Про бесчестного судью

В одной стране судебные дела вел один человек по имени Думм Гезетц. Внешностью он был человеком вполне заурядным: невысокий, тщательно выбритый, с маленькими бегающими глазками и неизменной улыбкой, которая появлялась всякий раз, когда в зал суда входил представитель власти. На голове он носил слишком большую шапку, а на мундире — столько орденских ленточек, что иногда казалось, будто перед вами не судья, а небольшая витрина ювелирного магазина.
Нельзя сказать, что Гезетц совсем не знал законов. Знал. Более того, он знал их наизусть, включая номера статей, примечания, исключения и даже те положения, которые давно никто не применял. Но и думать, будто он следовал законам, тоже не следовало.
Просто Гезетц был очень удобным для властей судьей. Судил он тех, на кого указывал эмир Бештехунг, и именно так, как того хотел правитель. Сам он был человеком внушительным. Эмир носил длинную мантию, украшенную золотыми пуговицами, говорил тихим голосом и никогда не повышал его без крайней необходимости. Впрочем, повышать голос ему почти не требовалось: одного движения бровью было достаточно, чтобы министры начинали соглашаться, стражники — исполнять приказания, а судьи — срочно вспоминать соответствующую статью закона.
Бештехунг очень любил говорить о независимости суда.
— Суд должен быть независимым, — повторял он на торжественных заседаниях. — Поэтому я никогда не вмешиваюсь в его работу.

После этих слов он обычно посылал Гезетцу короткую записку. В записке было написано, кого именно следует судить. Поэтому никто и никогда из простого народа не находил в суде справедливости. По указанию Думм Гезетца в тюрьму отправляли невиновных, а бандиты и коррупционеры даже легким испугом не отделывались — они получали свободу и почти все награбленное обратно.
Народ со слезами встречал решения Гезетца. Кто-то плакал от горя, кто-то от бессилия, а кто-то — исключительно потому, что ему было жалко денег, которые пришлось отдать за адвоката. Только страх останавливал людей от революции и массовых протестов.
Зато преступники Гезетца любили. Они прекрасно знали судебные тарифы, ставки за откуп и даже размеры скидок для особо крупных клиентов. Говорили, что в канцелярии суда имелась специальная таблица, где напротив каждого преступления стояла не статья закона, а сумма. За кражу — столько. За крупную кражу — столько-то. За особо крупную — «по договоренности». За убийство — «обсуждается отдельно». А за покушение на государственную систему существовала особая графа: «Зависит от того, кого именно вы покушались свергнуть».

Гезетца давно считали символом судебной тирании. Ему и только ему власти поручали самые грязные дела. Например, однажды потребовалось наказать одного богатого бизнесмена, который решил баллотироваться в эмиры. Бизнесмен был человек упрямый и даже заявил, что хочет честных выборов.
Гезетц немедленно заинтересовался его гардеробом. После непродолжительного судебного разбирательства выяснилось, что бизнесмен носил одежду, несовместимую с традициями народа. Какую именно одежду — суд так и не установил. Но поскольку речь шла о государственной безопасности, подробности были засекречены. Бизнесмена приговорили к двадцати пяти годам ссылки.
— Строго, но справедливо, — сказал Гезетц.
— А главное, законно, — добавил Бештехунг.
Других оппозиционеров сажали по еще более убедительным основаниям. Стражники находили у них подброшенные антиправительственные листовки, наркотики, патроны и иногда даже книги, которые они не успели прочитать.
Суд принимал все доказательства. Особенно хорошо принимались те, которые заранее приносил обвинитель. Государственным обвинителем у Гезетца служил Гефенгнис.
Гефенгнис был высоким, худым человеком с лицом, на котором навсегда застыло выражение глубокого государственного беспокойства. Он говорил длинными предложениями, в которых подлежащее обычно терялось где-то между третьим и четвертым абзацем. Главным его талантом было превращать любую нелепость в юридическую необходимость.

Если стражники утверждали, что нашли у обвиняемого мешок наркотиков, Гефенгнис доказывал, что сам факт обнаружения мешка свидетельствует о намерении обвиняемого свергнуть государственный строй. Если наркотики исчезали, он объяснял, что их отсутствие еще более подозрительно. Если свидетелей не было, Гефенгнис говорил, что их отсутствие подтверждает масштаб заговора. А если обвиняемый признавался в невиновности, прокурор торжественно заявлял:
— Именно это и доказывает, что он принадлежит к особо опасной категории преступников, отрицающих очевидное.
Гезетц обычно соглашался.
Особенно любили они хозяйственные дела. Тут открывались поистине необъятные возможности для юридического творчества. Обвиняемые, не желая сидеть в тюрьме, откупались огромными суммами. Гезетц называл это «добровольным содействием правосудию», а Гефенгнис — «осознанным участием гражданина в восстановлении справедливости». Они любили судить и крупных мафиози, которые делали хорошие откаты за мягкие или условные приговоры.
Один бандюган, например, убил малыша. Думм Гезетц долго изучал дело, советовался с Гефенгнисом, перечитывал закон и наконец вынес решение:
— Штраф двести долларов.
В зале суда воцарилась тишина.
— Но ведь погиб ребенок! — прошептал кто-то.
Гезетц поднял глаза.
— Не надо политизировать правосудие.

Другой преступник украл у государства двадцать миллионов долларов. Здесь Гефенгнис проявил особую находчивость. Он предложил обвиняемому перечислить пятьдесят процентов украденной суммы в одно частное предприятие, где, как совершенно случайно выяснилось, работали родственники самого прокурора и судьи.
— В таком случае, — пояснил Гефенгнис, — вопрос о тюремном заключении может быть снят.
— А остальные десять миллионов? — спросил обвиняемый.
Гефенгнис задумался.
— Не будьте жадным. Мы ведь стараемся ради вас.
Думм Гезетц поддержал предложение.
— Суд всегда готов идти навстречу тем, кто искренне сотрудничает с правосудием.
Обвиняемый согласился. И все остались довольны. Все, кроме государства. Но государство почему-то никогда не подавало апелляций.

Меньше всего Гезетц и Гефенгнис любили судить политических. Не потому, что политические дела были особенно трудными. Напротив, там все было просто: обвинение заранее готовилось, решение заранее принималось, а документы подписывались уже после заседания. Не нравились они им по другой причине.
Капитала в личный карман от таких процессов почти никакого. Конечно, власти за каждый процесс и выгодное решение награждали Думм Гезетца и Гефенгниса орденами и медалями, выдавали путевки, новые квартиры и автомашины, иногда повышали в рангах и званиях.
Но все это было сущим пустяком по сравнению с тем, что можно было получить от хозяйственных или насильственных преступлений. Орденом ведь не заплатишь за дачу. Медаль нельзя положить в сейф. А новая квартира уже была третьей. Поэтому Гезетц всякий раз тяжело вздыхал, когда ему приносили очередное политическое дело.
— Опять эти? — спрашивал он.
— Оппозиционеры, — отвечал Гефенгнис.
— Богатые?
— Нет.
— Тогда хотя бы очень виноватые?
— Пока нет.
— Плохо работают стражники, — заключал Гезетц.

Но работать все равно приходилось. Чтобы усидеть на своих местах — а завистники так и поджимали, сами мечтая занять их кресла, — Гезетц и Гефенгнис регулярно судили оппозиционеров, независимых журналистов, диссидентов, а также старичков и старушек, которые осмеливались требовать возвращения пенсий и пособий, заработанных ими за всю жизнь. Судили и людей без прописки и регистрации. Эти дела Гезетц особенно любил.
— Закон есть закон, — строго говорил он.
— Совершенно верно, — соглашался Гефенгнис.
И никого не интересовало, что тот же самый закон почему-то переставал действовать, если перед судьей появлялся человек с большим мешком денег или рекомендательным письмом из дворца.
Так постепенно в стране установился удивительный порядок. Закон существовал для всех. Но применялся к каждому по-разному. Для бедняка он был железной клеткой. Для оппозиционера — дубинкой. Для чиновника — ширмой. Для преступника — прейскурантом. А для Думм Гезетца и Гефенгниса — источником благополучия.

И всякий раз, когда народ спрашивал, почему же правосудие в стране выглядит именно так, эмир Бештехунг отвечал:
— Потому что суд независим.
А Думм Гезетц кивал. Гефенгнис тоже кивал. И оба очень надеялись, что никто не станет уточнять, от кого именно независим суд.
Однажды Думм Гезетцу поручили провести дело в отношении нескольких мятежников — людей, доведенных до отчаяния грабежами власти и коррупцией полицейских, которые открыто выступили против правительственных реформ.
Эти люди вышли на митинг и призывали эмира уйти в отставку, а всю его клику отправить под суд. В настоящий суд, естественно. Стражники решили, что это слишком дерзкое требование.
Началась кровавая мясорубка. Митинг разогнали с такой государственной решительностью, что вскоре площадь оказалась заполнена ранеными и убитыми. Скандал получился огромного масштаба. О нем заговорили во всем мире. Иностранные государства потребовали провести справедливое и независимое расследование.
Эмир Бештехунг оказался в весьма неприятном положении. Ему совершенно не хотелось выглядеть перед цивилизованным миром человеком, который отдает приказ расстреливать собственный народ. Поэтому он вызвал к себе Думм Гезетца.
— Судья, — сказал эмир, — ты должен провести честный и объективный процесс.
Гезетц почтительно поклонился.
— Разумеется, Ваше величество.
— Объективно установишь, что мятежники были кровавыми террористами, насильниками и убийцами.
— Разумеется, Ваше величество.
— А действия стражников признаешь правильными, законными и своевременными.

— Разумеется, Ваше величество.
— И все это должно выглядеть так, чтобы даже иностранцы поверили.
Гезетц задумался.
— Это будет стоить некоторых усилий.
Эмир улыбнулся.
— Если справишься, получишь место в Верховном суде.
Глаза Думм Гезетца загорелись. Вот это уже было заманчивое предложение. Место в Верховном суде!

После этого Гезетц работал с таким усердием, какого от него не видели даже в самые прибыльные хозяйственные процессы. Свидетели, которые говорили правду, внезапно становились подозрительными. Свидетели, которые говорили то, что требовалось обвинению, превращались в особо надежных. Фотографии с убитыми и ранеными были объявлены доказательствами жестокости самих мятежников. Подброшенное оружие признали бесспорным доказательством подготовки государственного переворота. А единственным неудобством процесса было то, что все доказательства обвинения были сшиты белыми нитками.
Но Гезетц обладал большим опытом. Он умел не замечать белых ниток. После недолгого разбирательства судья вынес решение: все мятежники признаны виновными и приговорены к смертной казни.
— Доказательства обвинения суд считает правильными и полностью доказанными, — торжественно объявил он.
В зале суда кто-то тихо спросил:
— А где доказательства?

Гезетц сделал вид, что не услышал. Он был слишком занят своим будущим. Он уже представлял себя судьей Верховного суда: в просторном кабинете, в новом мундире, с новым автомобилем и с портретом эмира над письменным столом.
Но тут выяснилось неприятное обстоятельство. Думм Гезетца обманули. Место в Верховном суде получил сын Гефенгниса. Молодой человек был недоучкой из юридического института, зато имел одно неоспоримое преимущество: его отец заплатил эмиру Бештехунгу очень много денег.
Гезетц пришел в ярость. Он несколько дней ходил по кабинету, хлопал дверями, ломал карандаши и вспоминал все те приговоры, которые вынес ради своей карьеры. И наконец решил написать эмиру письмо.
Письмо получилось длинным и очень искренним:
«Любимый эмир Бештехунг!
Вас окружают предатели. Каждый хочет вонзить Вам в спину нож. Особенно государственный обвинитель Гефенгнис. Он берет большие взятки и поливает грязью Ваше славное имя.
Только я — Ваш верный слуга, верный пес!
Я всегда стоял на страже Ваших великих интересов, поддерживал Вас и Вашу семью! Я защищал Вас даже тогда, когда весь мир обвинял Вас в преступлениях.
Не верьте никому, только мне!
Я расскажу Вам всю правду про предателей!
Только позовите меня к себе, любимый Бештехунг!»

Эмир внимательно прочитал письмо. Потом еще раз. Затем аккуратно сложил его. И без всякого сомнения подтерся им. После чего вызвал стражников.
— Немедленно найти Думм Гезетца, — приказал он. — И казнить.
— Публично? — спросил начальник стражи.
— Желательно тайно.
— А если народ спросит, куда он исчез?
— Скажите, что уехал в отпуск.
— А если иностранцы потребуют доказательств?
Эмир задумался.
— Тогда скажите, что он уехал в очень долгий отпуск.
Операцию поручили лично Гефенгнису. Тот с радостью взялся за дело. Во-первых, Гезетц слишком много знал. Во-вторых, прокурор давно косился на несметные богатства судьи. И, наконец, Гефенгнис прекрасно понимал: если Гезетц исчезнет, часть его состояния можно будет найти совершенно случайно. А еще более случайно — оставить себе.

Тайные и явные стражники бросились искать судью. Обыскали его дом, дачу, кабинет, счета, загородный дом, второй загородный дом и один маленький домик, о существовании которого Гезетц предпочитал не рассказывать даже самому себе.
Но самого судью нигде не было. Гезетц тем временем наконец понял, что дела обретают совсем не тот оборот, на который он рассчитывал. Он был опытным судьей и прекрасно знал: когда стражники получают приказ «найти человека», а Гефенгнис начинает интересоваться его состоянием, лучше всего человеку находиться как можно дальше от родины.
Гезетц собрал деньги, драгоценности, документы и несколько особо важных папок. Затем направился к границе. Там выяснилось, что стражники на пограничной заставе были людьми вполне понимающими. Гезетц предложил им сумму, после которой патриотизм стражников заметно ослаб.
Через несколько минут он уже находился на территории соседней страны. Там Думм Гезетц впервые за много лет почувствовал себя почти свободным. Правда, ненадолго. Потому что он сразу вспомнил, сколько всего знает о своем бывшем работодателе, бывшем прокуроре и бывших коллегах.

И понял, что теперь ему совершенно необходимо найти кого-нибудь, кто защитит его от тех, кому он сам столько лет помогал. Поэтому Гезетц направился во Всемирную Лигу Наций и Государств. Там он потребовал защиты, рассказал о произволе эмира, коррупции прокуратуры, тайных приказах, незаконных казнях и преследовании судей. И особенно подробно рассказал о том, как власти страны нарушают законы.
Он говорил долго. Очень долго. И ни разу не вспомнил, что большую часть этих законов он сам долгие годы нарушал. Зато теперь Думм Гезетц называл себя не соучастником судебной тирании, а ее жертвой.
И это было, пожалуй, первое дело в его жизни, которое он действительно хотел выиграть.
«Я — судья Думм Гезетц, всегда верил в закон и вершил правосудие беспристрастно, непредвзято и честно, — писал судья на имя главы Всемирной Лиги. — Многие люди в моей стране могут подтвердить эти слова. И поэтому меня невзлюбили враги демократии и закона. Они решили бросить меня за решетку и убить, тем самым разрушив веру народа в закон».

В конце письма Гезетц просил предоставить ему политическое убежище в Западной Европе или Соединенных Штатах. Секретарь Всемирной Лиги задумался. Он многое слышал об этом человеке и был неприятно поражен тем, что теперь вынужден заниматься делом самого Думм Гезетца.
Политическое убежище считалось механизмом спасения жертв преследований. А тут за помощью обращался сам палач — человек, на совести которого было немало казненных и посаженных в тюрьмы невинных людей.
Секретарь подавил чувство презрения и отвращения.
— Закон есть закон, — сказал он себе. — Даже этот негодяй имеет право на рассмотрение своего дела.
И распорядился провести расследование в соответствии с Международными конвенциями и действующими законами. Одновременно Всемирная Лига направила запросы во все страны, территории и государства, которые потенциально могли предоставить политическое убежище Гезетцу.
Прошел месяц. Потом второй. Потом третий. Дело шло со скрипом и скрежетом. А тем временем стражники эмира Бештехунга рыскали повсюду, пытаясь отыскать сбежавшего судью и навсегда решить вопрос с его показаниями.

А тем временем ни одно государство не спешило оказывать Гезетцу помощь и поддержку. Судья рвал и метал. Он писал Секретарю гневные письма. «Почему вы тянете время? — возмущался он. — Когда меня наконец спасут? Вот-вот мне перережут горло те, кто со мной боролся… эээ… против беззакония!»
Секретарь отвечал спокойно: «Уважаемый господин Гезетц. Ваше дело еще не завершено. Просим сохранять спокойствие и ждать».
Гезетц не любил ждать. Особенно теперь, когда за ним охотились те, кому он совсем недавно помогал расправляться с другими.
Прошло полгода. И судья дождался.
Однажды вечером к его конспиративной квартире подъехала черная машина. Из нее вышли два человека в черных плащах и широкополых шляпах.
— Мы сотрудники Всемирной Лиги, — представились они.
Гезетц насторожился.
— Вы по моему делу?
— Именно.
Один из незнакомцев достал папку.
— Ваша просьба удовлетворена. Вам будет предоставлено политическое убежище.

Глаза Гезетца загорелись.
— Наконец-то!
Он немедленно собрал чемодан. На сборы ушло совсем немного времени: деньги, документы, драгоценности и несколько папок с компрометирующими материалами на бывших начальников. Через несколько минут он уже спускался вместе с таинственными сотрудниками к черной машине.
И тут произошло странное. Гезетц заметил, что из-под шляпы одного из сотрудников выглядывают небольшие рога.
Он остановился. Посмотрел на второго. Из-под его плаща выглядывал длинный хвост. Судья побледнел.
— Стойте! — закричал он. — Вы кто такие? В какую страну меня везете?
Незнакомцы переглянулись. Поняв, что разоблачены, они перестали притворяться.
— Да, — спокойно ответил один. — Мы черти.
— Слуги Сатаны, — уточнил второй.
Гезетц попятился.

— Но… а Всемирная Лига?
— Совершенно верно. Мы и есть ваша последняя инстанция.
— А убежище?
— Предоставлено.
— Где?!
Черти улыбнулись.
— В аду.
Гезетц открыл рот. Но ничего не сказал.
— Потому что ни одно государство в этом мире не захотело иметь с вами дела, — пояснил первый черт. — А за ваши деяния только мы и можем вас поддержать.
— Это ошибка! — завопил Гезетц. — Я судья! Я служил закону!
— Разумеется, — согласился черт. — Поэтому и направляем вас по месту дальнейшей службы.
Второй черт открыл дверцу машины.
— Прошу.
— Я требую пересмотра решения!
— Апелляция не предусмотрена.
— Я буду жаловаться!
— Кому?
Гезетц задумался. И понял, что впервые в жизни у него действительно не осталось знакомых судей.
Тогда черти схватили его за шкирку и втолкнули в черную машину. Взревел мотор. Автомобиль рванул с места и вскоре исчез за поворотом. Прохожие, видевшие эту сцену, перекрестились. Они, конечно, не знали всех подробностей. Не знали, кто был этот человек. Не знали, что он сделал. И уж тем более не знали, что судья наконец получил по заслугам. По заслугам ада, конечно.

Но он был не один. На очереди в ад находились прокурор Гефенгнис, эмир Бештехунг и многие другие люди, прославившиеся черными деяниями на этом свете. А в преисподней уже готовили новые кабинеты. Потому что даже там, как выяснилось, существовала очередь на государственные должности.
(11 ноября 2007 года, Элгг)