Про насекомых-правозащитниц

Жили-были две насекомые — оса Михусь и шмель Маратик. Михусь был осой тонкой, длинной и удивительно вертлявой. Желто-чёрные полоски на его брюшке всегда выглядели так, будто он нарочно принарядился для какого-нибудь важного дела, хотя никаких важных дел у него отродясь не было. Усики он держал торчком, словно ими заранее улавливал, где поблизости можно чем-нибудь поживиться, а маленькие прозрачные крылышки никогда не знали покоя: Михусь мог часами носиться над поляной, делать замысловатые виражи, заглядывать во все чужие норки и дупла и приставать ко всякому встречному с таким видом, будто именно ему все вокруг что-то задолжали.
Маратик, напротив, был шмелем основательным, круглым и пушистым. Казалось, природа специально вырастила его для того, чтобы он мог важно гудеть, сидя на чужом цветке, и рассуждать о жизни. Летал он тяжеловато, зато говорил за двоих. Если Михусь был мастером быстро пристать и так же быстро переметнуться к следующей жертве, то Маратик предпочитал основательный разговор. Он мог часами объяснять, почему именно ему сегодня положено яблоко, почему медом с ним поделиться просто необходимо и почему вообще было бы несправедливо требовать от него какой-нибудь работы, когда вокруг столько более подходящих для этого существ.
Оба были великими бездельниками и болтунами. Работать они не любили с той искренностью, с какой некоторые любят свое ремесло, и готовы были пойти почти на все, лишь бы самим ничего не делать, зато иметь все блага жизни и как можно веселее проводить дни. Целыми днями они летали над поляной, заглядывали то к одному, то к другому, приставали с разговорами, выпрашивали еду, место для ночлега и всякие мелкие удобства, которые нормальные обитатели леса привыкли добывать собственным трудом.
Особенно удивительным было то, насколько настойчивыми они умели быть. Если Михусь однажды решил, что ему полагается кусочек меда, а Маратик присмотрел себе яблоко, никакие разумные доводы уже не помогали. Можно было объяснять им, что мед собирать трудно, что яблоки сами на деревьях не растут, что у каждого есть свои заботы и вообще совесть когда-нибудь надо иметь. Можно было даже сослаться на погоду, занятость, семейные обстоятельства и устройство мироздания. Насекомые терпеливо выслушивали все это, после чего снова начинали сначала.
Иной раз хозяину проще было отдать им требуемое, чем вступать с ними в долгий и нудный разговор. Лисы, зайцы и даже бегемоты, у которых работы и без того было невпроворот, начинали морщиться, едва издалека замечали знакомое жужжание. Лиса, возвращавшаяся из леса с добычей, видела Михуся и сразу понимала, что сейчас придется выслушать длинную историю о том, почему осе совершенно необходимо поделиться ужином. Заяц, едва успевший собрать морковку, уже заранее прикидывал, какую из них лучше отдать, лишь бы Маратик не засел рядом и не начал рассказывать о своем тяжелом детстве и особых жизненных обстоятельствах. Даже бегемот, которому, казалось бы, никакая мелочь не могла испортить настроение, предпочитал молча сунуть им что-нибудь съестное и побыстрее убраться подальше.
Так Михусь и Маратик питались то медом, то яблоками, то петрушкой, то супом, то соком и считали, что жизнь удалась. Сами они называли это не попрошайничеством, а умением правильно устраиваться в мире. Работа, по их мнению, была занятием для тех, кому не хватало сообразительности жить иначе.
Так продолжалось довольно долго, пока однажды они не подлетели к болотцу, где на широком зеленом листе сидела лягушка Айна Фрош. Айна была лягушкой уже немолодой, но отнюдь не дряхлой. Зеленая, с большими внимательными глазами и чуть нахмуренной мордочкой, она производила впечатление существа, которое за свою жизнь повидало немало и теперь предпочитало сначала думать, а потом квакать. На голове у нее местами темнели небольшие пятнышки, будто сама природа оставила там следы от долгих размышлений. Жила Айна на болоте давно, знала почти всех его обитателей, умела отличать честного трудягу от хитрого бездельника и вообще считалась лягушкой мудрой, хотя сама никогда особенно этим не хвасталась.
Едва Михусь и Маратик подлетели к ней и завели привычный разговор о том, что хорошо бы чем-нибудь угоститься перед обедом, Айна посмотрела на них поверх края своего листа и сказала:
— Хватит бестолку летать, ква-ква, и ко всем приставать! Займитесь делом лучше! Полезным трудом, ква-ква!
— Еще чего, жжжж, — прожужжал Михусь, усаживаясь на соседний камыш. — От работы кони дохнут, а нам, насекомым, вообще это претит.
Маратик согласно загудел и даже несколько раз важно кивнул, будто Михусь только что высказал древнюю философскую истину. Айна посмотрела на них с недоумением.
— Ну, работают же пчелы, жуки, муравьи, почему вы отлыниваете? — спросила она. — Даже я, старая, и то все время чем-нибудь занята: то в лягушатнике порядок наведу, то головастиков накормлю, то на болоте посмотрю, чтобы никто друг друга не обижал. А вы молодые, сильные, крылья у вас есть, жала имеются. Неужели совсем никакого дела себе найти не можете?
— Бж-бж, — хмыкнул Маратик. — Пчелы нам не указ и не пример. Мы сами с усами и с жалом.
С этими словами он повернулся к Айне боком и продемонстрировал свое жало. Михусь тут же не захотел отставать и тоже выставил вперед свой ядовитый конец. Оба насекомых даже немного расправили крылышки, словно на болоте внезапно открылась выставка вооружений.
— Вот этой штукой, — продолжил Маратик, — мы можем наказать любого, кто захочет нам приказывать.
Айна некоторое время молчала, разглядывая два грозно выставленных жала. Потом ее глаза вдруг просветлели, и она хлопнула лапкой по листу.
— С жалом? Тогда вы можете наказывать тех, кто обижает слабых, ква-ква! — радостно сказала она. — Защищать тех, кто сам не может за себя постоять!
Но эта идея почему-то совсем не пришлась по вкусу насекомым.
— Еще чего! — возмутился Михусь. — Будем мы себя на всяких расходовать, жжжж!
— Пускай убегают, если не могут за себя постоять, — подхватил Маратик. — Бж-бж! Мы за себя постоим сами.
— Конечно! — оживился Михусь. — Тут каждый сам за себя должен! Таков закон природы!
Айна посмотрела на них долгим взглядом, в котором было и сожаление, и легкая досада.
— Неправда, — наконец сказала она. — Это не закон природы. Это закон подлых. В природе, конечно, всякое бывает, но разумные существа тем и отличаются, что могут помогать друг другу, когда одному приходится тяжело.
Михусь хотел было возразить, но Айна уже продолжала:
— Если вы не хотите трудиться физически, ква-ква, займитесь защитой тех, кто нуждается в поддержке и помощи. Это называется правозащитой. А то часто у нас бывает: слабого обижает сильный, а потом еще и рассказывает всем, что таков порядок вещей. Вы везде летаете, все видите, уши у вас, правда, маленькие, зато глаза хорошие, а главное — жало есть. Значит, можете заступаться за тех, кого обидели, и отстаивать правду.
Она на мгновение задумалась, потом добавила:
— И голодными не останетесь. Существует Фонд, из которого тем, кто занимается правозащитой, платят за их труд. Будете сыты, при деле и хоть какую-то пользу лесу принесете. А самое главное — вам даже особенно напрягаться не придется. Вы все равно целыми днями летаете туда-сюда, все замечаете, во все разговоры лезете. Так почему бы не использовать это с пользой?
Михусь и Маратик переглянулись. Впервые за весь разговор они не знали, что ответить.
— Фонд, говоришь? — осторожно переспросил Маратик.
— Фонд, — подтвердила Айна.
— И платят? — уточнил Михусь.
— Платят.
Тут оба насекомых сразу оживились. Работа, которая еще минуту назад казалась им отвратительной и противоестественной, вдруг приобрела совершенно иной оттенок.
— А кто этим Фондом руководит? — поинтересовался Маратик, уже гораздо внимательнее слушая мудрую лягушку.
— Дятел Клопфен Пинхт, — ответила Айна и снова удобно устроилась на своем болотном листе. — Он и занимается всеми этими делами, ква-ква.
Михусь задумчиво пошевелил усиками. Маратик почесал лапкой за ухом. Оба вдруг почувствовали, что в мире, оказывается, существуют такие замечательные занятия, где можно почти не работать, зато много летать, со всеми разговаривать, во все вмешиваться и вдобавок получать за это деньги.
А это уже было совсем другое дело.
И они согласились. Правда, согласились они не столько с самой мыслью о защите слабых и восстановлении справедливости, сколько с перспективой получать за это деньги, еду и, возможно, еще какие-нибудь приятные знаки общественного признания. Поэтому уже на следующий день Михусь и Маратик отправились к дятлу Клопфену Пинхту, который руководил Фондом и принимал тех, кто желал посвятить себя благородному делу правозащиты.
Клопфен Пинхт был дятлом весьма представительным. Высокий, сухощавый, с пестрой грудкой и длинным крепким клювом, он всегда держался прямо, словно даже во время полета находился на каком-нибудь официальном заседании. Клюв у него был не просто органом питания, а главным рабочим инструментом: им он мог и дерево расколоть, и вредного жука из коры выковырять, и, если требовалось, так защелкать от возмущения, что окружающие начинали чувствовать себя виноватыми еще до того, как понимали, в чем именно их обвиняют. Клопфен был начитан, осторожен и довольно хорошо разбирался в лесных делах. Он умел отличить настоящую беду от пустяка, настоящего обиженного от того, кто пришел в Фонд исключительно ради награды, и настоящего правозащитника от случайного любителя громко называть себя таковым.
Поэтому, когда перед ним появились Михусь и Маратик, Клопфен сразу почувствовал неладное. Он, конечно, много слышал об этих двух насекомых. Слухи о них летали по лесу быстрее, чем сами герои этих слухов. Один рассказывал, как они неделями жили за чужой счет, другой вспоминал, как Михусь мог выпросить у зайца последний кусок моркови, а Маратик — убедить лису, что отдать ему половину ужина будет гораздо проще, чем слушать его рассуждения о социальной справедливости. Клопфен прекрасно понимал, что перед ним не будущие подвижники, а два довольно ловких бездельника, которые только что обнаружили еще один способ жить не работая.
Но Фонд был учреждением серьезным, а серьезные учреждения обязаны выслушивать даже тех, кого очень хочется выпроводить за дверь. Поэтому Клопфен поправил перья, посмотрел на насекомых поверх очков и предложил им изложить цель визита.
— Мы решили стать правозащитниками! — с достоинством объявил Михусь.
— Бж-бж, жжжж, — подтвердил Маратик. — Хотим защищать слабых, обиженных и всех прочих нуждающихся. Работа, понимаешь, благородная.
Клопфен некоторое время молчал, а потом спросил:
— Почему вы решили стать правозащитниками?
Михусь и Маратик переглянулись так, словно вопрос был совершенно непонятным.
— Как почему? — искренне удивились они. — Чтобы иметь много денег и еды! Получить почет и уважение!
Клопфен даже слегка приоткрыл клюв от изумления.
— Но в правозащитники не идут ради этого! — сказал он. — Это очень трудная, нудная и порой опасная деятельность. Здесь приходится разбираться в чужих бедах, выслушивать жалобы, собирать сведения, искать доказательства, спорить с теми, кто сильнее и влиятельнее, а иногда и подвергать себя опасности. Разве вы не понимаете?
— А против опасностей у нас есть жала, бж-бж, жжжж! — похвастались насекомые.
Они тут же продемонстрировали свои грозные концы, словно перед ними находился не мудрый дятел, а потенциальный противник, которого следовало заранее предупредить о вооруженности.
— Вообще-то неважно, зачем мы пришли в эту сферу деятельности, бж-бж, жжжж, — важно, что мы пришли! — продолжил Маратик. — Так что давай нам дело. Только серьезное! Чтобы все увидели, что мы — серьезные насекомые! Ясно, бж-бж, жжжж?
Клопфен посмотрел сначала на Маратика, потом на Михуся, потом на их жала и понял, что спорить с ними сейчас — все равно что пытаться убедить двух голодных ос в том, что мед предназначен не для них. Он тяжело вздохнул и решил, что, возможно, лучший способ избавиться от этих назойливых соискателей — дать им настоящее дело. Если они действительно хотят славы, пусть сначала попробуют заработать ее не разговорами, а поступками.
— Хорошо, — наконец сказал дятел. — Есть у меня для вас одно дело.
Он раскрыл лежавшую перед ним папку и некоторое время перелистывал бумаги.
— Недавно приходила ко мне с жалобой мышь Маусиня. Говорит, что ее обижают и преследуют. Утверждает, что ее пытаются выгнать из норки, где она живет много лет. Есть там и другие обстоятельства, которые требуют проверки.
Клопфен поднял голову и постучал клювом по папке.
— Клоп-клоп, вам нужно разобраться в этом деле.
Михусь и Маратик снова переглянулись.
— Мышка? — переспросил Михусь.
— Мышка, — подтвердил Клопфен.
— Бж-бж... А что так мелко? — разочарованно протянул Маратик. — Мы же попросили серьезное дело!
— Да, — подхватил Михусь, — серьезное! Чтобы все лесные жители сразу поняли: вот идут настоящие правозащитники, а не какая-нибудь мелочь пузатая!
— Начните с этого, — сердито защелкал клювом Клопфен Пинхт. — И не думайте, что дело Маусини простое. Там целая цепочка возможных правонарушений. Вам придется разобраться, кто ее преследует, на каком основании, что происходило раньше и почему вообще возникла эта история. Проведите расследование, соберите сведения, выслушайте стороны. А потом по итогам получите награду.
Дятел немного помолчал и добавил:
— А слава придет к вам сама, если сумеете защитить эту обиженную зверюшку. Потому что настоящая слава правозащитника начинается не с громких слов о собственном героизме, а с того, что после его вмешательства кому-то действительно становится легче жить.
Оса и шмель переглянулись еще раз. Последнюю фразу они, кажется, пропустили мимо ушей, зато слово «награда» услышали прекрасно.
— Хорошо, — сказал наконец Михусь. — Мы посмотрим, что там за дело, бж-бж, жжжж!
— Да, посмотрим, — согласился Маратик. — А если оно действительно серьезное, то мы еще покажем всему лесу, на что способны настоящие правозащитники.
И они полетели в сторону опушки, где в небольшой норке жила мышка Маусиня. Найти ее было несложно: Маусиню знали все в округе. Знали и ее саму, и ее старую норку, и историю ее семьи, которая жила там столько лет, что некоторые старые зайцы утверждали, будто помнят еще дедушку Маусини.
Михусь и Маратик, подлетев к норке, некоторое время покружили над входом, после чего Михусь важно крикнул:
— Эй, ты, Маусиня! Бж-бж, жжжж! Ты здесь?
Из глубины норки донеслось тихое шуршание. Потом наружу осторожно высунулась маленькая мышиная мордочка. Маусиня была совсем небольшой, серенькой, худенькой мышкой с большими темными глазами. Ушки у нее нервно подрагивали от каждого звука, а носик то и дело шмыгал, будто она давно не могла спокойно вздохнуть. Она выглянула наружу лишь наполовину, оставив задние лапки внутри норки на случай, если придется немедленно спрятаться обратно. По ее виду было ясно, что за последнее время она привыкла ждать неприятностей даже там, где их еще не было.
Увидев над собой осу и шмеля, мышка еще сильнее прижала ушки.
— Вы кто? — тихонько спросила она. — Я вас не знаю, пи-пи-пи...
Михусь немедленно расправил крылышки и принял чрезвычайно героическую позу.
— Мы бравые правозащитники, жжжж, известные своей смелостью и героизмом! — заявил он. — Мы многих птиц и зверей спасли от неправедного давления и преследования. Слыхала про нас?
Маусиня удивленно моргнула.
— Нет, пи-пи-пи, — честно призналась она. — Мне были известны только два бездельника — Михусь и Маратик. Но вы-то не они?
Михусь едва не поперхнулся от возмущения, а Маратик поспешно вмешался:
— Конечно, нет, бж-бж! Однофамильцы. Мы совсем другие насекомые. Не бойся, бж-бж, мы тебя спасем.
Мышка недоверчиво посмотрела на них. Вид у обоих был действительно подозрительно знакомый, но спорить с осой и шмелем, у которых имелись жала, Маусиня не решилась.
Она шмыгнула носом и тихо сказала:
— Хотелось бы, пи-пи-пи. А то меня кошка Катцени из коммунального хозяйства совсем замучила. Из моей норки выгоняет, говорит, что я живу в незарегистрированном жилье. А я тут давно живу, пи-пи-пи. Тут мои родители жили, и даже бабушка с дедушкой. Я другого дома и не знаю.
Маусиня опустила глаза, а потом выглянула из норки чуть смелее.
— А теперь приходит Катцени, говорит, что норка принадлежит коммунальному хозяйству, что у меня нет каких-то бумаг и что вообще я должна немедленно отсюда уйти. А куда мне идти? У меня ни другого жилья, ни денег нет. Я просила ее оставить меня в покое, но она только шипит и говорит, что порядок есть порядок.
Михусь и Маратик молча посмотрели друг на друга. Перед ними наконец было настоящее дело. Правда, пока они не знали, что с ним делать, но оба уже чувствовали: если разобраться удачно, из этой маленькой серой мышки можно будет извлечь гораздо больше, чем они рассчитывали, когда летели сюда. А уж если дело окажется громким, то, возможно, вместе с наградой появится и та самая слава, ради которой они так поспешно объявили себя великими правозащитниками.
— Ах какая эта подлая Катцени, бж-бж, жжжж! — дружно возмутились оса и шмель, выслушав рассказ Маусини. — Сейчас мы с ней разберемся. Жди нас, Маусини, мы вернемся с победой!
Сказано — сделано. Михусь и Маратик взвились в воздух и полетели к речке, где жила кошка Катцени. Место они знали хорошо: именно здесь насекомые часто останавливались напиться, а заодно посмотреть, не осталось ли после чьего-нибудь пикника чего-нибудь съестного. Катцени они тоже знали в лицо, хотя до сих пор предпочитали не связываться с ней без особой необходимости. Кошка была известна своим тяжелым характером и тем, что могла одним взглядом заставить даже самых нахальных попрошаек вспомнить о срочных делах в другом конце леса.
Когда Михусь и Маратик подлетели к речке, они увидели Катцени у самого берега. Это была крупная полосатая кошка с широкой мордой, тяжелыми лапами и желтыми глазами, в которых постоянно читалось недовольство окружающим миром. Шерсть у нее была местами взъерошена, на ушах торчали клочья, а длинный хвост нервно хлестал по земле, словно сам по себе выражал все то, что кошка думала о жизни. На шее у нее висел старый металлический жетон коммунального хозяйства, а под лапой она держала потрепанную папку с какими-то бумагами.
В этот момент Катцени как раз инспектировала бобровые домики и недовольно осматривала плотину.
— Незарегистрированное жилье! — ворчала она. — Самовольная перепланировка водоема! Где документы? Где разрешение на строительство? Где справка о составе семьи? А если каждый начнет себе плотины ставить, что тогда будет с коммунальным хозяйством?
Бобры молча переглядывались и старались не попадаться ей на глаза. Они строили свои домики годами и совершенно не понимали, каким образом должны были зарегистрировать их в каком-нибудь учреждении, о существовании которого до сих пор даже не подозревали.
И тут над Катцени раздалось знакомое жужжание.
— Эй, ты, мерзавка! Это мы с тобой говорим, бж-бж, жжж! — закричали сверху два правозащитника. — А ну-ка отвечай нам за свои преступления!
Катцени удивленно подняла голову.
— Это еще кто там...
Она прищурилась, всмотрелась в кружащих над ней насекомых и вдруг узнала их.
— А-а, — протянула кошка. — Так это вы. Вы это чего, попрошайничать прилетели?
— Мы теперь защищаем невинных и обиженных, бж-бж! — гордо заявил Маратик, закладывая широкий круг вокруг кошки. — И мы не попрошайки, а знаменитые правозащитники.
— Не отвлекайся, Маратик, жжжж, — перебил его Михусь. — Пускай эта непатриотка скажет, по какому праву издевалась над мышкой Маусини!
Катцени даже рот открыла от неожиданности.
— Какой еще непатриоткой?
— Да, бж-бж! — подхватил Маратик. — Ты хотела спровоцировать народ на волнения и беспорядки? Ведь за это можно и ответить по закону!
Михусь и Маратик одновременно опустились чуть ниже, и их жала зловеще блеснули на солнце.
— Мы можем тебя зажалить до смерти! — предупредил Михусь.
Катцени сразу перестала возмущаться. Вид у нее стал тревожный, а хвост, до этого раздраженно хлеставший по земле, замер.
— Да я не виновата! — запричитала она. — Это все меня участковый милиции волк Вулфин заставляет! Требует с меня информацию, кто и где живет без прописки и регистрации. Потом он их наказывает. А я тут причем? Я просто свою работу выполняю!
Она нервно оглянулась по сторонам и заговорила еще быстрее:
— Попробуй не скажи, так сразу Вулфин меня берет за шкирку и тащит в отделение. А там пытает и мучает! Вот кто нарушает мои права! А вы меня сделали крайней! Наоборот, защитить меня вы обязаны, раз уж являетесь правозащитниками!
Михусь и Маратик зависли в воздухе. Такого поворота они не ожидали. Они прилетели сюда с готовым обвинением, уже почти представляли, как разоблачат преступную кошку, прославятся на весь лес и получат от Фонда заслуженную награду. Но теперь выяснялось, что обвиняемая сама жалуется на нарушение своих прав.
Михусь посмотрел на Маратика. Маратик посмотрел на Михуся. Оба некоторое время молчали, переваривая услышанное.
— Получается, — наконец протянул Маратик, — тебя заставляли?
— Заставляли! — горячо подтвердила Катцени.
— А сама ты мышку выгонять не хотела?
— Конечно, не хотела! — возмутилась кошка. — Мне вообще до мышей дела нет. У меня бобры, норки, плотины, отчеты...
— Значит, виноват тот, кто тебя заставлял, — рассудил Михусь.
Катцени облегченно кивнула.
— Вот именно!
Михусь важно покрутил усиками.
— Ну что ж, тогда все понятно.
Он посмотрел на Маратика, и тот тоже сообразил, куда теперь следует направиться.
— Вот к нему мы-то и пожалуем, бж-бж, жжжж! — объявил шмель.
И, оставив слегка ошалевшую Катцени посреди бобровых домиков, они полетели дальше, в глубь леса, туда, где обычно проводил время участковый милиции Вулфин.
Вулфина они нашли неподалеку от старой просеки. Волк сидел на пне и пил водку прямо из небольшой мутной бутылки. Вид у него был усталый и серый, как пасмурный день. Шерсть свалялась на боках, глаза покраснели, а морда приобрела то выражение хронического раздражения, которое появляется у существа, давно разуверившегося в возможности прожить хоть один день без неприятностей. Работа у Вулфина была такая, что спокойных дней почти не случалось, а других способов снять напряжение и расслабиться он за долгие годы службы так и не придумал.
Он как раз задумчиво смотрел в лес, когда перед глазами у него замелькали два маленьких крылатых создания.
— А ну от меня! — досадливо махнул лапой Вулфин. — Пошли прочь!
Но Михусь и Маратик вовсе не собирались улетать. Более того, они мгновенно восприняли раздражение волка как еще одно нарушение своих прав.
— Да как ты смеешь, серая душа, на нас кричать? — возмутился Михусь. — Нам приказывать?
— Ты вообще знаешь, кто мы, бж-бж, жжжж? — добавил Маратик.
Вулфин оторвал бутылку от губ и присмотрелся к незваным гостям. И вдруг узнал их.
— Ба! — хмыкнул волк. — Да это же Михусь и Маратик!
Как же их было не знать? Их фотографии действительно давно висели во многих отделениях милиции — правда, не в галерее знаменитых правозащитников, а в совершенно другом разделе, который назывался «Тунеядцы и мошенники». Милиционеры даже шутили, что если однажды в лесу исчезнет еда, первым делом надо искать не вора, а этих двух насекомых.
— Чего вам?! — клацнул челюстями Вулфин. — Хотите, чтобы я вас арестовал?
Но теперь Михусь и Маратик почувствовали себя гораздо увереннее. Они подлетели к волку с двух сторон и принялись жужжать ему прямо над ушами.
— Да мы правозащитники! — кричал Михусь. — Тебя по судам затаскаем!
— Как ты смеешь нам угрожать, подлая тварь! — подхватил Маратик. — Ты замызгал мундир кровавыми делами, пытками и незаконными арестами!
— Ты не смеешь служить в правоохранительных органах! — продолжал Михусь. — Ты заядлый алкоголик и, может, еще анашу куришь!
Вулфин попытался отмахнуться от них лапой, но Михусь тут же перелетел на другую сторону, а Маратик продолжал гудеть над самым ухом. Волк сначала терпел, потом ругался, потом махал лапами, а наконец окончательно потерял терпение.
— Что вам от меня нужно?! — взмолился он. — Оставьте меня в покое! Что я вам сделал плохого?
Михусь тут же принял крайне серьезный вид.
— Почему мучил кошку Катцени?
— Почему оказывал на нее давление? — продолжил Маратик.
— Ты нарушал ее права и свободы!
Вулфин растерянно посмотрел на них.
— Какие еще права?
— Права кошки! — грозно ответил Михусь.
— Ты против демократии? — добавил Маратик.
Волк открыл рот, но не нашелся, что сказать. Он вдруг почувствовал, что попал в положение, из которого, похоже, не существует ни служебной инструкции, ни протокола, ни даже нормального объяснения. Еще утром он считал Михуся и Маратика обычными бездельниками, которых можно было разогнать одним грозным взглядом, а теперь эти двое объявили себя правозащитниками и требовали от него отчета за все грехи лесной администрации.
А Михусь и Маратик, почувствовав силу нового звания, уже начинали входить во вкус. Оказывается, быть правозащитником было куда интереснее, чем они предполагали: достаточно было найти того, кто слабее тебя, назвать его права нарушенными, а потом перелететь к тому, кто сильнее, и потребовать объяснений. Оставалось только понять, на чьей стороне окажется следующий жалобщик и кому из всей этой цепочки в конце концов придется защищать уже самого себя.
Вулфин тяжело вздохнул, поставил бутылку рядом с пнем и развел лапами.
— А я тут причем? Это меня заставляет мэр леса, медведь Бэр. Хочет он порядок навести в округе: всех контролировать, все знать. Чтобы без его ведома никто дома не строил, не приезжал в гости и не уезжал за рубеж на заработки. Вот и заставляет меня.
Маратик, который до этого кружил над головой волка, вдруг задумался и сел ему прямо на нос.
— Бж-бж... А как это он тебя заставляет? — спросил он уже без прежней уверенности.
Вулфин скосил глаза на шмеля.
— Как-как? Дает в морду и орет в ухо! А лапы у Бэра сами знаете какие тяжелые. После встречи с ним все тело болит, — закряхтел волк и принялся показывать намятые бока. — Вот здесь синяк, вот тут болит, а здесь вообще ходить трудно. Потом я по врачам бегаю, мазями натираюсь, компрессы ставлю. А мне ведь работать на благо родины нужно, безопасность леса обеспечивать! С таким куцым хвостом разве все успеешь?
Михусь и Маратик переглянулись. Теперь перед ними вырисовывалась уже совсем другая картина. Получалось, что кошку заставлял нарушать права мыши волк, волка заставлял нарушать права кошки и мыши медведь, а сам волк при этом тоже жаловался на нарушение собственных прав.
— Так, значит, и твои права нарушаются, — заключили насекомые.
— Получается, что так, — осторожно согласился Вулфин.
— Ладно, Вулфин, — решительно заявил Михусь. — Мы и тебя защитим! Вот сейчас полетим к мэру и с ним разберемся!
— Да-да! — крикнул им вслед волк. — Напомните ему, что рукоприкладствовать начальникам запрещено и это, к тому же, негуманно!
Но насекомые уже набирали высоту и летели в сторону мэрии. Вулфин еще некоторое время смотрел им вслед, потом тяжело вздохнул, вернулся к своему пню, поднял бутылку и продолжил пить горькую. Он чувствовал себя человеком, которого наконец-то услышали, но почему-то совершенно не был уверен, что после вмешательства правозащитников его жизнь станет спокойнее.
Между тем Михусь и Маратик были полны решимости найти виновного во всех бедах, а главное — добраться до него раньше, чем кто-нибудь успеет придумать еще одну версию произошедшего. Поэтому они пролетели мимо секретаря Папагая, который сидел у входа в мэрию, перебирал бумаги и изо всех сил пытался остановить посетителей.
— Шеф занят! — кричал Папагай. — У него совещание! Прием по записи! Оставьте заявление! Запишитесь на следующую неделю!
Но Михусь и Маратик даже не замедлились.
— Мы правозащитники! — крикнул Михусь.
— У нас срочное дело! — добавил Маратик.
— Но мэр занят!
— Значит, пусть освободится! — отрезал Михусь.
И прежде чем Папагай успел придумать еще какое-нибудь административное препятствие, оса и шмель уже влетели прямо в берлогу. Там, развалившись в огромном кресле, сидел мэр леса медведь Бэр.
Бэр был медведем огромным, широкоплечим и весьма внушительным. Голова у него была массивная, шерсть густая и темная, а лапы такие, что ими можно было одновременно обнять дерево и заодно прихлопнуть особенно назойливого комара. Он носил расшитый золотыми нитками жилет, поверх которого была накинута широкая лента с какими-то знаками мэрской власти. На столе перед ним лежали бумаги, печати, несколько телефонов и большая деревянная ложка, которой он время от времени зачерпывал мед.
Мед ему только что принесли пчелы. Разумеется, не просто так. За право спокойно вести бизнес в лесу и официально заниматься торговлей пчелиная артель должна была оказывать мэру «небольшую услугу» в виде регулярных поставок продукции. Все называли это совершенно по-разному: кто добровольным взносом, кто благодарностью за содействие, кто традиционным подарком. Но все прекрасно знали, что если перестать носить мед, то вскоре могут возникнуть самые неожиданные проблемы с регистрацией, разрешениями и проверками.
Бэр как раз открыл новую бочку и с удовольствием зачерпнул оттуда целую ложку. И тут в берлогу ворвались Михусь и Маратик.
— Ах ты негодяй, бж-бж! — немедленно загудел Михусь. — Жрет общественный мед, жжжж!
— Государство дало ему власть, а он подло злоупотребляет! — подхватил Маратик. — Нарушает права граждан! Вот сейчас мы с тобой разберемся!
Бэр застыл с ложкой в лапе.
— Эй! — возопил он. — Кто вы такие? Кто вас сюда пустил?
Он быстро придвинул бочку с медом к себе, словно правозащитники могли предъявить претензии не только к происхождению продукта, но и к его количеству.
— Вот сейчас я вызову Вулфина, и он с вами быстро разберется!
Однако угрозой Вулфином насекомых уже было не напугать. Наоборот, они восприняли ее как очередное доказательство своей правоты.
— Ты кому угрожаешь, кусок жира?! — возмутился Михусь.
— Да ты знаешь, кто мы, бж-бж? — зажужжал Маратик, подлетая к самому медвежьему носу. — Мы — правозащитники, жжжж!
— Защищаем всех обиженных и униженных властью, — добавил Михусь. — То есть тобой!
Бэр сразу понял, что с этими посетителями грубить не следует. Он уже слышал о Фонде Клопфена Пинхта и прекрасно представлял себе, чем могут закончиться неосторожные слова. Одно дело — отругать какого-нибудь лесного жителя, другое — поссориться с теми, кто теперь мог ходить по лесу и задавать неприятные вопросы, прикрываясь благородным названием правозащитников. Поэтому медведь быстро изменил выражение морды, отставил ложку и заговорил самым любезным голосом, на который только был способен.
— А-а-а! Вы из группы дятла Клопфена Пинхта? Тогда ясно! Всегда рад помочь правозащитникам! Хорошим делом занимаетесь! Все правильно! Нам нужно строить демократию и великое будущее!
Он даже попытался улыбнуться, но улыбка получилась такой, что Михусь с Маратиком на всякий случай отлетели чуть подальше.
— Так в чем дело? Что произошло? Рассказывайте. Если кто-то нарушил закон, мы обязательно разберемся. Я лично за справедливость и порядок!
Михусь тут же расправил крылышки.
— Ты заставляешь милиционера Вулфина нарушать закон!
— Вести в нарушение всех процедур уголовные дела! — добавил Маратик.
— Фабриковать материалы на неугодных тебе зверей и птиц!
— Давить на своих подчиненных!
— Нарушать права граждан!
— И вообще, — закончил Михусь, — мы решили положить этому конец!
Бэр заметно побледнел под густой шерстью.
— Нет, нет! — поспешно возразил он. — Это клевета! Я всегда служил закону и пользовался доверием у народа!
Он начал загибать когти, перечисляя тех, кто, по его мнению, мог подтвердить его безупречную репутацию.
— Меня уважают и пчелы-бизнесмены, и лисицы с улицы Красных фонарей, и ослы на стройках, и стрекозы из ресторанов и баров. Даже сороки-журналисты про меня только хорошее пишут!
При словах о сороках Бэр особенно оживился.
— Они же все время рассказывают, какой я мудрый, справедливый и заботливый мэр. Разве вы не читали? Разве не слышали?
Михусь и Маратик молча переглянулись. Теперь перед ними стоял новый вопрос: если Бэр действительно виноват, то кто еще в лесу помогал ему сохранять такую безупречную репутацию? И почему все, кого они уже успели расспросить, в итоге оказывались одновременно виноватыми и пострадавшими?
Но пока ответа на этот вопрос у них не было. Зато было кое-что другое — растущее ощущение, что они наконец добрались до самого верха лесной власти. А значит, дело, начатое с маленькой мышиной норки, могло оказаться гораздо крупнее, чем они предполагали.
Конечно, Михуся и Маратика провести было непросто. Не зря они сами всю жизнь были лоботрясами и потому прекрасно знали, как выглядит человек, который врет, выкручивается и пытается переложить свою вину на кого-нибудь другого. Самое интересное заключалось в том, что они даже не замечали, насколько хорошо научились этому ремеслу сами.
— Не отвертишься от ответственности, мэр! — решительно заявил Михусь, подлетая к самому носу Бэра. — Почему Вулфин обвиняет тебя в том, что ты требуешь со всех наличие прописки и регистрации? Ты знаешь, что по Конституции мы имеем право на свободное передвижение по лесу и поляне, а также на выбор места проживания?
Бэр понял, что его прижали к стенке. Еще минуту назад он говорил о демократии, великом будущем и уважении народа, а теперь два маленьких насекомых настойчиво требовали объяснить, зачем его подчиненные преследуют зверей за отсутствие каких-то бумажек.
Медведь почесал затылок, тяжело вздохнул и вдруг совершенно неожиданно бухнулся на колени.
— Ох, друзья, тут моей вины нет! — запричитал он. — Вся вина лежит на президенте, слоне Элефанте Великом!
Михусь даже перестал жужжать.
— На слоне?
— На нем, на нем! — горячо подтвердил Бэр. — Это он каждый раз устраивает селекторное совещание со всеми мэрами, трясет нас как грушевое дерево и требует навести порядок, чтобы ему самому правилось легко! Он говорит: «Контролируйте всех! Следите за всеми! Знайте, кто где живет, кто куда ходит, кто с кем разговаривает!»
Бэр уже вошел во вкус и теперь говорил так быстро, будто боялся, что его собеседники передумают слушать.
— А потом еще эти тайные указы! Сегодня одно распоряжение, завтра другое. Оппозиция ему мерещится за каждым кустом. Простые граждане подозрительны. Где-то кто-то цветок не так посадил — уже зачинщик цветочной революции. Муравьи собрались поговорить о своих делах — приверженцы муравьиного фундаментализма. Кто-то уехал на заработки — наверное, готовит заговор за границей! А я что? Я маленький мэр, я человек, так сказать, подневольный!
— И что? — коротко спросил Маратик.
— А то, что это он, слон-президент, виноват во всех бедах! — окончательно свалил вину на другого Бэр. — Вот кто главный нарушитель наших гражданских прав! Разберитесь с этим ушасто-носастым зверем! Он, как гарант Конституции, должен стоять на защите законов, а на самом деле сам их нарушает и нас всех тянет за собой в это болото!
Михусь и Маратик снова переглянулись. И ведь действительно: если подумать, Бэр тоже, оказывается, жертва. Вулфин — жертва Бэра, Катцени — жертва Вулфина, Маусиня — жертва Катцени, а Бэр теперь объявлял себя жертвой президента. Получалась удивительная цепочка, в которой каждый был виноват, но одновременно каждый был ни при чем.
О злоупотреблениях и коррупции Элефанта Великого в лесу говорили давно. Правда, говорили об этом преимущественно тихо, шепотом и исключительно в тех местах, где поблизости не было ни одного слона, льва, волка или другого представителя власти. Поэтому Михусю и Маратику показалось, что они нашли наконец того самого главного виновника, до которого добираются далеко не всякие правозащитники.
Не теряя времени, они вылетели из берлоги и взяли новый курс — к президентскому дворцу. Дворец Элефанта Великого стоял высоко в горах и сверкал на солнце так, что его было видно почти из любой точки долины. Это было огромное сооружение из камня, мрамора, стекла и золота, с колоннами, башнями, широкими лестницами и такими высокими воротами, будто через них собирались пропускать не слонов, а целые стада. Президент считал, что строительство дворца на века докажет миру его историческое право занимать президентский трон всю оставшуюся жизнь. Правда, далеко не все жители леса придерживались такого же мнения. Поэтому у подножия гор время от времени собирались демонстрации, на которых звери и птицы требовали перемен.
Правда, подобные собрания обычно заканчивались быстро и имели большие последствия для самих участников. Львы и волки — служители правопорядка — разгоняли демонстрантов с таким усердием, словно выполняли не служебный приказ, а личное спортивное упражнение. После этого на площади надолго становилось тихо.
А в это самое время наверху, в президентском дворце, Элефант Великий нежился на широкой мраморной террасе. Это был огромный старый слон с толстыми ногами, тяжелым животом и длинным хоботом, которым он пользовался с одинаковым удовольствием и для торжественных приветствий, и для того, чтобы подтянуть к себе особенно спелый банан. На голове у него красовалась высокая золотая корона, хотя официально она называлась вовсе не короной, а «символом исторической преемственности власти». На груди висели медали, ордена и разнообразные знаки отличия, многие из которых он получил от самого себя по представлению собственных подчиненных.
Вокруг слона сновали обезьяны-прислужники. Они таскали ему бананы целыми связками, причем не десятками и даже не сотнями, а буквально тоннами. Придворные лекари давно убедили Элефанта, что глава государства должен быть всегда сытым и здоровым, потому что от его самочувствия якобы зависит здоровье всей страны. Поэтому если президент вдруг начинал жаловаться на голод, обезьяны начинали бегать так, словно речь шла о чрезвычайном государственном положении.
Рядом сидели придворные льстецы-жуки. Они наперебой читали стихи во славу Элефанта Великого и рассказывали о его выдающихся подвигах в деле продвижения народа к Великому банановому раю.
— О великий Элефант, — гудел один жук, — ты ведешь народ к процветанию!
— О мудрейший из мудрых! — подхватывал другой. — При тебе каждый житель страны видит светлое будущее!
Сам Элефант при этом жевал банан и делал вид, что совершенно не обращает внимания на похвалы. Однако по тому, как довольно шевелились его уши, было ясно, что стихи ему нравятся.
В этот момент на террасу почти бегом подскочил лев Левин — начальник президентской охраны, полковник. Левин был крупным львом с огромной гривой, аккуратно подстриженной по последней придворной моде. Он носил безупречно выглаженный мундир, на котором поблескивали многочисленные знаки отличия, и всегда держал морду настолько серьезной, будто даже за завтраком охранял государственную тайну. Однако сейчас в его глазах читалось беспокойство.
— Ваше превосходительство, — осторожно начал он, — тут к вам пожаловали эти... как там их... правозащитники.
Элефант перестал жевать.
— Кто?! — взревел он. — Эти купленные Западом пройдохи? Опять дятел Клопфен Пинхт пожаловал?
Полковник Левин наклонился к огромному уху президента и прошептал:
— Нет. Две насекомые — оса Михусь и шмель Маратик. Оба известные пройдохи. У меня на них полное досье. Можете просмотреть...
Элефант некоторое время молчал, а потом совершенно неожиданно успокоился.
— Ах, пройдохи?
— Именно так, ваше превосходительство.
— Значит, из нашего клана, — решил слон. — С ними можно найти общий язык. Пригласи их сюда.
Через несколько минут Михусь и Маратик влетели во дворец, полные решимости доказать, что они теперь самые-самые уважаемые и нужные государству насекомые. Они уже убедились в одном чрезвычайно важном обстоятельстве: перед словом «правозащитник» почему-то открывались почти все двери. Даже те, возле которых стояли вооруженные львы.
Поэтому насекомые сразу перешли к делу.
— Эй, ты, слон! — жжужал Михусь. — Как ты посмел нарушать гражданские права?!
— Как смел Бэру приказывать, чтобы он репрессировал всех зверей и птиц в лесу, бж-бж, жжжж?! — подхватил Маратик.
— Ты должен быть привлечен к ответственности! — продолжал Михусь. — Из-за тебя страдает народ!
— Думаешь, если большой, то можешь обижать маленьких, бж-бж, жжжж?!
Элефант Великий некоторое время смотрел на них, широко раскрыв глаза. Затем тяжело вздохнул и неожиданно всхлипнул.
— Опять виноват во всем я! — пожаловался он. — Везде всем мерещится только я, словно в этой стране нет других больших животных!
Он вытер хоботом набежавшую слезу и с видом глубоко оскорбленного существа добавил:
— А я, между прочим, беззащитен и уязвим!
Михусь и Маратик в растерянности остановились. Вот такого признания они уж никак не ожидали. Им казалось, что Элефант Великий сейчас начнет кричать, угрожать, топать ногами и требовать немедленно выкинуть их из дворца, а тут самый большой зверь во всем государстве вдруг рыдал, размахивая ушами, совсем как испуганное дитя.
— Как это? — только и смогли выговорить они.
— Да-да, именно так! — заливался горючими слезами слон, старательно вытирая хоботом мокрые щеки и время от времени взмахивая ушами. — Все думают, что я хоботом могу кого угодно скрутить, а бивнями проколоть насквозь. А ведь я — доброе, миролюбивое существо! Я никому зла не желаю. Меня даже мышь напугать может!
— Мышь? — одновременно изумились Михусь и Маратик, переглянувшись.
— Да-да, именно мышь! — всхлипнул Элефант. — Недавно некая Маусини вышла на дорогу с каким-то транспарантом, а я как раз шел мимо, прогуливался, любовался природой, думал о народном благе. И тут увидел эту маленькую серую зверюшку! И мне стало страшно, что она меня убьет!
— Убьет вас? — переспросил Маратик, едва не свалившись в воздухе от изумления.
— Конечно! Ведь я знаю, что Маусини — террористка! — совершенно серьезно продолжал слон. — Она покушается на мое право жить и быть в безопасности. Кто знает, что у нее на уме? Сегодня транспарант, завтра мышиная нора, послезавтра — государственный переворот! Поэтому я был вынужден самозаточиться в этом дворце. Здесь, по крайней мере, надежные стены, охрана и слуги. А ведь я очень люблю своих избирателей, свой народ! Я бы с радостью вышел к ним, поговорил, пожурил кого-нибудь за беспорядки, раздал обещания, но ведь страшно! Вдруг опять какая-нибудь мышь появится?
И тут у Михуся и Маратика словно одновременно включилась одна и та же мысль. Они переглянулись, зажужжали крыльями и почти хором воскликнули:
— А-а-а, вот кто на самом деле виноват во всем, бж-бж, жжжж! Оказывается, мышка Маусини нарушала ваши права, уважаемый слон Элефант Великий!
— Вот именно! — облегченно вздохнул Элефант и перестал плакать так громко. — Я всегда говорил, что меня никто не понимает.
— Простите нас, господин президент, бж-бж, жжжж! — засуетились насекомые. — Мы-то думали, что вы нарушаете права граждан, а оказывается, это граждане нарушают права президента! Сейчас же полетим к Маусини и накажем ее за терроризм и произвол, за организацию беспорядков и покушение на вашу жизнь, бж-бж, жжжж!
— Вот это уже разговор, — заметно повеселел Элефант.
С этими словами оса и шмель вылетели из дворца, а слон еще долго смотрел им вслед с явной усмешкой. Когда же они скрылись за деревьями, Элефант Великий спокойно взял очередной банан, устроился поудобнее в кресле и, кажется, совершенно забыл, что еще минуту назад был беззащитным и уязвимым существом.
Не прошло и десяти минут, как два правозащитника уже кружились над норкой Маусини, заслоняя маленький вход своими крыльями.
— Эй, ты, мышка, вылазь! — орали они сверху. — Есть к тебе серьезный разговор!
Маусини осторожно высунула носик, потом показалась целиком и, увидев знакомых правозащитников, спросила:
— Вы все выяснили?
— Да, выяснили, бж-бж, жжжж! — злобно зажужжали Михусь и Маратик. — И выяснили самое главное: это ты сама во всем виновата!
— В чем виновата? — испуганно спросила мышка.
— В том, что угрожала президенту страны! — заявил Михусь.
— В том, что организовывала беспорядки! — подхватил Маратик.
— В том, что покушалась на жизнь и безопасность первого зверя государства!
— И вообще, — добавил шмель, — ты должна была понимать, что нельзя пугать таких больших и уважаемых зверей!
Маусини даже не успела толком ничего ответить, как оса и шмель набросились на бедную мышку и принялись жалить ее со всех сторон, приговаривая:
— Вот тебе от правозащиты наказание!
— Будешь знать, как нарушать права и свободы народа!
— И представителей органов власти!
— Особенно представителей самых высоких органов власти, бж-бж, жжжж!
Бедная Маусини металась перед своей норкой, пытаясь спрятаться, но Михусь и Маратик не отставали. Они так закусали перепуганную мышку, что та вскоре вся опухла и потом долго лежала в больнице, не понимая, за что именно ее наказали: за транспарант, за собственную норку, за то, что вышла на дорогу, или просто за то, что оказалась достаточно маленькой, чтобы на нее можно было безнаказанно свалить чужой страх.
Дятел Клопфен Пинхт, узнав о случившемся, попытался разобраться, что произошло на самом деле. Он прилетел к Михусю и Маратику, долго смотрел на них своим внимательным глазом и спрашивал, каким образом из защиты прав маленькой мышки получилось ее избиение.
Но стоило ему заговорить о законе, справедливости и независимости правозащитников, как насекомые тут же набросились и на него. Клопфену досталось немало, и после этого он окончательно понял, что перед ним уже не правозащитники, а совсем другая порода насекомых. Он назвал Михуся и Маратика предателями дела, но те только жужжали в ответ, что предателями они никого не считают, а просто правильно поняли, кто в государстве действительно нуждается в защите.
С тех пор Михусь и Маратик были уверены, что служить следует прежде всего правителю, потому что именно он, как выяснилось, является самым беззащитным существом во всем государстве. Обычный зверь может убежать, спрятаться в норе, забраться на дерево или хотя бы дать сдачи, а президенту, по их новой правозащитной логике, приходится жить в огромном дворце, за высокими стенами, под охраной вооруженных львов и с целой армией придворных, которые следят, чтобы никто случайно не нарушил его хрупкое чувство безопасности.
Элефант Великий, конечно, Михуся и Маратика не забывал. Он регулярно награждал их, приглашал во дворец, угощал медом, бананами, сладкими фруктами и прочими лакомствами, а при случае выдавал им грамоты за особо усердную защиту государственных прав. Иногда он даже представлял их придворным как пример независимой правозащиты, которой, по его словам, «ничто не может помешать говорить правду».
И в этом, пожалуй, была своя особая государственная мудрость: независимые правозащитники, которые действительно боролись за права и свободы простых граждан, Элефанту Великому были совершенно не нужны. А вот придворные правозащитники, которые сначала искали виновного среди сильных, а потом, услышав жалобу самого сильного, немедленно летели жалить слабого, были ему чрезвычайно полезны. Такие уж точно знали, кому принадлежит правда, кому принадлежит власть и, главное, откуда падают бананы.
(28 октября 2007 года, Элгг)