Стена

Но так ли беззащитен человек, окруженный со всех сторон стеной? Но так ли силен он, одинокий в своей тюрьме?

Аркадьевна спала и видела себя маленькой девочкой на белоснежном, воздушном облаке… Она болтает ногами и напевает песенку. Под ней, далеко внизу, расплылась Вселенная, Небо набросило ей на плечи свое мягкое покрывало. И она смеется, как только могут смеяться дети от мимолетного беззаботного детского счастья.
А потом все оборвалось… - безжалостный, пилящий тишину звон будильника разбудил ее.… Нет, лучше забыть это падение, этот звон и вопль, детский, беззащитный вопль в сердце. Наступило еще одно пасмурное утро…
Женщина, шаркая, прошла в ванну, потом на кухню, вновь в комнату, неторопливо заправила кровать, стянула с окна, заменяющую шторы, темно-красную ткань и остановилась. Всматриваясь в унылый пейзаж двора, она вспоминала себя прошлую. Это было так давно! Даже не верится… Вот уже и конец, а будто и не жила… То были славные времена: она молода, красива… - тогда все было по-другому и в ней, и в других. Было как-то проще, свободнее, счастливее. Она любила наблюдать за птицами, слушать их трели, мечтала и смеялась. Тогда хотелось быть кем-то, хотелось даже уже просто быть. Но, но, но… - прошлое осталось в прошлом, а будущее окутывало черным туманом безысходности…
Поморщившись, женщина, чуть сгорбившись под тяжестью собственных мыслей, отошла от окна. Механически вымыла груду посуды в раковине, приготовила завтрак для дочери, проверив выключены ли свет, газ и электричество, пошла на работу.

Народу в кафе «Мечта» сегодня было больше обычного. Изнеможенные 33-ех градусной жарой, люди были готовы купить чашку чаю лишь только для того, чтобы хоть немного отдохнуть в прохладе помещения. Они заходили, занимали место, заказывали себе напиток и подолгу сидели с ним, так и не отпив ни глотка. И хотя посетителей было много, большой выручки явно не предвиделось. Хозяина это сильно тревожило, даже злило: его бизнес держался на волоске от краха и он боялся. Сначала старичок лишь тихо ворчал что-то себе под нос, а потом, в сердцах плюнув и на без того шаткую репутацию и собственную гордость, начал просить особо засидевшихся клиентов выйти. Последовали крики, оскорбления… Катерина Аркадьевна не вмешивалась, - что она могла сделать? Ничего. Кто она здесь? Всего лишь раба. Она вышла из главной залы на кухню и попыталась отвлечься, принявшись отмывать неподдающуюся очищению кастрюлю. Тесно. Сердце, как муха, закрытая в банке, металась по кругу, со всего маху ударяясь о стекло, отчаянно жужжа.., но внешне женщина, даже сама перед собой старалась сохранить спокойствие. Тщетно. Казалось, что бесноватое сердце вот-вот взорвется от духоты и нехватки места в груди.
За стеной крики становились все яростнее. Старческий голос хозяина ломался и хрипел… Катерина в порыве чувств бросила губку прочь и вышла, почти выбежала в залу. Один из клиентов стоял к ней спиной, Николай Валерьевич – лицом… в руке он сжимал нож. Лицо его было не злобно (оно по природе не умело быть таким), но беспомощно – и это было куда страшнее, - это значило, что задеты ни честь, ни гордость, уже давно задушенные, раздавленные, а душа… Его всего трясло…
- Как долго вы еще будете измываться над человеком!? Уйдите, черти!!! – задыхалась она, - Уйдёте ж вы, наконец, когда-нибудь?!
Зал опустел.
Николай весь съежился, затрясся, выронил, наконец, из рук нож и заплакал. Она сделала было шаг к нему, но тут же остановилась. Порыв негодования спал, и теперь она не знала, как должно ей поступить в сложившейся ситуации. Сердце сжалось в комок… Во взгляде старика одно за другим пронеслись вопль о помощи, удивление, отчаянье, презрение, ненависть и страх. Аркадьевна неуверенно похлопала хозяина по спине и быстро вышла. Пустота обволакивала внутренности.

Долгая дорога, казалось бы, домой простиралась перед ней, но это обман. Нет дома у отрекшегося от всего и всех существа. Почему она идет по этому пути, не сворачивая? Материнский долг? Привычка? Инстинкт? – пожалуй, все сразу. А если взглянуть по отдельности, ведь это одна биология и ничего человеческого… Казалось, она разучилась не то что жить – чувствовать… как раскаленная на солнце глыба железа, как робот (раб микросхемы), как белка в колесе, обитом озорным мальчишкой гвоздями… но… ведь она… человек… гордо… человек… Ч-Е-Л-О-В-Е-К – случайный набор букв. Жили ведь раньше люди, веря мифам, так и теперь – видоизмененный миф о себялюбии… для успокоения нервов. И все это знают: вон глаза прячут, головы не поднимают и хмурые, обозленные… и она такая… ничем не лучше. Она думает, видит, знает и ничего не меняет, все только плачется сама себе… тяжело… все тело ноет… вот и дом… наконец-то. Больше некуда идти просто.
- Мама! Мама! – выбежала на встречу Тоня.
- Да, милая, да, это я.
И Аркадьевна, не разуваясь, прошла в комнату и плюхнулась в кресло.
- Ты сегодня пришла раньше… что-то случилось? – О, эти невинные, пилящие сердце глаза…
- отпустили пораньше… - и все. Опять пустота и нет мыслей... – Одевайся, сейчас пойдем к зубному. Поторопись.
- Не хочу… - маленькие ладошки потянулись обниматься.
- Всю неделю, значит, донимала меня: «зуб болит!», а теперь – «не хочу!» Никто тебя не спрашивает, хочешь ты или нет. Сказано одевайся, значит, одевайся. И нечего перечить матери – я жду.
Ну вот и обиделась… это нервы… Аркадьевна, откинув голову на спинку кресла, закрыла глаза. Казалось, она плывет по морю на плоту: вверх, вниз, вверх, вниз… Не хотелось причаливать к берегу, но НАДО – просто и ясно: «надо». И забудь обо всем другом, и о себе в том числе…

Они шли быстрым шагом. Они опять ничего не успевали сделать. 33-ех градусная жара по-прежнему держалась.
- Мама, я хочу вон ту куклу. – Заныла вдруг Тоня, когда они проходили мимо лотка с игрушками.
Продавщица за прилавком тут же поднялась со стула.
- Я тоже, доченька, не отказалась бы, - на измученном лице матери появилось что-то вроде улыбки.
Тоня ничего не ответила. Она поняла. Продавщица, недовольно вздохнув, вновь села на место.
 - Мам, а почему ты не можешь купить куклу? Она очень дорогая?
Катерина Аркадьевна вздрогнула. Слезы чуть было не покатились у нее из глаз.
- Для нас, да.
- У девочек из садика их много… почему так? – Тоня, Катерина Аркадьевна это чувствовала, пыталась поймать ее взгляд.
- Они богатые.
- А мы?
О, что бы сейчас только ни отдала бы Аркадьевна за минутку тишины и покоя в кресле.
- Мы ни у кого не воруем…
- А другие?
Не рано ли она завела с Тоней этот разговор о бедных и богатых? Тоня не глупая, конечно, девочка, сама все понимает и видит, но ведь ей только шесть…
- Кто как.
- У Леры родители не воруют – а у нее целых три большие куклы… - голос дочери задрожал, она еле сдерживала слезы.
Обида уже забралась в это хрупкое, невинное тельце. Катерина Аркадьевна ускорила шаг. Тоня уже почти бежала. Под тяжестью сумок у женщины онемевали пальцы, ноги не слушались. Она пошла медленнее и старалась не смотреть на дочь: «Тебя обижают»? – стучало в висках, но она не смела задать этот вопрос.
- Мы на самом деле не так плохо живем, - еле выговаривая слова, заговорила Катерина, - просто у других детей родители тратят больше денег на игрушки и одежду, а я стараюсь больше… тебя хорошо и сытно кормить…
Тоня никак не отреагировала. Возможно, поверила, возможно, просто не захотела отвечать на откровенную ложь: они не ели ни сладостей, ни фруктов. Макароны, греча, рис, макароны, дешевые сосиски – вот и весь их рацион «здорового питания». Хоть бы поверила…
- Мам…
- Что еще?
- Ты любишь меня?
И это задает маленькая, 6-летняя девочка… Черт! Черт побери, это все, со всеми потрохами! Слезы вновь подступили к самому горлу…
- Да, конечно, милая. – Фраза получилась слишком быстрой, циничной, равнодушной, не ее. – Конечно, - попыталась она вновь, но вышло и того хуже.
Тоня молчала, а потом как-то зло (тоже случайно?) вдруг сказала, - купи мне тогда куклу.
Обе душонки съежились.
- У меня нет денег. –Жалость и обида, слабость и возмущение, – все смешалось в общую кучу чувств, - А что ты сделала, чтоб доказать свою любовь ко мне?! – и осеклась.
Возникла давящая тишина. Тоня сопела и молчала. Катерина Аркадьевна – тоже. Было больно и стыдно. Забудет. Забудет ли?

В поликлинике очереди почти не было. Тоня не плакала. Она вообще редко плачет.

В конце дня, убираясь в магазине игрушек, Аркадьевна как обычно включила радио. Говорил кто-то из политиков о малообеспеченных слоях населения. О ней, о Тоне, значит и о миллионах других таких же… «Их надо защищать, поднимать, а если не можем, то что-нибудь другое с ними делать, но оставлять их одних наедине с проблемами нельзя». Прямо так и сказал этот политик, расплывшийся в своем жирном теноре: «…что-то другое с ними делать». Катерина Аркадьевна чуть было не рассмеялась во весь голос: «Что же ты сможешь со мной сделать!? Кроме как застрелить!», но не засмеялась. Она просто выключила радио. Стало одиноко и слегка страшновато: игрушки, как живые, наблюдали за ней, вслушивались в монотонное шуршание мокрой тряпки по кафельному полу. Они были всюду: зайцы, медведи, собаки, машинки, куклы… - а она ни одну из них не могла принести своей девочке. Катерина Аркадьевна оставила швабру и стала ходить между рядами, брать игрушки в руки, заводить их, рассматривать. Чего-то не хватало в них. Они выпускались в производство не для маленьких мальчиков и девочек, а для больших дяденек и тетенек, закупающих их оптом с душами нищего народа в комплекте… Неожиданно возникла мысль разгромить здесь все: оторвать куклам головы, распотрошить всех мишек и зайчиков, раздолбить машинки и тихо скрыться. Она замотала головой и быстро вернулась к оставленной в стороне швабре. Весь мир театр… Бедная Россия! Даже повесить по-человечески не умеют… Лучше в Голландии подмастерьем быть, чем здесь царем!.. Мне кажется, что я умер уже давно, как только появился на свет… Спасенья нет… А король-то голый…

Она слегла в тот же день. Участковый врач констатировал воспаление легких… Болеть было нельзя, но сил сопротивляться не хватало.
Она лежала в кровати и, уткнувшись лицом в подушку, плакала. Дверь в комнату тихо отворилась. Вошла маленькая, о, боже, она же такая маленькая! Тоня. Девочка печально улыбалась.
- Что случилось, Тонечка? – приподнялась с постели Аркадьевна.
- Мамочка, я люблю тебя… - и вдруг заревела.
- Что ты, что ты…
Тоня вытащила руку из-за спины, - в ней лежали две крохотные деревянные куколки по рублю каждая, в простеньких, сшитых самой Тоней платьицах, - это нам… - всхлипнула Тоня, - я люблю тебя, мамочка…
Катерина, не в силах более сдерживать слезы, вдруг крепко-крепко прижала дочку к груди:
- Я тоже очень, очень, очень тебя люблю!

 
 
 2004г.
(mark-socol@mail.ru)