передать современным обитателям, что их главная ошибка в жизни — неумение смотреть достаточно далеко вперёд. Анох и Христя настоятельно желают, чтобы в стенах этого дома, ради Христа, придерживались общечеловеческих приличий, духовной дисциплины, разумной тишины и порядка. Чтобы люди попусту не шумели и чтобы повсюду не гремела эта электрическая техника… И ещё они хотят, чтобы на этом круглом столе всегда лежали свежие фрукты.

       Наступила особенная пауза. Я слышал яростный стук собственного сердца и боялся шелохнуться. В кабинете воцарилась глубокая, наэлектризованная тишина. Казалось, все присутствующие впали в каталептическое состояние. Даже Светлана и Ирина, старавшиеся сохранять невозмутимость, растеряли былую уверенность. От этого ещё сильнее чудилось, что прямо сейчас из-за высокого шкафа или в тёмной амбразуре огромного окна возникнет зыбкий силуэт и безмолвно присоединится к нашей компании.

       Обстановка к тому располагала. Верхний свет был погашен. Мягкий полусвет настольной лампы среди господствующего полумрака создавал загадочную атмосферу безвременья. И без того высокие потолки овального кабинета казались безграничными. Три просторных окна были плотно занавешены вишнёвыми шторами. Стилизованная под старину чопорная мебель, малиновые кресла, стены, уставленные полками с редкими книгами, массивный рабочий стол и роскошные картины — всё это создавало строгий, строгий деловой уют, внушавший трепет.
       С улицы не доносилось ни звука. Стены здания, добросовестно возведённого ещё в восемнадцатом веке, обладали идеальной звукоизоляцией. К тому же строение стояло обособленно в парковой зоне исторической части города, посреди вековых дубов, елей и развесистых клёнов — в оазисе тишины, едва задетом городской цивилизацией.

       Я едва верил, что всё это происходит наяву. Мы смотрели на Тимофеевича совершенно потерянно, чувствуя себя в его полной власти.

       Глава VI. Обет директора
      
       — Можно ли выполнить что-то из этих требований? Ведь они более чем разумны, — разорвал тишину Тимофеевич, приветливо улыбаясь хозяину кабинета, который сидел как на иголках, и с привычной лёгкостью стал наблюдать за его реакцией.
       Директор всем существом ощутил, как тяжело ему будет распутать этот узел. Видимо, его била внутренняя лихорадка. Тимофеевич, догадываясь о бушевавших в нём противоречиях, благожелательно добавил:
       — Если вы хотя бы немного колеблетесь дать им обещание, я прошу вас сначала подумать.
       — О, конечно, конечно! — воскликнул директор. — Не бойтесь за меня, но мне действительно нужно обдумать положение дел.
       Прежде чем ответить, он проделал колоссальную внутреннюю работу. Думая теперь не о себе, а о тех, о ком он сегодня впервые узнал, директор полностью сосредоточился на задаче. Он поочерёдно посмотрел во все три окна, но, судя по лицу, увидел там лишь глухую темноту. Затем опустил взгляд на ковры, поднял глаза к люстре, пристально изучая каждый её плафон, словно там была скрыта разгадка. После этого он принялся блуждать взглядом по комнате с видом человека, попавшего сюда случайно, — так заблудившийся в лабиринте ребёнок беспомощно ищет выход.
       Над притихшим столом снова повисло тяжелое ожидание. В моторошной тишине было слышно лишь, как рывками втягивает воздух директорский нос. Я дышал через раз, боясь, что малейший шорох заглушит ответ друга, и старался поддерживать его всем своим видом.

       И вдруг в эти самые волнующие минуты я физически ощутил, будто сквозь меня прошёл ледяной поток, а за моей спиной кто-то встал. Я резко обернулся. Там, в глубине кабинета, возникло зыбкое, колеблющееся марево, напоминающее неясную фигуру привидения. Я не верил своим глазам. «Что за вздор!» — мелькнула первая мысль. Но следом я несказанно обрадовался, что смогу увидеть вестника иного мира. До меня донеслось тихое шуршание одежды, уловимое лишь чутким ухом. Я замер.

       В этот момент директор, преодолев внутренний кризис, резко вскочил на ноги. Сердце его рвалось из груди. Он развёл руки, словно перед прыжком с парашютом, и громко выдохнул:
       — Я готов! Как говорится, если нужно броситься в воду, нечего мешкать на берегу!

       Мне показалось, что кабинет преобразился. В полумраке высокая фигура директора сама напоминала призрак. Окончательно отбросив сомнения, но краснея, как провинившийся мальчишка, он приосанился, взял себя в руки и с благоговейным трепетом обратился к невидимым Аноху и Христе. Выдавливая из себя слова с явным усилием, он заговорил:
       — Простите меня, мне трудно говорить и сохранять самообладание. Я… рад знакомству с вами. Хотелось бы, чтобы оно состоялось при более благоприятных обстоятельствах, но имеем то, что имеем. Раз вы так поступили, у вас были веские причины. Теперь, когда всё прояснилось, я признаю, что совершил ошибку. Я прошу прощения и каюсь, не боясь унизить себя. Я человек прямой и другим никогда не был. Вы должны понять: много лет с утра до вечера лавина дел и обязанностей не располагает к покою в этом здании. Если бы всё зависело только от меня, я бы предпочёл суете деловую тишину. Тем не менее, — продолжал директор, постепенно багровея, — я заставлю себя сосредоточиться и сделаю в здании надлежащий ремонт.
       Вдруг он сорвался с места и принялся ходить из угла в угол — сначала почти бегом, затем замедляя шаг. Его горящее лицо и прерывающийся от волнения голос выдавали абсолютную искренность его бесхитростной натуры. Круто повернувшись на каблуках, он продолжил:
       — Все эти внезапно свалившиеся хлопоты прибавляют мне проблем, но и расширяют кругозор. Это придаёт мне уверенности. У меня есть гордость, и я найду в себе упорство и решительность, чтобы заставить людей работать как можно тише. И я почту за честь исполнить ваше желание: отныне на этом столе всегда будут свежие фрукты. Постараюсь, чтобы вам не пришлось во мне разочароваться… Только и вы будьте снисходительны. Надеюсь, запаха больше не будет. Разумеется, ради общего блага. Заключительные слова он произнёс уже ровным, спокойным и убедительным тоном.

       Я был глубоко растроган. Было видно, как тяжело ему даётся это самообладание: его губы подрагивали, несмотря на все попытки унять дрожь. И тогда я в каком-то душевном порыве, адресуя слова невидимым смотрителям, воскликнул:
       — А я, если на то будет воля директора, будущей весной посажу со стороны входа липы, клёны и дубы! Съезжу в деревню к бабушке, накопаю в её саду лучших саженцев, привезу и посажу здесь. Они будут расти, приносить пользу и радовать глаз!
       Директор, растроганный до глубины души, крепко протянул мне руку:
      — Вот моя рука. И помни: я твой друг навсегда.

       Тогда же я твёрдо решил выкроить время, чтобы покопаться в архивах и досконально изучить историю этого загадочного здания и обычаи той эпохи
       — Честное слово, — с неожиданной серьёзностью прервал тишину Тимофеевич, обращаясь к директору, — отрадно это слышать. Ваши заверения сняли у меня тяжесть с души. Мне было бы крайне неприятно, если бы вы встали в позу отрицания. Всем нам иногда приходится идти на разумные уступки, не роняя достоинства. Без этого нельзя. Уверен, ваше мудрое решение обернётся добром.
       — Весьма признателен вам, — искренне ответил директор, с чувством пожимая руку Тимофеевичу.
       — Что ж, объясните Аноху, — с поистине царственным равнодушием обратился Тимофеевич к Ирине, — что сейчас такое время, когда без современной техники работать физически невозможно. Им с Христею придётся смириться с её существованием. Но передайте, что отныне люди в этом здании будут соблюдать тишину — пусть и не такую идеальную, как в прежние века, но в пределах возможного.

       Глава VII. Состязание в терпении

       Минуту спустя Ирина обвела нас долгим взглядом, проверяя, готовы ли мы слушать, и лишь затем ответила, понизив голос до шёпота:
       — Прошу меня простить, но Анох говорит… Они обитают здесь слишком давно и точно знают: люди далеко не всегда держат обещания, а потому полагаться на одни лишь слова они не могут.
       — Отнюдь не в обиду им будет сказано, но я и не рассчитывал, что Анох сразу и безоговорочно согласиться на наши обеты, — со сдержанной улыбкой заметил Тимофеевич, поёрзав в кресле. — Однако следует отдать должное его уму и безупречной логике.
       — Как же нам тогда поступить? — спросил директор, не отрывая от него встревоженного взгляда. — Может, с моей стороны необходимы какие-то дополнительные гарантии?
       — Как и в любом деле, — философски подытожил Тимофеевич, — прежде всего нужно твёрдо знать, правильно ли мы намереваемся поступить. А если правильно — нужно просто брать и делать.
       — Да, несомненно, — тихо согласился директор, и на его посерьёзневшее лицо снова легла тень глубокого раздумья.
       — Я полагаю, — продолжал Тимофеевич после минутного колебания, обращаясь к девушкам, — что в таком случае вам следует передать ему искренне и просто: мы выражаем им нижайшее почтение. Сообщите также, что в силу обязательств, взятых на себя директором — человеком безупречного трудолюбия и чести, — мы осмеливаемся просить их сделать исключение в тех пределах, которые они сочтут разумными. И непременно обрадуйте Аноха и Христю: отныне на этом столе всегда будут свежие фрукты. А они, пускай проявят ответную милость и уберут этот тяжёлый дух. Так будет справедливо в интересах обеих сторон.
       — Он согласен! — спустя мгновение радостно воскликнула Ирина с чисто детской непосредственностью. На её просветлевшем лице промелькнула торжественная улыбка, и вслед за ней облегчением засияли глаза у всех нас.

       Глава VIII. Чистый понедельник

       Это известие вполне удовлетворило Тимофеевича. Он благодушно просиял, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, приподняв брови с таким видом, будто мирские дела его больше не заботят. Выдержав долгую паузу, он вдруг с непривычной живостью хитро взглянул на Ирину и с особой, лукавой вибрацией в голосе произнёс:
       — Отлично! Тогда спокойно передайте Аноху, что прямо здесь и сейчас мы можем совершить торжественную церемонию и помочь им обоим — разумеется, при их добровольном согласии — вернуться из этого здания в Небесный Рай, где и надлежит пребывать праведным душам. Если они согласны — чудесно. Если же нет — ну что ж, тоже хорошо.
       Наши взгляды тут же вопрошающе скрестились на Ирине. Ждать ответа пришлось недолго.
       — Анох говорит, — после паузы слабым голосом произнесла она, и пышные волосы мягко упали ей на лицо, — что они с его ненаглядной благоверной польщены таким вниманием, и это служит им великим утешением. Они благодарны за доброту и не отрицают, что были бы счастливы воспользоваться этим случаем. Однако сейчас Анох отвечает лаконичным отказом. Они не желают предвосхищать события: они ещё не готовы уйти, пока не убедятся, что данное здесь и сейчас обещание будет исполнено.
       — Он так и сказал? — переспросил Тимофеевич. — Да, он сказал, что необходимо подождать, — подтвердила Ирина с очаровательным простодушием. — И заверил, что они умеют ждать.
       — Ну что ж, спору нет, пусть будет по-ихнему! — весело одобрил Тимофеевич и, хитро улыбнувшись, добавил: — Тем не менее, время от времени мы будем осторожно «заглядывать» к ним и позже повторим наше предложение. Когда-нибудь, при других условиях, глядишь, и удастся. А пока пусть они убедятся, что мы тоже люди, а не какой-то сброд без духовности и моральных правил.

       Ирина грустно и тепло посмотрела на Тимофеевича. Что-то трогательно-прекрасное читалось в её взгляде.
       — Передайте им, — продолжал он, — что мы, как младшие, готовы вести себя уважительно, без раболепия, но с глубоким почтением. Однако ради обоюдного согласия нужно, чтобы и они соединили свои старания с нашими: забыли прежние огорчения, доверились нам и не сомневались в нашей искренности.
       От такого неожиданного поручения Ирина несколько замешкалась, у неё даже невольный холодок пробежал по спине. Внутренне борясь с собой, она вопросительно взглянула на учителя и в замешательстве опустила глаза. Тот, с трудом отрываясь от занимавших его мыслей, прищурился и покачал головой:
       — Я знаю, вашему сознанию трудно находиться одновременно в двух мирах, но что делать! Учитесь, — мягко произнёс он в установившейся тишине. — Лишь об одном прошу, — прибавил он уже строже, — слушаться меня и в точности выполнять указания, особенно в этот ответственный момент.
       Минутное замешательство Ирины бесследно прошло. Она мгновенно отбросила сомнения и бархатным, нежным, полным обожания голосом, чуть заметно улыбаясь, быстро произнесла:
       — Вы уж меня извините, я сейчас соберусь, настроюсь и передам всё слово в слово.

       Откровенно говоря, я порадовался этому эпизоду. Он был прекрасен сам по себе и доказывал, что почтение и восторг молодой девушки перед Тимофеевичем не имели ничего общего с плотской влюблённостью. В следующий миг Ирина уже легко и радостно озвучила ответ:
       — Анох великодушно объявляет, что они согласны, начиная с сегодняшнего дня, сослужить свою службу наилучшим и самым плодотворным образом. Они не станут чинить препятствий и будут всячески способствовать общему благополучию.

       Пока Ирина говорила, Тимофеевич размеренными шагами прохаживался по кабинету, скрестив руки на груди. Было очевидно, что такой ответ доставил ему истинное удовольствие. Когда девушка смолкла, он, вновь проходя мимо директора, приостановился. Его лицо приняло привычное спокойное и твёрдое выражение, и он со значительным видом произнёс:
       — Что ж, стоит только сделать шаг за фронтир, отрешиться от привычного взгляда на повседневную действительность и поверить в существование того волшебного царства, где обитает Анох, как придётся признать справедливость его слов. Мой опыт подтверждает эту истину. Только так можно осознать весь вес прозвучавшего здесь заявления. Следовательно, с этой минуты в нашем деле главные союзники — Анох, Христя, терпение и время!
       Директор, быстро повернув голову и не сводя с него глаз, ловил каждое слово, заметно приободряясь. Когда воцарилась тишина, он тихо произнёс:
       — Совершенно верно, я признаю это лучшим и простейшим выходом, — согласился он и слегка покраснел. — Надо ждать. Секунду подумав, он прибавил со вздохом, желая успокоить присутствующих:
       — Должен сознаться, я немало взволнован, но вместе с тем нахожусь в прекрасном расположении духа. Теперь остаётся только вооружиться терпением. В этот момент он походил на человека, который упорно идет к своей цели и выдержит любые тяготы. В этом я ничуть не сомневался.
       Реакция хозяина кабинета доставила Тимофеевичу несказанное удовольствие. Обращаясь к нему, он прищурился и чуть глухим, словно доносящимся из прошлого голосом предупредил:
       — Кстати, право же, я не собираюсь вас пугать, но отнеситесь очень серьёзно к моим словам, чтобы избежать недоразумений. Ответ Аноха означает, что их духи будут обитать в этом здании ещё некоторое время. Вполне возможно, они станут устраивать вам ловушки, заманивать на скользкий путь и забавляться, если кто-то нерадивый попадётся на удочку. Конечно, с доброй целью — показать вам жизненные опасности, но немного и для того, чтобы высмеять глупцов. Кроме того, они будут подавать замысловатые знаки: то зашуршит что-то в тёмном углу, то осыплется пыль со старой картины, то промелькнёт загадочная тень в вечернее время между оконной шторой и вон тем угрюмым шкафом...
       Произнося последние слова, Тимофеевич понизил голос и, вглядываясь в глубь кабинета, словно забросил их туда, в темноту.

       Его интонация заставила и меня в волнении обернуться. Там, в самом конце комнаты, колеблющаяся тень зыбкой фигуры медленно, беззвучно растворилась в стене. В мою голову молнией ударила внезапная мысль, и мною овладело странное чувство дежавю — будто всё это уже происходило когда-то давно, и я заранее знаю, что в следующую секунду Тимофеевич повернётся к Ирине и Светлане и скажет...
       Несколько мгновений я не шевелился. И точно: Тимофеевич, переведя взгляд на учениц, бодро потер руки и произнёс:
       — Человек в этой жизни слаб, а Анох и Христя — иные… С высоты своего положения они видят насквозь все наши земные страсти, всё слышат и понимают, а потому любые ухищрения бесполезны. Нам следует поступать с ними бережно и с полным уважением, иначе добрых отношений не выйдет. Будем помнить о них, и, возможно, это убережёт нас от нелепых ошибок. И тогда со временем они станут добры к нам.

       Вся мудрость Тимофеевича светилась в его глазах и звучала в голосе, когда он вкрадчиво обратился ко всем нам:
       — Не кажется ли вам, что после всего, что здесь произошло, мы сами стали немножечко иными? Например, стали лучше понимать себя, свои недостатки и заблуждения. Немного научились разбираться в хитросплетениях прошлого и уважать непостижимую правду. Мало того, начали смотреть на окружающий мир иначе — как на пространство бесконечных возможностей и скрытых смыслов, которыми нужно лишь суметь воспользоваться. Впрочем, можете не отвечать. Это всего лишь констатация факта.

       Я глубоко задумался над его словами, и вдруг, точно сквозь спавшую пелену, меня пронзила мысль: «Так вот почему в этом кабинете, за этим круглым столом, после встречи со славными предками со мной произошла удивительная перемена: я будто стал немного ближе к самому себе». Я даже вздрогнул, так резко и ослепительно, словно выстрел, промелькнула эта догадка. Но тогда она пронеслась лишь на миг — гораздо позже я вернулся к ней снова.

       А Тимофеевич спустя пару минут без всякого сожаления — что было полностью в его духе — снисходительно рассмеялся:
       — Ну вот и чудесно. Очень любезно с их стороны было открыть нам свои намерения. Значит, и нам спешить некуда, всему своё время. В таком случае с любовью поблагодарите Аноха за искренний разговор и очаровательное простодушие, пожелайте им с Христей мира. Если бы не их доброжелательность, нам не удалось бы сделать ничего заслуживающего внимания. Встреча с ними пошла нам на пользу, и их доверие будет для нас священным.

       Тем временем директор растерянно улыбнулся:
       — Вы сказали, что Анох и Христя останутся здесь ещё на какое-то время. Но как долго?
       — Право, не знаю, — ответил Тимофеевич. — Но уверен: переубедить их не удастся ни уговорами, ни хитростью, ни угрозами. Однако поймите меня правильно: сколько именно продлится это соседство — вопрос второстепенный. Скажу больше: обращайтесь с ними без страха, почтительно, мягко и нежно. Не противопоставляйте себя им и тем более не враждуйте. Никогда не кажитесь менее терпеливыми, чем они. Даже если они останутся здесь на долгие годы, спокойно примите это и ведите себя так, будто время для вас не имеет значения. Отнеситесь к этому как к состязанию в терпении.
       После короткой паузы Тимофеевич с присущим ему добродушием потёр руки, явно чувствуя облегчение после недавних забот, и с самой ласковой интонацией подытожил, глядя на Светлану и Ирину:
       — А вы, девочки, возвращайтесь сюда, к нам, в настоящее время. И спасибо вам за славную, плодотворную работу! Вы умницы. Вам было совсем не так просто, как может показаться, но благодаря вашим редким дарованиям, уму и душевным качествам нам удалось нащупать верное направление, ухватиться за него и распутать этот клубок. Дайте мне пожать ваши руки! Ваш здравый смысл просто неоценим.
       На этом тем удивительным вечером окончился контакт между исторической действительностью и современностью. Нужен был незаурядный художник, чтобы запечатлеть наши лица в минуту столь счастливого его завершения.
 
       Глава IX. Торжество компромисса

       После кратковременного оживления в кабинете наступила мертвящая, натянутая как струна тишина. Мы были в крайнем изнеможении после всех душевных потрясений. Тимофеевич снова откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди, как человек, собравшийся наконец отдохнуть после тяжких трудов. Он прикрыл глаза, приподняв брови с выражением полной отрешённости от мирской суеты.
       Некоторое время мои мысли пребывали в таком хаосе, что я с трудом отдавал себе отчёт, где нахожусь. Сознание вернулось ко мне, лишь когда Тимофеевич с неожиданным шумом — словно вылетела пробка из бутылки шампанского — повернулся в кресле к директору и устремил на него испытующий, тревожный взгляд. Наш общий вопрошающий взор тут же скрестился в той же точке.
       Холодный пот выступил на лице моего друга — на его месте растаял бы даже лёд. Уши его горели как в огне. Он резко встал и тут же сел снова. Затем опять поднялся, нервно одёрнул рукав дорогого пиджака из тонкого чёрного шёлка, поправил воротник безукоризненно белой рубашки и сделал несколько шагов по паркету, отбивая каблуками мягкий, глухой ритм. Замерев на секунду, он прошёлся ещё несколько раз мимо нашего стола, оглядываясь по сторонам с таким видом, будто спасительная мысль не сама пришла ему в голову, а кто-то невидимый, из иного мира, только что шепнул её на ухо.

       И вот он решительно пересёк кабинет, снял трубку телефонного аппарата и вызвал водителя. Когда тот вошёл, хозяин кабинета протянул ему деньги и велел немедленно съездить в магазин: купить всевозможных фруктов, хорошего вина и без промедления вернуться назад.

       Водитель уехал. Мы какое-то время хранили нерешительное, смущённое молчание. Условившись, что всё происшедшее здесь останется до поры в строжайшей тайне, мы слово за словом перешли к обычной беседе. Говорили уже в полный голос, с тем особенным удовлетворением, с каким люди оглядываются на успешно преодолённую опасность. Смакуя подробности, каждый удивлялся пережитому явлению по-своему. Наперебой утверждали, кто первым догадался о истинной причине запаха, и даже отваживались подшучивать над теми, кто испугался сильнее всех. Возбуждение не утихало — шутка ли, мы прикоснулись к тайне веков!

       Постепенно эмоции улеглись — ничто не вечно под луной. Вскоре распоряжение директора было в точности исполнено. И здесь любезный хозяин блеснул изысканностью обхождения. Он раскрыл корзину, полную спелых, ароматных плодов. Мы все вместе торжественно, с большим аппетитом пригубили отборного светло-пурпурного вина и отведали дивных фруктов, услаждая взор великолепным хрусталём и тонким фарфором. Оживлённо болтали о погоде, мимоходом обменивались милыми шутками и всему воздали должное.
       Напоследок, покончив со всеми хлопотами, хозяин кабинета искренне и простодушно поблагодарил нас. Это простодушие показалось мне очаровательным.
       — Рад был приложить своё умение к этому захватывающему делу, — радушно прощался Тимофеевич, пожимая директору руку. — Надеюсь, когда я снова буду иметь удовольствие видеть вас, тучи окончательно рассеются и над этим домом засияет солнце.

       С этим приветственным словом мы вышли на улицу. Хозяин кабинета произвёл на моих друзей самое благоприятное впечатление.

       Глава X. Ночные призраки

       Среди морозной тишины было пустынно и холодно. Месяц и звёзды сияли так ярко, что на улице казалось светлее, чем в самом здании. Отдалённые звуки засыпающего города доносились монотонной, сонной мелодией.
       Я от всей души поблагодарил своих добрых спутников, с шутливой улыбкой обняв поочерёдно каждого, и водитель, ожидавший у парадного подъезда, увёз их по домам.
      
       Чувства, с которыми мы расходились, были неоднозначными. Когда последний из нас затворил за собой дверь, директор всё ещё неподвижно стоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Когда замер последний звук, он принялся мерить шагами полутёмный кабинет. Теперь, оставшись наедине с собой, он изменился в лице: оно заметно потемнело, на нахмуренном лбу резче обозначились складки — он вряд ли узнал бы себя в зеркале. Дав волю мыслям, он ходил и ходил, ступая тихо и медленно, как призрак, ничего не замечая вокруг. Пережитое долго не давало ему покоя. А на столе горела лампа, и её жёлтый свет беззвучно боролся с безликими странными тенями.

       Когда темнота совсем поглотила директорскую машину, лишь тогда, среди умолкших деревьев, я остро почувствовал, как на меня навалилась колоссальная усталость — словно рысь прыгнула на свою жертву. Это была утомляемость не физическая, а эмоциональная: психика человека всё же не железная. Неторопливым шагом я направился к дому, мечтая освободиться от душевной смуты. Мне хотелось, чтобы свежий морозный воздух укрепил силы перед сном, утихомирил потрясение от увиденного и помог набраться энергии для трезвых решений следующего дня.
Кутаясь в свои мысли, я шёл, не замечая пушистого снега, летящего навстречу лунной метелью. Шёл и вновь пытался осмыслить случившееся.

       И вот звёздное небо окончательно убаюкало ночную тишину. Я, обессиленный, наконец добрался до постели. Но бог весть отчего в ту ночь мне не спалось. Было как-то не по себе. Хор новых чувств и глубоких размышлений не позволял сомкнуть глаз. Стоило голове провалиться в подушку, как беспокойные видения одно за другим начинали тесниться у кровати. Сон отлетал, сердце трепетало как пойманная птица, а рука сама тянулась сотворить крестное знамение...
       И вот уже под утро, когда наконец удалось задремать, меня вдруг разбудил странный скрежет. Я замер и прислушался — тихий, царапающий звук доносился из глубины кухни. «Может быть, это кот соседей за стенкой?» — подумалось мне, но сердце предательски екнуло. А что если?.. Ведь нашему дому уже перевалило за восемьдесят лет, и у него тоже могли быть свои невидимые постояльцы. «Надо будет завтра же купить свежих фруктов... — окончательно просыпаясь, решил я, — и вазу. Хрустальную, приличную».       
       Многое было переосмыслено в ту памятную ночь — события вечера безжалостно опрокинули в пучину сомнений мой прежний, столь уютный и невинный мир.

       На следующий день я вновь размышлял о происшедшем. В какой-то момент в моей голове чётко прозвучал голос скептика: «Этого просто не может быть!» — и я на мгновение поверил. Но тут же во мне поднялся внутренний протест. Я отчётливо вспомнил всё до единого слова, сказанного Тимофеевичем, Ириной и Светланой. Вспомнил реакцию друга. «Нет, — воспротивился я сам себе, — всё это было наяву! А значит, такое возможно...» Какая удивительная метаморфоза произошла с моей собственной душой!

       Глава XI. Утро нового дня

       В понедельник, едва луч зимнего солнца блеснул из-за крыш, я уже мчался в офис к другу, раздираемый любопытством и тревогой. Старинное здание ещё только мелькало смутной тенью на горизонте, подобно привидению, а волнение моё было столь велико, что я едва сдерживал рукой готовое выпрыгнуть сердце, которое — представьте себе — билось в радостном предвкушении.
       Мороз свирепствовал. Белые снежинки, лениво кружась в студёном воздухе, переливались всеми цветам радуги и задорно скрипели под ногами. За выходные дни они рачительно укрыли все тайны пережитых событий. В утреннем мире царствовали девственная чистота и покой.

       Вот и особняк. Я на минуту остановился. В это ясное утро здание выглядело необыкновенно опрятным. Окна, двери и ступени казались чистыми, как искрящийся снег. Когда я подошёл ближе, в окне первого этажа появилось и растаяло лицо. Мне почудилось, будто призрак наблюдает за мной. «Неужели всё продолжается?» — пронеслось в мыслях. Но тут дверь отворилась, человек высунулся наружу и впился в меня внимательным взглядом. Я вздрогнул. Но это был всего лишь охранник. Окинув меня беглым взором, он приветливо кивнул.
       — Директор у себя? — чётко осведомился я. Мой серьёзный тон, видимо, озадачил его. Он пристально посмотрел на меня и спросил:
       — Погодите, а вы кто? Но почти мгновенно его лицо разгладилось, засияв узнаванием:
       — Ах, прошу прощения! Это совсем другое дело. Да, директор у себя.
       Он проворно протянул мне руку и с торжественным видом добавил:
       — Прошу вас! — и сопроводил слова жестом, который ясно давал понять: меня здесь очень ждут.
       — Так и сделаем, — улыбнулся я и направился к другу.

       Когда я пишу эти строки, я не просто вспоминаю, а явственно осязаю ту монастырскую тишину, которая царила в здании. Повсюду разливалось благоговейное спокойствие. Поднимаясь по чудесной старинной лестнице, я почувствовал, как торжественный полумрак окутал мои страхи и сомнения, уволакивая их в туман. И всё же, влетая на всех парусах в кабинет, я инстинктивно верил, что застану там идеальный порядок, хотя ещё не знал, что именно увижу.
       — Боже мой! — воскликнул мой приятель. — Да это же ты!
       Не успел я опомниться, как он, преисполненный дружеских чувств, во мгновение ока выскочил из-за стола, с победоносным видом подошёл ко мне и заключил в крепкие объятия. Трудно было вообразить более трогательное зрелище. По ощущению его горячих рук, радостному звонкому голосу, румянцу на щеках и безупречной опрятности костюма я понял всё, что хотел. И всё же спросил:
       — Ну, как дела? Всё ли в порядке?
       — В полном порядке! — вскричал он от ликования. — Всё просто прекрасно! Я никогда так не радовался, никогда! Подумать только, как благополучно всё завершилось. Всё весьма, весьма расчудесно!
       Мы оба рассмеялись. Он усадил меня в кресло, сел напротив и снова крепко пожал мне руку.
       Окна кабинета были плотно закрыты. В помещении царили тепло и комфорт. А на столе — о чудо! — стояла восхитительная ваза, доверху наполненная свежими фруктами. Но больше всего меня поразило то, что тяжёлый запах лошадиного пота исчез без следа, словно его здесь никогда и не было.
       — Честное слово, всё просто отлично! — горячо заверил друг, поймав мой изумленный взгляд. — Я так обязан тебе, дорогой мой. Право, не знаю, смогу ли когда-нибудь отблагодарить тебя должным образом, — ликовал он, принимаясь разливать ароматный чай.
       — Перестань, не нужно благодарностей! — с улыбкой перебил его я.

       И в этот миг в моей груди наконец утихло затянувшееся волнение. Моя нравственная и нервная тревога, мучившая меня все выходные, растаяла без остатка, уступив место чистой, искренней радости за товарища. Я облегченно выдохнул, готовый с удовольствием пить чай, слушать его и смеяться вместе с ним.
       — Помнишь ли ты, — не умолкая сокрушался он от восторга, — те минуты, когда ты пришёл ко мне впервые? Что ты здесь застал? Мог ли я тогда, летя в пропасть отчаяния, думать, что дело обернётся наилучшим образом! Мог ли я, сопротивляясь твоим доводам, вообразить, что мне придётся договариваться с потусторонним миром!
       — Позволь заметить, — улыбнулся я, польщённый его радостью, — мне и самому пришлось столкнуться с немалыми внутренними затруднениями. Однако между нами давно установилось то нежное взаимное понимание, которое всегда помогало преодолевать любые преграды. Никакая чертовщина не способна помешать нашей дружбе. Счастливые времена, правда?
       — Ещё бы! И я отлично тебя понимаю! — подхватил расчувствовавшийся директор. — Да и разве могло быть иначе? Мы так замечательно справились, и это лучшее подтверждение твоих слов! — многозначительно заключил он и от избытка чувств снова крепко обнял меня.
       Я никогда не видел его таким счастливо-весёлым, как в то замечательное зимнее утро. До чего же приятно было разделять с ним эту честную, заслуженную победу! В ответ я подарил ему много тёплых слов и самым сердечным образом распрощался.

       Эпилог. Вне времени

       В наилучшем расположении духа я вышел на улицу, но у самого сквера остановился, чтобы ещё раз оглянуться. Теперь я смотрел на старинное кирпичное здание совсем иным, более зорким взглядом. Освящённый временем особняк, как оказалось, хранил в себе бездну поучительных тайн. И сейчас, когда на одну из них был пролит слабый свет, мне показалось, будто дом чуточку выздоровел после долгих лет забвения, обновился и красноречиво улыбался своими добротными окнами на чистом, опрятном фасаде.
       Это зрелище согревало сердце, но разум всё ещё настойчиво искал ответы: «Что же на самом деле происходило здесь в былые века?» Трудно было поверить, что в наше прагматичное время подобные мистические явления вообще возможны. Но благодаря таким чутким, добросовестным и обаятельным людям, как Светлана, Ирина и Тимофеевич, относившимся к невидимому миру как к осязаемой реальности, ты физически начинал видеть, слышать и чувствовать: всё это правда.

       Нынешние мы никогда в полной мере не осознаём ценности подобных феноменов. Мы не распознаём их, боимся заглянуть в себя, пока внезапная житейская драма не заставит ясно увидеть то, что прежде мелькало в вихре будней безобидной детской сказкой. Так случилось и с нами. Эта история, ниспосланная словно из старого предания, капля за каплей наполнила сознание важнейшим пониманием: нередко непостижимое, чьё существование нельзя ни доказать, ни просчитать логически, имеет для нашей жизни те же осязаемые последствия, что и сухая реальность. Люди давних времён, о которых мы имели лишь смутное представление, вдруг оказались живыми. Ожила их эпоха, костюмы, сердечные драмы, нравы и чувства. Запутанные, невероятные события открылись в новом, пронзительном свете, явив нам целые скрытые миры.

       С того памятного вечера прошло немногим более двух лет. На протяжении всего этого времени я периодически навещал старого друга — заходил к нему в гости поболтать о текущих делах. Фирма его процветала. А в уютном директорском кабинете, на том самом круглом столе, неизменно стояла тяжёлая ваза, полная свежих фруктов.
       Думаю, излишне говорить — вы и сами догадываетесь, — что тяжёлого запаха в помещении нет и поныне. Да и могло ли быть иначе?

       P.S. Наследие смотрителя

       Недавно наш областной еженедельник напечатал мой рассказ под названием «АНОХ». Спустя два-три дня в моей квартире, уже поздно вечером, раздался телефонный звонок — звонил Тимофеевич. — Прочитал твой рассказ, — сообщил он, и в его голосе слышалась улыбка. — И, признаться, не один раз перечитал. В нём есть какая-то удивительная, притягательная сила, тебе удалось передать какую-то глубоко реальную и объективную действительность. Иначе он меня так не взволновал бы.
       Теплота и искренняя радость, с которой он отозвался о моей скромной работе, глубоко тронули меня. Мы долго и увлечённо вспоминали события той ночи, анализировали пережитое в новом разрезе, много шутили и смеялись.
       — Знаешь, за последнее время, — продолжал Тимофеевич уже серьёзнее, — у меня накопилось подобного материала на несколько книг. Многое из этого — далеко не пустая забава, оно представляет вполне определённую историческую и практическую ценность. Ты единственный человек, чьим участием я дорожу и с кем мне хотелось бы поделиться. Словом, я готов передать тебе в наследство все свои записи. Был бы искренне рад, если бы ты продолжил писать, издавал книги и радовал людей. У тебя к этому истинное призвание.
       — А у тебя самого не возникает честолюбивого желания запечатлеть всё это, увековечить собственной рукой? — неторопливо спросил я его. — В твоей богатой трудами и мыслями жизни было немало взлётов и падений, и твои знания куда глубже моих. Судя по откликам на рассказ, у людей есть живой, здравый интерес к подобным темам.
       — Впору сказать тебе правду, — со вздохом ответил он. — Хоть я и являюсь прямым участником тех событий и неплохо знаю суть своего дела, но сам писать стесняюсь — чувствую себя слишком неопытным в литературном ремесле. Нужен сильный внешний и внутренний напор, чтобы решиться на такое творчество. Требуется упрямое мужество, чтобы выстроить эти строки и нести за них ответ перед читателем.
       Он на минуту умолк, словно собираясь с мыслями, а затем с радостной гордостью добавил:
       — Признаюсь тебе: стоило мне закрыть журнал с твоим рассказом, как какой-то ясно различимый внутренний голос велел мне отправиться к той памятной обители и «посмотреть», что в ней происходит сейчас. Я счёл это своим долгом и немедленно так и поступил. Пришёл, нашёл укромное местечко возле тех самых необычных клёнов, которые ты посадил весной. Послушал ласковый шум их листвы, настроился, погрузился в себя и, выбрав наиболее благоприятный момент, без помех «проник» из внешней, естественной сферы во внутреннее, сакральное пространство почтенного здания. Мне пришлось долго блуждать по его залам и закоулкам — порою робко, почти на ощупь. С глубоким волнением и радостным ожиданием я всматривался в полумрак истории. И знаешь что? В конце концов я удостоверился, что ни Аноха, ни Христи там больше нет. Надо полагать, наша миссия дала неожиданно прекрасный результат. Обе стороны честно выполнили взаимные обязательства, и духи, принадлежавшие другому миру с его особыми законами, наконец обрели покой. Всё, почти всё, встало на свои места, и мы в меру сил тому поспособствовали.
       Тимофеевич выдержал паузу, и его голос зазвучал тише, обретая привычную глубину, уводящую в прошлое:
      — Признаюсь, я с каким-то радостным ужасом вдруг остро ощутил, что упадок и смерть той эпохи, уход их безмолвного языка не прошли втуне. В моём собственном сердце это вызвало неизъяснимое любопытство к тому миру, тоску по нему и глубокое сочувствие к тем замечательным людям. И всё же мне не хотелось оставаться там. Прямо здесь и сейчас существует наш мир, и он нуждается в нашем живом участии. В тот миг у клёнов я вдруг понял, что мы прикоснулись не просто к призракам, а к самому центру, к нутру и сокровенной тайне изначального знания.
       — Пожалуй, я понимаю, о чём ты, — тихо отвечал я.
       — На этот счёт возможны самые разные предположения, — в своей привычной приятной манере спокойно заключил разговор Тимофеевич. — Не будем больше говорить об этом сегодня. Добавлю только, что тобою ещё тогда, в кабинете директора, было всё правильно подмечено, - я прекрасно это почувствовал, - хоть ты и не проронил ни слова. Тогда непреднамеренно, как бы невзначай, ты ощутил историю не как сухую область знаний, а как живую действительность — а это значит, сумел возвести в историю собственную, индивидуальную жизнь. Через эту тайну мы заглянули в единство всего на свете, в те глубины, где самодовлеюще царит вечное дыхание, вечная череда вдохов и выдохов.
       Он слегка рассмеялся в трубку: — Знаешь, то, что великие конгрегации — бенедиктинская, доминиканская, а позднее иезуитская — умудрялись существовать веками, сохраняя сквозь любые эпохи, вырождение и приспособленчество своё уникальное лицо, свой голос, повадку и душу — это для меня самый почтенный феномен истории. Вот так и дух Аноха сохранил свою верность правилам. Но прошу тебя, считай, что я ничего этого не говорил, каждое лишнее слово лишь дробит тайну...  Нет-нет, не спрашивай, уже поздний вечер, больше не скажу ни слова — обо всём остальном я расскажу тебе при личной встрече...
       На этой загадочной, но бесконечно тёплой ноте наш разговор прервался, увлекая моё сознание в сферу вневременную, освобождённую от суеты — в царство светлого, нетленного и вечного.