Лобуда-мутотень

1
Звали ее Валей. У нее были огромные глаза и маленькие ножки. Главным, пожалуй, были ножки, с крошечными ступнями, как в китайских сказках. Когда она сидела на скамейке и болтала ими, то в точности походила на китайскую куклу. И, хотя старшекласснице такое сходство неизбежно должно было доставить массу неудобств, оно её не беспокоило. Когда она была в настроении, то раскачивала головой из стороны в сторону. Точь-в-точь, как это делают уже сотни лет китайские болваны на каминах, тумбочках и этажерках. Всюду, где им удалось уцелеть.
В школе, с самых первых классов, когда за кукольную красоту ставят высший бал, она считалась первой красавицей и по традиции что ли, осталась ею до самых старших. Несмотря на то, что в таком звании можно позволить себе быть дурой, она была зачем-то и первой ученицей, вызывая у одних легкую зависть, а у других слабую ненависть и при случае не было ей пощады ни от прилежных, ни от красивых дур. Оттого, видимо, она держалась особняком. Подруги у нее если и заводились, то совсем не надолго. Не выдержав, кто не в меру сильных, а кто и дурных свойств ее характера, они рано или поздно оставляли ее или просто предавали. Как предают друг друга дети: безжалостно и из-за мелочей.
Вскоре Валя вообще перестала к себе кого бы то ни было подпускать. Одна стояла на переменах в коридоре, а если случались теплые дни - сидела в школьном саду на качелях. Одиночество не томило ее и казалось, быть совсем одной ей нравилось.
Кончив школу, она как-то незаметно исчезла, то есть попросту перестала попадаться на глаза. Те же, кому все-таки изредка случалось ее видеть, говорили, что она подурнела и очень быстро постарела. Хотя Бекасов не виделся с ней уже много лет, он, быть может, больше чем кто-либо из нас, эти пересуды не переваривал и сразу старался перевести разговор на другую тему.

Вообще была тут целая история и история, в своем роде примечательная. Речь в ней шла о любви, но не засахаренной и трогательной, какими бывают, подобного рода романы из школьной жизни, а странной и даже отталкивающей. Так что когда случалось Бекасову упоминать о ней, то он неизменно делал это с некоторой брезгливостью. “…Некогда один мой приятель, ... вследствие своей неразвитости...”
По началу мне и в голову не могло прийти, что всё это происходило с ним самим. У него не хватало сил не поделиться этими историями и в то же время он, безусловно, полагал их отталкивающими. Рассказывал их Бекасов, только когда случалось ему быть не в себе и, как я теперь понимаю, ожидал от нас одобрения или хотя бы сочувствия, но поскольку сам он рассказывал их с изрядной долей брезгливости, мы сочувствовали только этой брезгливости. Что-то, не знаю что, казалось и мне в этих рассказах занимательным, и когда я пересказал их как анекдот знакомым, почти все они поверили.
“Вздор это все: лобуда-мутотень. И быть такого не-мог-ло”, - поставила на всем этом крест моя более проницательная и более опытная знакомая, - “Ну, а уж если что из всего этого и было, то было с ним самим”.
Мне это до того показалось смешным, до того не вязалось с подчеркнуто скептическим и высокомерным (особенно по отношению к женщинам), Бекасовым, что я тут же пошел в другую комнату и сообщил ему о рождении легенды. Бекасов выслушал все до конца, но как-то чересчур уж бесстрастно. Обидные эти предположения ничуть не затронули снисходительной мины на узком и почти всегда индифферентном лице. Но к концу истории он как-то неровно, пятнами побледнел, так что это стало заметным даже на фоне привычной его бледности. Он ничего не возразил, вообще не ответил и больше об этом ни он, ни я никогда не упоминали.

2
Семья его в жила безбедно, но, увлеченные добыванием хлеба насущного, родители времени на воспитание особенно не тратили. По большей части, воспитывая в нем единственную добродетель: высокомерие, которое он, будучи человеком, не глупым, не очень-то подкармливал и впоследствии вообще истребил. Но было это уже потом, после школы.
Для того, что бы занестись у него признаться были основания, и по школьным понятиям немалые: все давалось ему легко, и если чего-то он не достигал, то только из лени. Последнее производило самые благоприятные впечатления на его друзей, позволяя им давать советы и учить его жизни. Его многочисленные подруги были к нему подчеркнуто, неравнодушны и для того, что бы окончательно выйти в разрушители «сердец», не доставало ему разве что роста, но и это его не особенно печалило: мало, кому из подруг его рост мешал...
Нельзя сказать, что родители совсем оставляли его своим вниманием, просто заботились о нем на свой лад, аккуратно снабжая деньгами. Не смотря на это, он был всегда голоден. В школьные годы это нормально, но причина была в другом: приятель почти все деньги отдавал Вале. И только за то, что позволялось ему сидеть в ее комнате, пока она готовит уроки. В этом и была вся история.

3
Она позволяла ему сидеть. Она все равно его не замечала и, как только выходил положенный срок, равнодушно выпроваживала. Мелкие неприятности ничтожные детские потери, о которых она давно уже из-за их незначительности сама позабыла, ожесточили ее сердце, и ничто не могло поколебать ее безразличия. Ко всему кроме сладостей. Сколько я ее помню, она всегда что-нибудь жевала: шоколад, конфеты и только изредка яблоко или апельсин. Все ее движения были равнодушно расчетливы, точно были подчинены какому-то простенькому уравнению, но в тоже время не были лишены некоторой изысканности. Изысканно она разворачивала сверкающие хрустящие обёртки, изысканно извлекала из них конфеты, изысканно даже жевала. Это странным образом шло к ней и делало ее еще больше похожей на куклу.

Приходил он не каждый день. Порою не было денег, порой отвлекала какая-нибудь ерунда. Да он и сам пытался отвлечься: по три дня в неделю проводил в спортзале, хотя совершенно не обязательно было торчать там столько времени, а когда это прискучило, не на шутку занялся фотографией. Он с легкостью менял остальные свои увлечения и без труда достигнув некоего пристойного уровня, неизменно к ним остывал.
Единственно постоянным его увлечением была Валя, но и тут было не все просто - свидания их случались все реже и реже. Скоро он догадался, что сам ищет повода избежать встречи. Себя он знал не плохо и потому приучился ожидать от себя чего угодно. Но это его удивило.
Наконец это стало заметно и Вале. Бекасов был ей совершенно безразличен, настолько на сколько это вообще бывает в таком возрасте, но мысль о том, что ее могут оставить едва придя в голову, привела Валю в непривычное замешательство. Точнее сказать раздражение.
Она перестала беспрерывно есть конфеты - он этого непрекращающегося жевания не переносил, и ей об этом было превосходно известно. Стала внимательней выбирать наряды, помня, что он придирчиво и не в меру серьезно относился к своей одежде. Это помогло, но только от части и как-то по-своему. Его все сильней и мучительнее тянуло к ней, но их встречи он с каждым разом переносил все болезненней, и едва Валя захлопывала за ним дверь, как изрядно воспалившееся воображение, предлагало все более изощренные и все менее правдоподобные отговорки от следующих свиданий.
Кое-что она понимала. Ее чутье всегда подсказывало, когда он лжет или просто юлит, но как ни был развит ее ум, она никак не могла собрать из частей цельную и понятную для себя картину. Бог не дал ей души, точнее дал, но очень маленькую, совсем кукольную, и от того Валя никак не могла взять в толк, что одолевать человека способны самые противоречивые чувства и при том одновременно. Ей казалось непреложным, что когда ты чего-то хочешь - надо подойти и взять. Особенно если никто не против. Ее мозг не возражал против чего-то ненормального и даже извращенного, но не мог переварить явной нелепости. Непонимание того, что происходило, того, что по её мнению должно управляться самыми примитивными человеческими механизмами, не на шутку распаляло ее азарт. А она была азартна, как и все люди с плохо развитою душой.
Силки и капканы, которые она расставляла, чтоб вернуть все в прежние русла, предназначались натурам куда более примитивным, чем Бекасов, они годились лишь такому человеку, каким она себе Бекасова представляла.
Валя, бывало и раньше, в часы его визитов по нескольку раз уходила в соседнюю комнату - “спальню”, объявив, что ей надо переодеться, а теперь стала делать это еще чаще. Спальня отделена была от гостиной полупрозрачной дверью, узорчатого стекла, сквозь которую впрочем, все было преотлично видно, если за дверью стоял торшер. Последние дни он стоял всегда.
Раздевалась Валя неторопливо и расчетливо. То, престранно выгибаясь, то медленно и непонятно зачем, поворачиваясь из стороны в сторону, одевалась же почти мгновенно. С остальными подругами Бекасова все происходило как раз наоборот, но это не вводило его в заблуждение. Он тоже проникся этой игрой, и она ему даже несколько льстила, но кроме этой, мелкой радости не могла принести никаких.
Он не кривил душой и признавал, что ему доставляет вполне ощутимое и вполне сомнительное удовольствие, сознавать, что пола ее халата сползает не сама по себе, а по умыслу, пусть и злому. Ему льстило то, что весь этот театр был заранее подготовлен, продуман и теперь разыгрывается исключительно для него. Но это еще больше растравляло муку, хотя и придавало ей сладость. Быть может, все дело было в этой удачно выбранной пропорции, но в эту историю он втягивался все больше, хотя она и вызывала у него нарастающее отвращение.
Все будущие, куда более порочные мечты и наслаждения, были законными или незаконными наследниками тех изматывающих визитов. С тех пор ответные чувства у него вызывали только женщины, которые его мучили.

От того, что он мучился, Валя получала если и не удовольствие, то своего рода удовлетворение. Она почти не делала секрета, что наблюдать за ним ей приятно и в радость, то, что он мучается. Она, сначала исподтишка, украдкой бросала на него взгляды, а потом уже без стеснения смотрела в упор.
В такие минуты, когда голова и все его тело будто наливались расплавленным чугуном, когда ему было хуже всего, на ее лице образовывалась необыкновенно узкая, уродующая как складка или шрам, улыбка и казалось, что зрачки вытягиваются в струнку, придавая ей сходство то ли со змеей, то ли с кошкой.
Мы в это не верили, а Бекасов, пожимал плечами и не ни на чем не настаивал – ведь он просто пересказывал слова «приятеля».
На взгляд самого Бекасова эти страсти ничуть не походили не то что на любовь, но даже на привязанность, разве что в каком-нибудь чуть ли не буквальном смысле. Развязаться не получалось и казалось этому не будет конца. Но все кончилось, как все и всегда кончается: ерундой, пустяками, дурным сном.

4
Сон был без кошмаров, но по-своему несколько страшноват, то есть испугал не сильно и не сразу. Снился непомерно большой дом, полный гостей. Было шумно, весело, но слегка темновато: что-то там случилось с электричеством, и освещено было все свечами. Они стояли всюду: на полу, на столах и стульях, в вазонах и вазах, несколько штук водрузили даже на шкаф. Конечно, никаких канделябров и шандалов на всю эту пропасть свечей хватить не могло, и, по большей части, они были попросту воткнуты в бутылки. Выходило вполне надежно. Надо было только следить, чтобы они не коптили, но вот за этим следить как раз и забывали. Свечи то и дело истекали парафином, мерцали и, наконец, гнулись от собственной тяжести.
У Бекасова не осталось никакого выхода, как озаботиться этим самому. Занятие оказалось хлопотным, приходилось то и дело бегать из одного конца комнаты в другой, протискиваясь между болтающими гостями, но свечи все быстрей и все упорней продолжали гаснуть. И хотя темно было всем - остальные гости больше всего были недовольны именно его суетой. По началу пытались делать вид, что не замечают его, но потом недовольство стали выражать почти открыто, хотя и достаточно добродушно. Наконец терпение начало иссякать и по одному, по два они начали расходиться.
Бегать от одной свечи к другой становилось все легче и легче. Вскоре он вообще остался один в комнате, но теперь свечи стали гаснуть уже от одного его приближения. Когда осталась одна свеча, он почти выбился из сил и решил бросить всю затею разом. Сел на стул и, не отрываясь, стал смотреть на оставшуюся свечу. Очень глупая и вполне банальная мысль, воспользовавшись случаем, не замедлила возникнуть в воспалённом мозгу.
“Если не успею досчитать до десяти”, - сказал он себе - “и свеча потухнет - скоро умру”.
Свеча горела бодро и в полную силу, не обещая никаких трагедий, и он начал счет. Плутовать ему не хотелось, и он нарочно затягивал интервалы, будто речь шла вовсе и не о его жизни. В том, что все предприятие не шуточное он был уже искренне убежден.
На счете “восемь” свеча предательски замигала, но чувство опасности уже настолько было подавлено болезненным любопытством, что оставшиеся паузы он стал затягивать еще сильнее.
Сон оборвался. Бекасов, свесив ноги с кровати, помотал головой, точно это могло помочь вспомнить - успел он досчитать до десяти или нет.

5
- Ну что ж, - объяснил Бекасову, известный толкователь снов, - смерть во сне это как раз не плохо. Это, скорее всего к долгой жизни, но в следующий раз ты пожалуй, так не шути. Даже во сне, - толкователь помолчал и добавил. - Именно. Шути иначе.
- Да пойми ты - никакой смерти-то не случилось, - вяло возражал Бекасов, - Не о смерти, скорее всего этот сон. Бог его знает о чем, может как раз о жизни, о какой-нибудь ненужной ее перемене.
- Ого! - восхитился толкователь - ты делаешь успехи. Вот что тебе я скажу. Выбери теперь же из своих неприятностей самую значительную и попытайся от нее избавиться. Не воюй с собой: просто отстранись.
- Для моей неприятности это никак не годиться, результат, скорее всего, выйдет обратный.
- И все же попробуй, - снисходительно, как, врач заметил толкователь, - если верить сну - это лучшее лекарство из возможных. Только действует очень медленно и должен тебя упредить: будет кризис и слегка поболит. Поболит, поболит да и отпустит.
Бекасов магу не поверил, но лекарство попробовал, вероятно, из простого любопытства, и стал уже сознательно избегать визитов к злой фее. Но боль становилась всё сильнее и никакого поболит да и отпустит, не предвиделось.
Бог его знает почему, но он вдруг поверил, что это сработает. И хотя он чувствовал, что просто так, само по себе все не кончиться, невесть откуда появилась уверенность в том, что ему что-то поможет, и он просто ждал, так, будто больше ничего ему не оставалось.

6
В юности кажется, что все неприятности длятся бесконечно долго, эта тоже не была исключением, и все же последний день этому нелепому роману пришел. И в самый этот день, нажимая кнопку звонка, он отчего-то замешкался и вспомнил, как пришел в этот дом впервые.
Валя взяла тогда деньги, вынесла из спальни стул, старый, но красивый - венский, плавно опустила на него растопыренные кисти рук и погладила верх спинки и, не сводя глаз со стоявшего в углу Бекасова, объявила:
- Вот это будет твой стул.

Всякий раз, когда он приходил к ней, стул то ли по рассеянности, то ли нарочно стоял на новом месте, но он, не переставляя его, усаживался именно там, где стул поставили, полагая, что все так и задумано.
В тот, последний день стул для него был установлен почти у самого ее стола, и одета Валя была нарядней, чем обычно. Духи, пожалуй, были даже сильней, чем следовало. Да и улыбалась она теплее обычного, когда брала деньги. Чрезмерная теплота чувствовалась во всем, была непривычна, и он ею тяготился.
В этот день Вале никак не удавалось сосредоточиться. Она то и дело откладывала в сторону ручку, засматривалась на какой-нибудь сюжет за окном, а после того невыносимо медленно поворачивала к нему свои огромные глаза.
- Как жарко тут, - наконец сказала она, поднялась со скрипучего стула и прошла мимо него в другую комнату. В это мгновение пьяный аромат духов такою волной хлынул на Бекасова, что у него слегка потемнело в глазах. Все же не настолько, чтобы не заметить, что на этот раз Валя не прикрыла дверь.
Бекасов отвернулся к окну. Совсем не из вежливости. Сегодня этот театр не вызывал у него любопытства. К тому времени, когда вид за окном ему надоел, Валя уже переоделась и поправляла перед зеркалом пунцовый шелковый халат. Он с удивлением отметил, что все-таки есть предмет способный ее смутить, и этим предметом было зеркало.
Не было в ней сейчас ни убийственной, предназначенной для Бекасова снисходительности, ни сознания превосходства. Перед зеркалом Валя стояла в нерешительности. Она расстегнула верхнюю пуговицу, потом застегнула, затем снова расстегнула ее и еще одну.
Бекасов был убежден в полном ее нарциссизме и не мог взять в толк, что могло ей привидеться в зеркале, такого, что способно было ее обескуражить. Он так и не успел понять, в чем дело. - Валя уже возвращалась в комнату, с подносом, на котором стоял кофейник, бокалы, и бутылка коньяка. Такое здесь Бекасов тоже видел впервые.
Не взглянув на него, она снова прошла в спальню и оттуда вернулась с пышным, хотя и несвежим букетом роз, поднесенным, по видимости, ей не сегодня и даже не вчера.
- У меня нынче день ангела. В дни рождения набивается куча народу, а сегодня не будет никого. Только ты да я, чай вдвоем.
Он посмотрел на часы, почти демонстративно: было время ему уходить, но Валя сделала вид, что ничего не заметила.

Они пили кофе, запивали его коньяком, слушали глуповатые и шипучие довоенные пластинки - новое ее увлечение. Валя постоянно доливала в его рюмку коньяк, и коньяк быстро кончился.
Потом они мыли посуду на кухне: две чашки и два бокала, каждый свои. Она уронила чашку к его ногам, а когда нагнулась, он от запаха ее духов снова едва не потерял сознания.

А может и потерял, во всяком случае, ничего, что случилось после этого, вспомнить не мог. Может, ничего и не было. А был настоящий туман в голове, от коньяка и чего-то еще: было, кажется, и что-то еще кроме коньяка. Какие-то неосторожные и преувеличенные слова, что-то возвышенное и не очень. Вспоминались какие-то пустяки, ничуть несоизмеримые ни с ожиданиями, ни с опасениями. Ему так и не удалось разделить этот вечер на то что, в самом деле, было и то, что теперь он выдумывал, заполняя провалы памяти. Ничего он не помнил сколько-нибудь ясно, кроме ерунды. Помнил только, что перед его уходом Валя долго красила губы и, уже выпуская его в темноту парадного, сама поцеловала его, просто притянула к себе. Только тогда он по настоящему очнулся. Губы куклы были мягкие, жирные от помады и с запахом гнилых зубов. Пристрастие к сладостям что-то в ней все-таки разрушило.

7
Он шел и думал - бывают ли стоматологи для кукол и у кого лечатся те, кто играет в куклы в его возрасте. На душе было легко и противно, как после неприятной, но нужной работы - он чувствовал, что лекарство сработало и сработало в точности так, как ожидалось. Слегка, самую малость, щемило сердце, боль нарастала, но боль его не беспокоила - он думал она пройдет. Она и в самом деле со временем прошла. Почти.
Больше Бекасов к Вале никогда не приходил и даже когда видел ее, не заговаривал. Не то чтобы намеренно ее избегал, это выходило само собой.
Он никогда не жаловался на сердце, не пил вонючих лекарств и не бегал трусцой от инфарктов, но кофе с коньяком не пил никогда. Если же это по рассеянности случалось, у него слегка темнело в глазах, и рука мимо воли тянулась к левому борту пиджака.