Сказ о Волхе Всеславьиче и ордынской погибели

СКАЗ О ВОЛХЕ ВСЕСЛАВЬИЧЕ И ОРДЫНСКОЙ ПОГИБЕЛИ


О светло светлая и прекрасно украшенная земля Русская!
Многими красотами прославленна ты:
Озерами многими славишься, реками и источниками,
Высокими дубравами, чистыми полями,
Бесчисленными городами великими, селениями славными,
Садами монастырскими, храмами Божьими
и князьями грозными, боярами честными.
Всем ты преисполнена земля Русская,
Да не стало на тебе правды истины,
Позабыл о ней народ твой, земля Русская!
Озера твои, реки да источники, не водой текут – алой кровушкой,
Твои города великие, веси славные все конями чужими топтаны,
Сады монастырские, светлы храмы Божии все огнем взялись,пожарищем,
На полях тучных не рожь растет, наливается, все белеют косточки русские.
Некому заступить тебя, земля Русская, некому истребить змея лютого,
А и где же вы, богатыри – защитники, а и вы люди смелые, хоробрые…


Тоненькая алая змейка, неторопливо извиваясь, ползла по непроглядной зелени льда. За ней, навстречу восходу уходила жизнь. Где-то впереди, за бугром, серо-синяя ночь подернулось робким румянцем. Едва слышный хрип. «Каркал ворон - зари не видеть... Кому?…» Как же! Вот она, уже в полнеба крылья распластала. Новый день будет! «Ой, да не для меня… Для кого?…». Врешь. Идти надо. Куда?… А хоть бы по розово-золотому лучу. К солнцу. Южак зло ожег щеки. Подгонял. Хватит, мол, лежать. Чай, не на перине.
Подымался тяжко. Стеганый кафтан - насосавшийся крови упырь, давил на плечи. Пробитая голова звенела и гудела до рези в ушах. Шуршал, убаюкивая, вмерзший по горло камыш. «Спи!» - пищали затеявшие ссору пичуги, - «Спи! Спи!».
Позади поземка заметала цепочку следов, протравленных бурыми пятнами. Где-то там, за спиной, осталась черная, иссеченная клинками полночь. Лихая. Рубежная.
Сеча случилась короткой. Ордынцы, знать, давно по следу шли. Случай выгадывали. Дождались. Окружили. Не шумнув, дремлющую сторожу сняли. И все бы у них гладко прошло, да Бог не попустил. Выпавший из мертвой руки клинок заплакал. О камень звякнул. Долг побратима отдал.
Тихий звон в тиши набатом прогудел. Спящих на ноги поднял. Вслепую бились. Умирали, не успев того заметить. И, поди разбери во мраке, кого ты зарубал, своего иль чужого.
Он свалил одного. Другой словно сам на клинок напоролся. Вскрикнул. Дернулся. Завалился набок, за собой потащил. И тем спас. Удар прилетевший сзади головы не развалил, а так - только в край зацепил.
Резкая вспышка. Россыпь звездных искр. И все. Бездна. Да издалече крик. Отчаянный. «Ключ!!! Ключ береги!!!»

В полутемную избу сквозь приоткрытое окошко робко вползал серый рассвет. Освещал нехитрую обстановку корчемного дома.
Сергий с трудом поднял голову. Пробороздил пальцами темные, коротко стриженые волосы. Осторожно коснулся свежего рубца. Поморщился. Мутным взглядом прошелся по следам вчерашнего шумного пиршества. Гуляли как в последний раз. Чуть сруб по бревнышку не разнесли. Били кувшины и крынки, орали песни и ловили по углам визжащих девок. К слову сказать, ни они, ни хозяин в накладе не остались. Звонкого серебра всем хватило.
Окрученные единой братиной гости спали вповалку. Кто под лавкой, кто под столом. Нестройный храп сотрясал стены.
Сергий на нетвердых ногах прошел к двери. Толкнул плечом.
Начало лета прохладным выдалось. Ветерок пробирал даже сквозь одежу. Травы, напоенные росой, радовали глаз свежей, молодой зеленью.
Запах полыни и мяты прогнали прочь смрадный дух беспутного пира. Колодезная вода отрезвила. Пробудила разум, а вместе с ним память. О том как собрались вольные люди на дело правое...
Давным-давно калики перехожие да юродивые сороками молву разносили по городам и весям русским. Сказку сказывали о погибели змея ордынского. Есть, мол, в краях северных остров, что Железным зовут. На острове том холм высок стоит, а на его вершине в ларе семипудовом за семью замками смерть зверя сокрыта. Сторожат ее семь псов крылатых. Не пьют, не едят, очей не смыкают. Мышь мимо них не проскочит, птица не пролетит. Только того пропустят, кто принесет им семь ключей заветных. Баяли, будто ключи те заветные ханы да мурзы при себе всегда держат, пуще живота своего берегут. Врали - не сыскалось доселе еще тех богатырей, что мимо сторожи пройти смогут, ларь откроют да перебьют хребет змеев.
Нашлись. С разных краев в одну дружину съехались. Улыбалась удача смелым. Один ключ в Тмуторокани, другой в Азаке, еще два - в самом Сарае -взяли. За пятым на Червленый яр шли да не дошли самую малость.
На Сергия вновь накатила тоска. Глубокая как омут. Из которого как не старайся, не выплыть. «Неужто я один ныне… Неужто четыре года зря прошли… Сколь надежд было… А осталось только…» Мысленно коснулся он оберега под рубахой.
Присел у старой яблони. Глаза закрыл. Замечтался. Вот также любил он сидеть в далеком детстве. «Убежать бы туда», думал он, «Может и по-другому бы все сложилось. Бортничал бы сейчас. Невестой любовался бы…» Если бы.
Волком рыская по дальним краям, как-то проезжал он родными, псковскими местами. Сердцем потянулся к дедовским могилам. Взошел на знакомый холм, а под ним… Уже крапива в рост и ямы вместо домов. Откуда лихо пришло – не дознаешься. Лес большой а Степь и того больше. И мстить вроде бы некому. «Искал и жег чужое счастье, а своего не уберег. Даром что звонкой монетой отяжелел… Куда ее теперь девать? А знамо куда… Сейчас подниму корчмаря да отсыплю ему еще. Нехай и коней напоит хмельным! А и я с ними выпью…Погорюю»
  Заря горела в пол неба. В птичнике заливался криком кочет. В ответ ему сонно брехал из будки цепной кобель.
Сергий поднялся. Сделал шаг и отпрянул. Мгновение назад на дорожке, ведущей к избе, никого не было. Не шуршали шаги, не скрипели ворота. «Знать совсем допился», подумал он и принялся обходить невесть откуда взявшегося человека. Так обходят в лесу пни, да только пни, обычно, не говорят и не заступают тропку.
- Стой! – сказал незнакомец ровным и спокойным голосом. Сергий точно на стену грудью налетел. Искоса на пришлого глянул, что плюнул. Занялся внутри недобрый огонек. «Вот принесли тебя нечистые…»
Роста тот был не слишком высокого. Коренастый. Под потрепанным плащом не разобрать кто таков по чину. Голова белой тряпицей перевязана. Борода по-воински стрижена, длинные усы, на половецкий манер уложены. В руке узловатая палка-посох. На плече сума из лисьей шкуры. Ни дать, ни взять – перекати поле: откуда идет - помнит ли, куда идет - знает ли. Много их таких искони по Руси ветром носило и посейчас носит.
- Уйди – шершавая ладонь огладила черен меча, - Убью ведь…И имени не спрошу…
- Допрежь убивать, - ухмыльнулся бродяга, - ответь, добрый молодец, не ты ли тут каждого прохожего брагой поить велишь? Не устал за седмицу-то? А может и мне, неждану – негадану поднесешь?
- А и поднесу, ежели со мной пригубишь! – Сергий враз подобрел и на корчму кивнул, - Пойдем… Неждан! Был Неждан, будешь Зван! Сейчас мы с тобой разгуляемся!
- Эй! Жила! Где тебя нечистый носит!? – зычный голос ворвался в избу вместе со свежим полевым ветром, - А ну, щучий сын, подай нам зелья змиева! Ко мне братец дорогой пожаловал!
Из-за печи показался суховатый, средних лет мужичек. Он словно не находил места рукам, то одергивал край рубахи, то чесал затылок, то касался кончика носа. Видать по всему, не впервой ему было встречать «дорогих братцев». Знал, чем дело кончится.
- Не прогневайся, боярин! – прохрипел он, - Вчера последнюю бочку вскрыли. Пусты погреба.
Лицо Сергия покраснело от гнева, - Ах ты…, громыхнул он, - Вор! Хвост кобылий! Да ты… Да я тебя!!!
Он направился к хозяину, расшвыривая походя ногами полусонных ярыжек.
Жила тяжело сглотнул, но с места не сдвинулся. Чуял, что если побежит, не быть ему живу. Не понаслышке знал он, каков его гость во гневе.
- Не губи, боярин! Дай хоть с детями простится…
Кулак Сергия своротил ему скулу. Бросил на пол.
- У! Смерд!!! Знаю я твоих детей… Полено да оглобля. Вот я щас сам в погреб спущусь! И ежели найду чего… На воротах шкуру твою повешу!!!
Корчмарь смертно побледнел и попытался подняться.
- Не ходи! Я сам! У меня еще ромейское припрятано. На черный день берег…
Где?!
Жила дрожащей рукой протянул ему кожаную флягу, закапанную сургучом.
 Сергий торопливо откупорил сосуд и осушил его одним долгим глотком. Крякнул. Оскалился – Доброе пойло!
Внутри разгорелся жар. Мысли понеслись бешеным хороводом. Ударил в голову вчерашний хмель.
Корчмарь, между тем, ощупывая подбородок, попытался подняться на ноги.
Крепкий пинок отправил его обратно,
- Лежи, крыса поганая! Зашибу!
Фыркнул. Выскочил вон. А того не заметил, что Незвана и след простыл, будто и не было его.
Засов с треском сломался. Едва створы с петель не сорвав, Сергий ринулся вниз по лестнице, ведущей в погреб. Привыкать к темноте не пришлось. В распахнутые настежь двери потоком лился свет. Пылинки, попадая в яркие лучи, вспыхивали золотом.
Какие-то мешки лежали грудой в углу, с другой стороны кособочились плетеные из лозы корзины. Ни следа бочонков и кувшинов.
В дальнем углу устроена была глубокая ниша. Ветхое полотнище скрывала ее нутро от лишних глаз.
Сергий прошел чуть вперед. «Вот там, знать, и хранит старый хрыч бражку…а мож еще чего… Сейчас поглядим…», прошептал он. Дернул занавесь, а там – глаза в глаза – словно на вылет – искра прошла, на миг ослепила. Вздрогнул. Сорвал залатанную тряпицу. Лицо отер. Выругался. В углублении стояла потемневшая от времени деревянная фигурка. Не враз поймешь - толи медведь, толи мужик. А перед ней - глиняная миска с молоком да зерно вкруг.
- Ах, вот оно что! - Сергий скрипнул зубами, - Бесам требы кладет, змеюка! То-то у него иконы святые вечно рушником завешены! Убью нехристя! А допрежь…
 Свалил мечом идола. Разбил сапогом плошку и, не пряча оружия, устремился к лестнице.

 Уже у выхода душой неладное почуял. По спине пробежала неприятная дрожь. Чуть отклонился, и копье мимо гибель пронесло.
 Зарычал. Выскочил во двор. Солнце в глаза ударило. На миг ослепило. Вражины только того и ждали. Тут же на плечах повисли. Жила суматошно бегал вокруг. Все норовил гостя буйного рыбацкой сетью спутать.
Выдохнул: «Ах вы черви навозные! Да как посмели!». Воин стряхнул напавших с рук, словно медведь - собак. «Смерть вам!!!», взвыл клинок.
Сергий рубанул ближнего мужика, но тот оказался не прост - назад отскочил. Меч прогудел по широкой дуге и в землю вошел. Перед глазами поплыло. Тошнота подкатила. Мир качнулся. Вот когда гуляка пенную брагу добрым словом помянул.
В это время другой мужичек, ловко раскрутив веревку, захлестнул ей свободную кисть воина. Рванул на себя. Сергий качнулся и выпустил ставшую скользкой рукоять. Жила с ухмылкой накинул на него сетку, но, получив ногой в брюхо, с воплем откатился. Сотоварищ его, успешно разминувшийся со сталью, подскочил и саданул Сергия дубиной по шее. «Ключ!!! Ключ берегиии!!!» - летели сквозь пустоту злые слова.

Сергий очнулся на холодном полу погреба. Уже связанным. Скрутили крепко, но неумело. Торопились обидчики. Ноги спутали ремнем, не разорвешь. А вот руки стянули перед грудью веревкой. Если постараться, то достать можно.
В ушах звенело. Кровь тараном виски ломила. Поморщился и сплюнул: «От души приголубили, лешманы».
«Ну я вас…» Дернулся он, зверея. Впился зубами в пеньку, как в лакомый кус.

- По вкусу ли обед, добрый молодец? Голос показался Сергию странно знакомым.
Он крутанулся. Перевернулся на спину. Щурясь, попытался разглядеть говорившего, но темнота надежно укрывала насмешника.
- Чем зубы скалить, освободил бы лучше! В долгу не останусь, - пересохшим горлом просипел воин.
- А чем отдариваться станешь? Кошель твой срезали. Заплечный мешок распотрошили. Меч к другой руке привыкает. Был купец- добрый молодец, а теперь кто? Голь кабацкая! Ни роду, ни племени. Только и осталась душа жива, да мне она без надобности…
- Кто ты!? – закричал Сергий, - Зачем над бедой моей тешишься?
- А что мне еще делать? Меня ведь с тобой на пару скрутили да на цепь, аки пса, посадили. Попил за дарма бражки. Нежданом ты меня звал. Помнишь? Иль совсем разум отшибли? …
- А тебя то за что?
- Так вот. Да это что! Вот, слыхал я, что в чужих краях хоробры честные старых богов забижать повадились. Не ведая, верно, что сторицей вернется. Такое рассказывают, диву даешься. Ты, часом, не ведаешь про такое?
Сергий только зубами скрипнул.
- Зачем скрутили? Чего сразу не убили?
- Не. Эти охотнички в глаз бьют, добрую рухлядь не портят. Они нами татарве поклонятся, когда те дань приедут собирать…
- Выбираться надо.
- Надо? Лови…
Заволновался потревоженный воздух. Что-то ударилось о глиняный пол.
Сергий скосил глаза. Аккурат посреди лужицы пролитого молока и осколков миски лежал нож. Лежал так, что дотянуться разве что ртом можно было.
Воин зло пробормотал,
- Куда кинул, слепыш?!
- А ты дотянись!
- Дотянешься тут, как же…
- Что, руки коротки? Сам не могешь, подмоги попроси…
- У кого это? У тебя что ли, стручок?
«Подмоги… Как же…» Сергий под себя ноги поджал и рывком встал на колени. Чертыхаясь, подобрался ближе к цели и начал клониться вперед. Не рассчитал и лбом о сыру землю приложился. Тельник выскользнул из-под рубахи. Костяная рукоять ножа была рядом. Попробовал схватить ее зубами. Да шнурок шелковый от креста на пути встал. Удилами в губы врезался.
- Что-то твой Бог не слишком помогает. Видно насолил ты ему… Хотя он, баяли, все прощает. Верно, ему до судьбы твоей дела нет. Или далече он? Иже еси… – кольнул Неждан.
Сергий сердито засопел, но отвлекаться не стал. Не было ему счастья. Не удавалось нож ухватить. Ключ к свободе то и дело ускользал, словно заговоренный.
- Ты бы батьку Велеса попросил, а? Он то поближе будет, - не унимался Неждан.
- Да чтоб тебя, Неждан, черти взяли! И тебя и нож твой и идола этого поганого! – не выдержал пскович.
- А и пусть себе возьмут, - ответил бродяга спокойно, - полон татарский чертей страшнее. Ты бы не ругался, а повинился лучше, братец, да помощи попросил. Глядишь, и дело сладится.
«Не буду!», ярился Сергий, «Ни за что не буду!».
Со стороны всхода послышались приглушенные голоса. Что-то скрипнуло. Похоже, отодвигали засов.
«Или… А, гори оно!»
- Прости меня Волос за обиду, то все брага проклятая, да спесь! Помоги, как отцу моему помогал и деду…
 В последней надежде, Сергий потянулся к ножу. И достал. Сжал зубами рукоять. Веревка, от прикосновения остро отточенного лезвия, будто сама распалась. Освободить от пут ноги было делом пустяшным.
 Тем временем, Жила сотоварищи уже спустились в подвал.
… покрепче связать, да на перевоз его оттащить, - долетел обрывок разговора, - он, верно, из служивых, да не из простых. Справа добрая. Нам за него…
Договорить корчмарь не успел. Сергиево плечо его в сторону отбросило. Было слышно, как хрустнули ребра. Тот мужичек, что справа оказался, к ножнам потянулся. Сергий перехватил его запястье, приобнял за шею и вниз швырнул. Обидчик с шумом грянул о груду мешков. Третий сгреб Сергия в медвежьи объятья, сдавил, но тот «приклеился» к нему и головой ударил в переносье. Мужик охнул и, прижав ладони к разбитому лицу, сполз по стене.
Сергий с трудом себя сдержал, чтобы обидчиков в землю не загнать. Решил рук русской кровью не марать. Свое взял и будет.
- Эй! Неждан! – крикнул он, - Сейчас я за тобой спущусь!
В ответ ни слова. Только всхлипывал покалеченный Жила.
- Неждан?!
Пскович сбежал вниз по лестнице. Мужички промыслительно дорогу ему освободили. Огляделся Сергий. Там, откуда совсем недавно голос раздавался, никого не было. Свисала со стены ржавая цепь, да сидел, карауля мышей, большущий котяра.
- Тьфу! Бесовщина! – голос Сергия дрогнул. Не оглядываясь, он едва не бегом выскочил во двор.

Богатую дань Русь платит. Серебром, мехами, оружием, самым дорогим - сынами и дочерьми своими. Огромна Орда, и ненасытна. Заплачет небо лебединой песней. Щелкнет бич, и потекут, побредут, запылят босыми ногами великие полоны. По всему свету, на четыре стороны растекутся. Засеют его русскими костями, болью подсердечной напоят. И, в свой час, те горькие семена копейными жалами да острым булатом взойдут.
Серым вода отливает. Холодом дышит. Говорят, соленая она в реке Вороне. Не оттого, что морской хозяин к водяному в гости захаживает, а от слез русских. Так уж вышло, что по ней граница с Кипчакским полем легла. И не легкие струги носить ей судили, а тяжелые паромы, через край горем полные. По правую руку –Русь, по левую Червленый яр.
Шуршит сухой камыш, а, блазнится, будто пропавшие души о доле своей шепчутся. Недобрые места. Но и тут люди живут. На перевозе деревенька в три кола да в три двора. Еще с батыевых времен прижились там перевозчики с семьями. Народ хитрый, себе на уме. Свое дело делают, но и на большой дороге с кистенем промышлять не гнушаются. Путников одиноких да купчишек, что на сторожу денег пожалели, на бродах ловят.
Сергий прошел пустой улицей, ощущая на себе жадные взгляды из-за прикрытых ставен. Живой товар дорого стоит. Но бросаться на крепкого мужа, вооруженного мечом, никто не спешил. Зачем? Ведь проще да и вернее подстеречь, обмануть, опоить… И не таких видали.
Скрипнула дверь. На пороге ближней избы появилась девушка. Солнце заиграло на рыжих, кудрявых волосах. Большие глаза улыбались, лучились радушием.
- Эй, путник! – звонко окликнула она Сергия, - если ночлег ищешь, то знай, в доме моего батюшки гостям всегда рады!
Чуял воин, что надо бы поклониться, да мимо пройти, но нет, ноги словно сами понесли к крепкому плетню. Облокотившись на него, ответил:
- Спаси Бог! Да только небогат я ныне, нечем за постой платить.
- Ты, знать, издалека путь держишь, - проговорил вышедший на крыльцо мужик. Был он в летах. Крепкий да ладный. Дорогой пояс поддерживал могучий живот. В сивой бороде заплутала улыбка,
- Байками отдаришься. Они, иной раз злата дороже. В баньке попаришься, отдохнешь… Не обижай старого Охрима, заходи.
 
 Вымывшись, с просветлевшей душой, Сергий вошел в избу. Маленькие окошки пропускали не много света, но и того было вполне достаточно, чтобы увидеть убранный к обеду стол. Хозяин уже ожидал его. Увидев, жестом пригласил по правую руку присесть. Гость, сняв с перевязи меч, пристроил его рядом на лавке. Туда же бросил мешок с кольчугой. Устроился поудобнее.
Охримова дочка – красавица поднесла ему ковш с квасом, и, словно невзначай, коснулась плеча. Жарко покраснела и поспешно вышла, прикрыв за собой дверь.
- Гостю по чину первая ложка, - проговорил Охрим, указывая на горшок с кашей, - Как тебя звать величать?
- Звать меня Федором, со службы княжьей ушел, теперь себе счастья ищу, - ответил Сергий, отведав горячей наваристой полбы, - Мыслю тут обоза дождаться, да к нему пристать.
- А куда ж пойдешь? – хозяин разломил хлеб, подал часть своему сотрапезнику, - На Русь-матушку или в Поле?
- То мне самому не ведомо, - принял печево воин, - Куда ветром погонит.
Охрим огладил бороду. Лицо его приняло задумчивое выражение. Он оценивающе оглядел гостя.
- Эх, брат, не гоже вою без толку по свету шляться. Ты, я сразу приметил, человек бывалый, не робкого десятка. Мне бы такой работник сгодился. Ты не думай, дело верное. В барыше будешь.
Не долго Сергий сомневался, приятная тяжесть и тепло в желудке притупляли чувство опасности.
- Что же, - сказал он, - коли людям добрым не во зло, то я согласен. Да и должок за мной.
- А может, послушаешь для начала? – хитро прищурился мужик, - а то ведь слово сказал. Держать придется. Не пожалеешь после?
- Мне, мил человек, жалеть не о чем. Жалейка сломалась. Если дело ко мне есть – говори прямо.
- Экий гордый, - ухмыльнулся Охрим, - ну слушай…
Про то дед мой сказывал. Возвращался с Руси хан, имя которого уж никто и не помнит. Тут недалече станом стоял. Не пустым возвращался, с добычей богатой да с полонянкой – девой красоты невиданной. Ее Марьей звали… Полюбилась она хану, в самое черное сердце запала. Он к ней с дарами, с посулами, а она молчит, в землю смотрит. Надоело хану. Захотел силой взять. В свой шатер привести приказал. Услыхала она про то, и, дождавшись, пока развяжут, вырвалась да побежала. Так быстро, что никто поймать не мог. Стрелить же хан не разрешил. Живой она ему нужна была. Вскоре стали нагонять. Видит – близко погоня. Влезла она на высокий дуб, помянула землю-мать да родовичей и вниз канула. Насмерть разбилась, а врагу не далась.
Увидав такое, заплакал хан, загоревал. Волосы на себе рвал, да поздно было. Схоронил он Марью под тем дубом, да в могилу всякого добра насыпал. И кузни женской награбленной, и гривен. Полон весь перебить приказал и ушел в свои земли ни с чем.
С той поры дуб тот Марьиным кличут. За три версты обходят. Потому как каждую ночь она из-под земли является. Плачет, на долю жалуется. Кого живого увидит – сразу под корни утащит. А покоя ей нет оттого, что души полоняников, ханом из-за нее погубленных, на небо ее не пускают. Вот какой сказ и все в нем истинная правда,
- хозяин перевел дух и отхлебнул кваса.
Сергию от таких былей не по себе стало.
- Так что за работу ты мне предлагаешь?
- А дело не хитрое – помоги мне ту казну добыть… Две трети тебе, треть мне…
- Щедро… А почто сам не возьмешь? Днем.
Охрим помрачнел,
  - Находились и до меня охотники. Пробовали не раз. Бывало, начнут яму копать, а оттуда как застонет, как завоет и земля сама собой обратно в яму сыплется, так быстро, что только выскочить и успевают. Да и пока возишься, глядь - уж вечереет. Те же, кто ночью туда совался, обратно не возвращались.
«А ты батьку Велеса попроси, а?» – аукнулось псковичу. Вот ведь бесовщина! Сплюнул про себя. «А! Была не была. Двум смертям не бывать, одной не миновать!»
- Дорогу покажешь? - Сергий поднялся. Пристегнул к поясу меч.
- Отчего ж не показать. Покажу, - шумно выдохнув, хозяин встал из-за стола, - место приметное. От сюда ходу версты четыре. Пойдем. Только лопаты взять надобно.
Когда выходили из избы, мелькнула у крыльца Охримова дочка. Глазами взмолилась – не ходи!
Сергий улыбнулся только, и, шутки ради, спросил,
- А скажи, Охрим, дочка твоя, не просватана ли?
- Не про твою она честь, хоробр, - буркнул в усы Охрим.
- На нет и суда нет, - ответил воин, - может мне Марья ваша больше понравиться, не зря ж по ней полянин сох.
- Тяпун тебе на язык!

Тропка уводила с наезженной дороги в лес. У перекрестка, привалившись к покосившемуся межевому столбу, сидел Неждан. Улыбался чему-то. Вслушивался в птичьи разговоры, да за обе щеки уминал пирог, запивая его из объемистой кожаной бутыли. Увидав Охрима и Сергия, он отряхнул крошки с черной рубахи и помахал им рукой.
- Здравия вам добрые люди!
- И тебе того же, кто б ты ни был! - ответил Охрим, - чего в деревню не идешь, путник?
- Мне и тут солнышко светит, а из ваших погребов его не видать. Не желаешь ли молочка отведать?
Охрим пробормотал что-то неразборчивое, и прошел мимо.
Сергий остановился против Неждана,
- Ну здравствуй, мил человек! Как ты от Жилы убег?
Неждан посмотрел ему прямо в глаза,
- Да пока ты с мужичками возился, я в окошко под потолком и выскочил.
Задумался воин «Окошко… какое такое, окошко…Под самым потолком…Вроде было…Или нет? Нет… Кажись было»
- Ну что стоишь столбом? Ножик-то верни, - Неждан, протянул руку.
Сергий, не глядя наклонился, и из-за голенища нож достал. Протянул хозяину.
- Ну и народ пошел, - Неждан усмехнулся, - хоть бы словом поблагодарил. Вот что, любезный мой, раз пошел в чащу с лисом, ворон не считай. А нож себе оставь, пригодиться. Ну иди! Иди себе с Богом!
Уже под кронами сосен Сергия осенило. «Ведь не было в том подвале окон…» Обернулся, а у межевого столба, где только что был его собеседник и трава не смята. «Колдун! Чур меня! Чур!»

Шли долго. Солнце начало клониться к закату. Охрим, не смотря на тучность, чувствовал себя в лесу как в родной избе. Двигался плавно, не ломился через кусты, всегда ухитрялся найти чистую стежку. Похоже было, не в первый раз наведывался он в эту сторону.
Как-то незаметно сосны расступились в стороны. Впереди открылась довольно большая поляна.
- Тут когда-то дорога к Вороне реке была. На этом самом месте тот хан станом и стоял. А дуб, вон он - Охрим указал пальцем на одинокое дерево.
Могучий исполин вырос на небольшом холме, у края лесной стены. Раскинул по сторонам узловатые руки, словно прятал кого.
Как чужие приблудились, недобро зашелестела резная листва. Знобящий ветерок чуть качнул вершину древнего богатыря. Заходящее солнце подернулось дымкой.
Не по себе стало Сергию в прохладной тени дубовых ветвей. Если бы не данное слово, и на миг здесь не задержался бы. Он тут лишним был, его не ждали и видеть не хотели.
- Ну что… – Охрим нервно огляделся по сторонам, поежился, стиснул в кулаке нательную икону, - Я, наверное, пойду. Заступ у тебя есть, место ты видел. Сейчас вернемся к опушке, там и заночуешь. А я по утру приду, снеди принесу. Расскажешь, как было.
Место он выбрал чистое. Такое, чтоб ветерком комарье сдувало. Пока собирал дрова да хворост для костра, стемнело. Застрекотали сверчки. Ухнула в чаще сова. Разгулявшийся полуденник расшевелил вершины сосен.
В свете затеплившегося костерка, Сергий, наконец, рассмотрел дареный ножик. Булатное, недлинное лезвие словно вырастало из костяной рукояти. Мастер украсил ее хитрой резьбой, усадив на острый край ворона.
«А чем черт не шутит…», подумал он, и, вспомнив сказки старых дружинников, очертил свою ночевку обережным кругом. Сам над собой посмеялся, да наладился спать, положив под голову свернутый кафтан. Только задремал, как тут же послышалось ему будто плачет кто. Привстал. Дрему стряхнул. Нет, не примерещилось. В темноте за светом костра кто-то тихонько всхлипывал.
Рыжие блики заиграли на мече.
- Кто там? – хрипло крикнул он, - Покажись!
Прошелестели неторопливо шаги и, из непроглядной черноты, выступила высокая, статная девушка. Темные волосы спускались по плечам. Большие, печальные глаза влажно блестели.
- Росы легли холодные, на грудь давят, - проговорила она, туманом наплывая на Сергия, - не вздохнуть мне, солнышка красного не увидеть, и тебя, молодец, не обнять… - тонкие белые пальцы слепо шарили по незримому барьеру, - Зачем? Зачем отгородился… - Навья двинулась, противосолонь огибая стан.
- Приданое мое пришел забрать… А я как же? Не по чести… не по чести решил… Хитники, - бледное лицо исказил гнев, - только погибель найдут…
Сергий не страшился пения стали и посвиста стрел, но от этого негромкого голоса пробрала его жуть.
- Уходи! Не хотел я тебя тревожить, - прошептал он, не упуская из виду деву, - Уходи! Не-то крест достану! Ужель не убоишься?
Навья отступила в тень. В ночной тиши прозвенел смех,
- Не креста надо бояться, вой, а людей правду забывших… Всё приходят. Землю роют. Косточки мои ворошат… Алчут богатств несметных… Того не ведая, что нет их и не было… И всего приданного у бедной Марьи – тоска-печаль неизбывная…
- Вернись! – удивляясь сам себе, сказал Сергий, - Нельзя ли чем твоей беде помочь?
Марья вновь показалась.
- Не смейся надо мной, гость непрошенный. Зачем мучаешь мою душеньку?
- Ты одного со мной роду-племени, - Сергий спрятал меч и присел, - Грех не выручить. Негоже русской душе после смерти маяться.
- Будь по-твоему, добрый молодец. Навья опустилась в траву, рукой голову подперла, точно живой человек, - когда умирала матушка, сестрице моей младшей отдала она ожерелье красоты несказанной. Позавидовала я, глупая. Обиду затаила. В лихой час половцы черной стаей налетели. Сестрица успела убежать, а меня поймали. Ни убивать, ни мучать не стали. Я их хану полюбилась, да и он мне, беспутной, приглянулся. Все я забыла в очи его поглядев. Сговорились, что ежели сестру из леса выманю, ожерелье мне приданым станет. Так и свершилось. Только младшая не далась, сама на копья кинулась. Пока с Руси шли, все мне ночами являлась. Сядет рядышком. Заплачет горько. Посмотрит так, что хоть под землю. Однажды не стерпела я муки. Меня в путах не держали. Отошла я от стана. Нашла дерево повыше, да и спрыгнула с него головой вниз. Очнулась. Гляжу – сестрица рядом стоит. Говорит – что, добавилось тебе счастья? За чужинские порты зацепилась. Род свой опозорила. Так и будешь приблудой безродной по ночам скулить, пока не пропадет, не сгинет приданое твое, моей кровью политое. Пока милостыней по рукам не разойдется…
Вот оно, горе мое, – что-то тяжелое, блеснув в отсветах огня, упало к ногам Сергия, - продай его, за сколь дадут, а монеты нищим раздай, да накажи Марью добрым словом помянуть. Как последнюю отдашь, так и вернусь я в род свой… А ты, найдешь, что искал.
Сергий кивнул головой, разглядывая подвески, украшенные затейливой зернью. Сказал, - Да будет так, - и спрятал ожерелье в кошель.
Голову поднял. Никого вокруг. Лишь небо на востоке чуть посветлело. Пригревшись у тлеющего костра, воин сам того не заметил, как уснул.

Разбудил его треск подлеска. Сергий, стряхивая сон, вскочил на ноги и поднял оружие.
На поляну вышел Охрим. Радостно окликнул,
- Никак живой, братец Федор?
- Слава Богу!
- Алена для тебя куру сварила, с травами! Смотри руки по локоть не съешь! - Мужик поставил наземь горшочек. Достал из сумы хлеб, - Вот. Кушай на здоровье! А я рядом сяду да тебя послушаю. Далась ли ухоронка? Открылось ли что?
Сергий неторопливо достал из сапога ложку, присел. Потянулся к вкусно пахнущему вареву.
- Открылось…
- Так сказывай, милый ты мой, - глаза Охрима горели нетерпением.
- Нету тут никакой ухоронки…
Охрима словно подбросило,
- Как нет?
- Все что было, у меня уже.
- Да неужто, сокол ты мой ясный?! Добыл все ж! Обвел вокруг пальца Марью! – казалось, мужик сейчас в пляс пустится, - показывай! Показывай скорее! Не томи!
Сергий, отправив куриную косточку в кусты, полез в кошель. Серебро заиграло на солнце.
Охрим ахнул,
- Лепота! Такое узорочье княжьей жинке под стать! Целой деревни стоит, истинный Бог! А остальное где?
- Это все, - проговорил Сергий, - отправляя клад обратно.
- Ну… - протянул мужичок, недобро усмехнувшись, - Все, так все. Давай делить, как условились…
- Не стану делить, - проговорил Сергий, зевнув.
- Не по совести поступаешь, - прошипел Охрим, сжимая кулаки
- Не серчай, - Сергий как бы невзначай огладил ладонью ножны, - Не мыслил тебя забижать. Ежели по сердцу тебе марьино горе, так купи его.
- Вот это уже по делу разговор, - Охрим присел, лицо его приняло плутоватое выражение,
- Сколь просишь за кузнь?
Он ожидал любого ответа, кроме…
- А за сколь возьмешь.
- За монетку медную, - хохотнул мужик.
- Добро. Уговорились. Держи…
Охрим взял ожерелье. Руки его подрагивали от возбуждения. «Видно, страху натерпелся и с ума спятил… или… что ж там еще в кладе было, что он богатство несметное за просто так отдал…», думал он, подсчитывая в уме барыши.
- Ну, - проговорил мужик наконец, - пойдем, что ли. Такое дело обмыть надобно.
- Мне собраться только подпоясаться, - воин поднялся и стряхнул с одежды сухие травинки, - Ты, Охрим, ничего не забыл?
Мужик недоуменно посмотрел на него,
- Что? А!
Добыл из кошеля медную денежку и протянул Сергию,
- Долг платежом красен!

Мечтал Сергий, что удастся ему домашним теплом оттаять, да на печи выспаться. Не тут то было. Когда глаза открыл – думал все еще сон глядит. Ущипнул себя за нос. Не пропало видение. Прямо напротив него стояла охримова дочка, снаряженная словно в боевой поход.
На толстый стеганый кафтан вздета легкая короткая кольчужка. Лук в налучи, тул полный стрел, у пояса - широкий нож, с другого бока выглядывал из петли чекан. За плечами большая подорожная сума.
- Ты куда, девица, собралась? – спросил удивленно Сергий, - уж не на рать ли?
- Тебя выручать, дурень! Спишь тут, как барсук в норе, – выдохнула она, - Скорее собирайся, Охримовы шишы уже близко.
Воин быстро одел кафтан. Вытряхнул из мешка броню. Влез в нее. Повел плечами. «Хорошо!». Подхватил ножны и поклажу, да побежал вслед за девушкой.
- Сколь их? – спросил он, нагоняя свою спасительницу,
- Десяток точно будет… Он им с вечера весточку послал, мол, есть в горнице зверь, зубастый, но дорогой.
- Ну, погоди, хозяин ласковый, - прошептал Сергий, присаживаясь у порога и доставая кресало.
- Что копаешься? – Алена уж отворяла ворота, - Живот со страху свело?
Солома под бревенчатой стеной от первой же искры полыхнула. Новорожденный огонь нежно лизнул основание сруба.

Было тихо. Ночь шла на убыль. Беглецы проскочили темной улицей и свернули в балку, густо заросшую камышом. Окунулись в тучи голодного комарья. Под ногами захлюпало. Благо, лопатина скоро кончилась. На место шуршащему морю пришел колючий подлесок.
Воин обернулся. В той стороне, где осталось селище небо багровело заревом. Подумалось - «Купил вор за денежку чужое горе».
Ближе к рассвету на чистое место вышли. Девушка с тяжким вздохом опустилась на старую корягу. Рукавом пот отерла.
Сергий тоже присел, пристально посмотрел на Алену
- Как же это ты, девица, отцу своему наперекор пошла?
Та только фыркнула,
- Отец мой в бою пал, а Охрим атаманом мне был. Здесь никто землю не пашет, тут другим живут. Про воровской хлеб слыхал? Вот его и гложем. Промедли я самую малость, и лежать бы тебе, голубю, скрученным, а то и неживым вовсе. Не первый ты, да и не последний.
- Выходит, спасла ты меня, - воин пригладил усы, - Это за что ж такая милость? По нраву, что ль, пришелся?
Алена отвернулась в сторону,
- Может, и пришелся. А может, жалко стало убогого… Передохнул? Ну так пошли!
- Куда?
- Подальше отсюда. Через реку надо быстрее переправиться. Часа не пройдет, как по нашему следу две сотни загонщиков пойдут. Охрим всех на ноги поднимет, чтоб меня сыскать, Хочет с хана червленоярского большой колым взять. Да и тебе, мыслю, «красного петуха» не спустит.
- Погоди… Так на той стороне…
Сергий в недоумении приостановился.
- Верно, сартаков улус, - девушка тряхнула рыжими кудрями, - Засиделась я в девках, пора и замуж. Чем мне хан не пара?
- Нужна ты ему, дурища, - хохотнул воин, - у него женок полон обоз.
Алена в ответ недобро усмехнулась, погладила нож у пояса.
- А мы их… подвинем.

Продравшись через прибрежный ивняк, они увидали реку. В этом месте Ворона сужаясь, петляла среди невысоких холмов и рощ.
Раздевшись до нижних рубах, беглецы, вошли в волны. Скарб перенесли в руках, благо, не глубоко было. Разве что сильное течение мешало. Норовило с ног сбить.
Едва ступили на песок, как с противоположной стороны раздался громкий окрик:
- Это так ты мне за щедроты отплатил? – Охрим, снаряженный для битвы, стоял, широко расставив ноги, и грозил кулаком,
- Мало того, что избу спалил, так еще и девку со двора свел!
Сергий, приметив, как шевельнулись кусты за охримовой спиной, схватил Алену за плечо и отправил за широкий ствол ивы. Сам поспешил за ней.
Как раз вовремя. На косу вышло пять молодцов. Вид они имели бравый, а одежду ношеную, с чужих плеч. Все при луках. Только высунься – вмиг в ежа обратят.
- Ну, что стали?! – зарычал на них главарь, - живо привести мне бабу! Разбойнички переглянулись. Тот, что казался повыше остальных, сказал,
- Река не широка, а лезть боязно. Сам знаешь, какая сторожа на том краю. И уговор с их старшиной помнишь. Кто за Ворону самовольно зайдет – тому смерть…
- Ну и трус ты, Антипка, - лицо Охрима налилось краской, - этот пес приблудный перешел и я перейду!
Главарь, взяв наперевес тяжелый топор, двинулся к воде. Что-то свистнуло. В песок, прямо перед ним, вонзилась стрела. Белое, гусиное оперенье ее слегка подрагивало.
Шиши только ахнули. Охрим, безумно вращая глазами, сделал шаг вперед.
- Только заступи! Следующую меж ног загоню, лапотник!
Голос раздался так близко, что Сергий вздрогнул. Из зарослей по правую руку появился невысокого роста человек. В курчавой бородке его серебрилась седина. Черные глаза со злым азартом измеряли расстояние до сбившихся в кучу разбойников.
- Ты чего енто разошелся, репоед? А ну вертайся до своей печки… Не помнишь, что ли, уложение наше?
- Помню, - произнес Охрим, но отступать и не подумал, - Ты вот, чига, скажи лучше, почему мою добычу к себе пустил? Отдай…
- Для баб у нас вход невозбранный, - к первому засаднику присоединился другой, постарше, - а у парня на шее знак тайный телепается. И отдать, не отдадим. От нас выдачи нет. Проваливайте, пока при памяти!
- Чтоб вас черти драли, прихлебалы ордынские! Бродники! Болячка на вас! – Охрим попятился, - еще подымется народ! Мы вам еще покажем!
- Ото своей жинке показывать будешь! Если шо подымется! – захохотал курчавый, - Лети, сокол, не то споймаем, да плетей под хвост отсыплем!
Дождавшись, покуда притихшие мужички скроются с глаз, страж повернулся к Сергию.
- Как звать тебя, хлопец? Меня Гордеем кличут, а вот его, - Николой.
Сергий поднялся. Стал так, чтоб прикрыть Алену, да до меча дотянуться. Накинул рубаху на мокрое. Перепоясался.
- Федором зови.
- Федором, значит…, - Никола хитро посмотрел на воина, прошелся взглядом по оружию, - пойдем, что ли, костерок затеплим. А то, как бы от сырости на клинок твой ржа не прицепилась. Все едино нам сменяться.

Расположились в небольшой ложбинке, неподалеку от брода. Гордей снял с пояса кресало и высек огонь. Пламя весело заплясало по заранее заготовленным сухим сучьям.
Никола из мешка харчи достал. Разложил на чистой тряпице.
- А что ты, Федор, в наших краях забыл? , спросил он, ломая хлеб.
- Хотел на бусурман поглядеть… Думал, тут татаре одни, ан нет, и тут люди есть, - ответил Сергий, - хмуро глядя в костер. Хлеба предложенного не взял.
- Люди то есть, - Гордей прищурился, - да все разные. Говори без утайки, откель у тебя знак?
Не сразу сообразив, о чем речь, Сергий ответил,
- От мамки с папкой остался, а тем дед завещал.
- Мы тебя, Федор, к Сартаку на стан сведем, нехай он разбирается, - Никола присел на корягу и стянул сапог, - У него на шее такой же оберег. Сам видал. Может и не убьет тебя. Не убил же тех, которых по зиме его люди взяли… Брехали, что у них вроде тоже знаки были…, что хану они родня.
- Ну, родня там, не родня, - Гордей отрезал кусок сала и отправил в рот, - А держит он их в яме…
Услыхав такое, Сергий едва не заорал от радости. В заиндевелом сердце затеплилась надежда.
Никола, приметив, что братец Федор подобрался, словно для прыжка, тихо, но значительно проговорил,
- Озоровать не вздумай. Нам на ентих ханов да родичей их начхать. Решишь еройствовать, враз кровь пустим… У нас своя дорожка, у них своя…
У Сергия потеплело на душе, а в голове разгулялись шальные мысли,
- Своя дорожка это Орде служить?
- Мы, парень, никому, окромя своего рода, не служим, - резко сказал Гордей, - Мы народ вольный. А вот на ваших набольших смотреть тошно, когда они за подачками на коленях в Орду ползуть.
- Что ж за Русь не встанете? За обиды ее? Мы ведь веры да языка одного…
Никола, отерев руки о траву, осклабился,
- А с какого такого перепугу нам за нее вставать? Ни язык, ни вера князьям да прочим ухарям не мешали в наши украины с разбоем хаживать. Но ты не думай, мы на то зла не держим, привыкли сторицей отдавать. Орда, когда ее черти принесли, вольностей наших не тронула, станов не порушила. Ну, боднулись мы с ней пару раз. Засеяли балки буйными головами. Так от того никому лучше не стало. Худой мир, завсегда доброй ссоры лучше. Как берегли мы свои границы, так и бережем. Как брали хлеб с конца копья, так и берем. А они нам еще и деньгу платят, чтоб не было искуса с ее мурз зипунов взять.
Сергий задумался,
- Ну а если Орда кровь вам пустит?
- Войско соберем, и воевать с ней будем, - продолжил Никола, - нам ведь все едино с кем воевать. В этих степях мы хозяева, а все прочие – наброд.
- А не убоитесь? Могуча ордынская сила…
- А чего страшиться, если с нами Бог?
Долго еще у костра не смолкал говор. С черного неба ярко светили звезды.
 
Вышли затемно. Как пропылили версты две по степи, Гордей остановился и сказал,
- Теперь, люди перехожие, не взыщите, придется вам очи завязать да на головы мешки одеть. Справу и оружие Никола сохранит. И еще, - руки спутать надо. За те путы вас поведу. Такой уговор с татарвой был. Знать, берегутся чего-то.
Алена, было, дернулась, да Сергий остановил,
Сказано, сделано.
Солнце уже вовсю припекало, а в мешке стало тяжело дышать, когда в уши начала литься чужая речь. «Вот и пришли», подумал Сергий. Его втолкнули куда-то. Освободили от веревки и сдернули с глаз тряпицу.
Разминая затекшие кисти, воин огляделся. Они находились внутри большой юрты. Алена и Гордей стояли чуть позади. Прямо перед ним, на низкой скамеечке сидел широкоплечий, светловолосый человек. Чуть раскосые, голубые глаза смотрели хмуро. Недобро.
Тонкие усы слегка дернулись,
- Зачем ты привел ко мне этих собак, отаман? Разве не знаешь, что рабами распоряжается Гияр.
- Тому была причина, хан. Вот человек, назвавшийся Федором, - Гордей кивнул на Сергия, - он носит твой знак.
- Еще один! – хан хлопнул себя по бедрам, - Видит великое небо, все это странно. Когда отец умирал, он передал мне две вещи – золотой пояс и амулет с сенмурвом. При этом так сказал – да будешь ты проклят, если попадут эти вещи в чужие руки. А тут ко мне в руки приходят еще четыре таких амулета…
- То удача к тебе идет, - проговорила Алена, - ты ведь последний в роду и сына у тебя нет. Я…
- Умолкни! – Сартак помрачнел, - Не смей рта раскрывать, пока мужчина говорит! Я знаю, зачем ты пришла. Не думай, что ты все еще нужна мне. Если я однажды благосклонно взглянул на тебя, не значит, что назову своей. Придешь снова – отдам невольникам на потеху! А пока – в яму! Обоих! Проводи их, отаман, я буду говорить со старейшинами. Гияр заплатит тебе серебром, или конями, или чем захочешь! Иди же!
На сей раз мешок пришлось стягивать самостоятельно. Яма оказалась не слишком глубокой, роста в полтора, а не выскочишь. Сверху, сквозь деревянную решетку смотрело неласковое чужое солнце.
- Это кто же к нам пожаловал? Никак баба, а с ней…
Сергий сразу узнал этот голос
- А с ней, брат твой кровный. Иль уже забыть успел меня, Борис –новгородец. Как со службы княжьей меня сманил, да в молву поверить заставил?
Сказав так, воин повернулся. Только затем чтоб попасть в объятья к чумазому, в драных красных портах, человеку.
- Сергий! – воскликнул тот, - Да мы уже и отчитали по тебе! Я ж сам видел, как тебя саблей… Подумал – конец вою пришел. Ан нет! Живучие вы, псковские! Ну, рассказывай!
Услыхав внизу шум, охранник зыркнул на узников, да по крышке стукнул.
- Нечего мне рассказывать, брат, - проговорил Сергий тише, - В беспамятстве я шел. Небесные врата уже рядом были, да какой-то старик- рыбарь меня подобрал. Выходил. Я решил, что конец походу нашему и нет у Руси боле надежы. Еще ругал деда – зачем, мол, меня к жизни возвращаешь, незачем мне жить. А тот только ухмылялся, да отвечал, - ты, парень, грешен видно, раз не помер. Не пущщають тебя, значится, на тот свет. Жить придется.
Ушел от него, как на ноги поднялся, да во все тяжкие пустился. В корчме седмицу совесть пропивал. Да что там! Ты то как жив? Вороны каркали, что троих взяли…
- Верно…, - на скулах Бориса заиграли желваки, - троих. Меня, Коло, да Скифа. Всех, у кого на шее обереги нашли. Прочих порубали и под лед. И, знаешь, что странно. Никто из нас выжить не должен был. Все трое такие раны получили, с которыми сразу в домовину кладут. У меня стрела под сердце с одной стороны вошла, с другой вышла. У других не лучше. Мыслю я, в знаках этих дело. Сила в них великая. А значит – не зря мы молве поверили. Не зря браты наши вечным сном спят.
- Твоя правда, брат… А где же остальные? Ты, я вижу, один тут.
Борис улыбнулся,
- По разным ямам рассадили, после того как мы едва не утекли…
- А чтоб вас всех! – всхлипнула Алена, - Все вы, мужики, одинаковы… Все о своем, да о своем! Будто и нету рядом никого…
Присев на корточки, и закрыв лицо руками, она заревела,
- Ой, дура я, дура! Куда пошла… За кем пошла… Один жениться обещал, обманул… От другого смерть отвела, а ему и дела нет…
- Не реви, яму затопишь, - проговорил Сергий.
Алена резко встала. Глаза были сухими.
- Да я вот чаяла, может, пожалеет кто…
- Вот я б тебя пожалел, краса девица, - сказал Борис мечтательно, да тут же глаза потупил. Привиделась ему жинка, которую уж пятый год не видал. Как стоит она, в дверях, да ухватом поигрывает. А потом накатило. Кто знает, жива ли? Здорова ли? Ни весточку, ни поклон передать не с кем. Иная разлука смерти хуже.

Сартак, отправив старейшин прочь, сидел в одиночестве и молча пил кумыс. Мрачные думы одолевали его все чаще. Не было от них спасения ни днем, ни ночью. Близко подкралась старость, но ни жена, ни рабыни никак не могли подарить ему наследника. «… рыжая лиса. Зачем пришла… Душу разбередила…
- С коня слазь! Ну! Живо!
Он обернулся, чтобы увидеть наконечник стрелы, колючие звезды глаз да рыжую прядь из-под шапки. Усмехнулся. Понял. Эта не промажет. Спрыгнул с каурого. Руки в стороны развел.
- Кошель снимай! Суму! Пояс!
«Храбрая», думал он, расстегивая пряжку, «И красивая. Весь улус переверни, такую не найдешь…Не взыщи, лиса. Теперь я тебя ловить стану…»
Тяжелый серебряный пояс, брошенный могучей рукой, мелькнул в воздухе и ударил по крутой дуге лука. Тетива беспомощно тенькнула и стрела ушла в сторону. Чтобы схватить девку ему хватило одного прыжка.
Отбивалась она отчаянно, но, поди, совладай с закаленным не одним десятком схваток воином. Пересилить не смогла – перехитрила. Дотянулась до засапожника.
- Пусти, бес щербатый! – прошипела она, - не то приколю!
Не вышло. Вывернутое запястье болью до пяток прошило.
- Пусти! Все равно глотку перегрызу!
- Серебра моего хочешь? Жизнь дороже стоит, - проговорил он, не отпуская ее.
- Красно говоришь, собака! Где только по-нашему научился, вражина – вырваться она уже не чаяла. Крепко держал. Не руками. Взглядом.
- Моей будешь, - его губы оказались совсем близко, - все отдам…
- Обманешь, найду и убью…
- Сартака найти не сложно. Убить сложнее…
…Ой! А у тебя бусина из серьги выпала. Мою возьми. Дорогой камень…
«…укусить пришла… или…может позвать ее? Нет. Что же с ней делать? И с остальными… Убить? Продать? Отпустить?
- О небо! Вразуми меня!– пробормотал он, откладывая в сторону ковш.
- Послушай лучше меня, Сартак…
Хан удивленно поднял голову. У входа, заложив руки за пояс, стоял незнакомец в черной рубахе. Лоб его был перехвачен белой повязкой. Темные глаза смотрели строго. Свысока.
- Ты кто? Как через стражу прошел! – воскликнул Сартак подымаясь. Ладонь его привычно сжала рукоять сабли.
- Как пришел, так и уйду. Ты спросил, я отвечу. Те люди, что попали к тебе – испытание богов. Выведи их в поле, отдай им оружие и выстави против них своих лучших воинов. Если твои бойцы победят – быть роду твоему на этой земле хозяином до конца времен. Если нет – то и имени твоего никто не вспомнит…
- А девка…
Договорить хан не успел. Собеседник его пропал, точно растворился в воздухе.

Утро только занималось. В яму спустили еду и бурдюк с водой.
- Эй, рус, карашо кушай! – закричал сверху охранник, - скоро наш батыр тебе вся кров пустит.
- Слышь, Борис, что этот свинячий сын брешет? Неужто и у них божий суд в почете? – проговорил Сергий зевая.
- Хорошо бы, - ответил тот, - Только вот, тогда есть не стоит, да и пить тоже. А то ведь, того и гляди, помогут своему богу. Отравят, или битым стеклом попотчуют…
Алена ойкнула и выронила лепешку,
- Что ж ты, леший, сразу не сказал!
- А ты, девица, - больше в шутку, спросил Борис, - тоже драться будешь?
- Угу, - спокойно ответила Алена, - и чтоб мне пусто было, если до сартаковой глотки зубами не дотянусь. Он мне за обиду да обман задолжал. Вот и посчитаемся.
- Экая колючая, - новгородец рассмеялся, - ну что ж, хана тебе оставим. Может, с испугу передумает, да в жены тебя возьмет…

Едва колышется на рассвете ковыль. Течет. Седыми гривами-волнами струиться вдаль. Туда где небо и степь сливаются в тонкую голубую линию. И так на все стороны окрест. Всю жизнь дыши – не надышишься. Такая она. Воля.
Вдохнув свежего ветра, Сергий на миг зажмурился. За спиной словно раскрылись огромные крылья. Казалось, вот сейчас взмахнет и взлетит высоко-высоко. И уже ни стрелой, ни словом тебя не достать.
- Что, размечтался братец, - опустилась на плечо крепкая рука, возвращая обратно, - Вот уж не гадал тебе на этом свете увидеть.
- А я тебя, друже! – Сергий обернулся и посмотрел на Коло. Молодой ладожанин нисколько не изменился, разве что волосами оброс, да косица на затылке растрепалась. Вспомнил пскович, сколько верст они отмеряли бок о бок, сколько добрых друзей схоронили и душу защемило.
- Ото расплачьтеся еще, - грязный и осунувшийся, но как всегда веселый Скиф, пригладил чуб – оселедец, - говорил же вам, дубинам, что не попустит Род, что покуда дела не сделаем – не возьмет нас смерть! А вы все – молчи, пьяница. Не сглазь! Эх… А это шо за дивчина?
- То, брат, ханская жинка, - Борис широко улыбнулся, - так что поберегись…
- Хватит языками трепать, шакалы!
Резкий окрик оборвал беспечную беседу. Зло блеснул на солнце зеленый камень в серьге. Хан Сартак, в окружении четырех закованных в брони воинов, стоял чуть поодаль. Чтя древний обычай, они отпустили боевых коней. Не ждали легкой победы. К смертельной битве готовились.
- Вот мое слово. Сейчас вы сойдетесь с моими батырами. Победите, – уйдете куда ноги понесут! Гнать вас не будут.
 - Оружие там, - он указал на сваленные в кучу вещи, - Пусть судит наш спор великий Тенгри!
- Тю тю тю… Безжопый лыцарь, – хмыкнул Скиф и задрал голову вверх, - Ну, помогай Род! Там, высоко, у самого светила, парил гордый своим одиночеством сокол.
Неторопливо облачившись, вои встали плечо к плечу.
- А не побоишься ли сам выйти? – проскочив между широких спин, звонко, с вызовом спросила Алена.
- Много тебе чести! – фыркнул хан, - не смеши меня, лиса.
- Каковы же бойцы, которыми баба с усами верховодит! – звонко рассмеялась девушка, - Или забыл, как я тебя с коня спустила? Забыл, что ты мне обещал, и мой посул, знать, запамятовал. Теперь я за жизнью твоей пришла…
Сартак взъярился. По лицу его пошли красные пятна,
- Я раз и навсегда заткну твою лживую глотку! – закричал он, выступая вперед, - Иди и возьми!

Золотым полукружьем вспыхнула сабля, встречая атаку Алены. Обухом отшвырнула ее клинок в сторону и устремилась к шее. Вот сейчас зацепит краешком тонкую кожу и брызнут алые капли на серебро ковыля. Расступится мать-земля, укроет от жгучей боли дочь свою непутевую. Но нет. Девушка отскочила назад и тем отыграла у смерти еще одно мгновение.
Сартак и не думал щадить ее. Вслед за первым ударом слал второй, вкладывая в них свою недюжинную силу и ярость. Алена пятилась, едва успевая отбивать поющую сталь. В ее глазах, в самой их глубине, появился страх.
Кисть омертвела, а ведь казалось, вскользь тронула ее ханская сабля. Сартак оскалился по волчьи. Клинок его со всего маха ударил в поставленную Аленой защиту. Продавил ее.
Получив мощный толчок в плечо, девушка пошатнулась. Задыхаясь, поняла - следующий взмах последний. Ужас внезапно сменился покоем. Она уже видела, как летит, рассекая воздух, ее погибель. Медленно. Красиво. Словно во сне. «Ну что же», подумала она, «Суженый сватью заслал… Дождалась, доигралась. На тот свет рука об руку пойдем, а на этом, знать, не судьба». Собрав остаток сил, Алена, ткнула хана под левую руку и, без крика приняв отдарок на грудь, провалилась в черноту.
Увидав, как рухнула под ударом Алена, Сергий зарычал. Шагнул вперед. Борис и Коло сдержали его.
- Успеешь!
Сартак некоторое время стоял молча, опустив голову. Пальцы его прошлись по золотому поясу, по барсам, затеявшим веселую игру. «Эх, лиса, Вечно мне тебя ловить… Догоню ли…» Тяжело вздохнув, как-то удивленно посмотрел он вокруг и опустился на колени. Дорогая кольчуга не уберегла. Закатилась в траву бусина, век ищи, не отыщешь. «И имени никто не вспомнит…»
Ордынцы кинулись к своему вожаку. Прикрыть. Оттащить в сторону. Глядь, а он уж скачет на златогривом коне прямо в небо.
Промедлив мгновение, татары, как один, двинулись к русам. Без криков шли, с одной мыслью – убить.
Названые братья переглянулись. «Сграя?» - полувопросительно произнес Борис.
- Она – ответил Скиф, перехватывая меч в левую руку.
Науку атаковать и вести бой единым кулаком, передал им один старый дружинник, родом с киевщины. «Вы, хлопцы», говорил он, щурясь, «Деретесь каждый за себя. То не дело. Слыхали, как гудошники да гусляры разом вместе грают. Вот так и вои должны. Каждый на своем струменте, но все единую музыку. Чуть кто сбился, себя решил показать – пропала песня, и все пропали. А ежели каждый свое место знает и «за други своя» бьется – не быть врагу живу. То спас! Вот так бывало, дед сказывал, пойдет князь Святослав на ромеев, вернется – а потом в тех краях детей сказками пугают о великанах многоруких да оборотнях…
Слова словами, а на опыте горьком поняли, что прав был дядька. И науку его, кровью оплаченную, заучили накрепко. Не раз она их в пути дальнем выручала. Вот и снова пришел черед ее вспомянуть.

Первый из ордынцев, немного опередив остальных, рубанул саблей Бориса. Тот не стал отбивать удара, а сам ответил – оглушив нападающего и едва не пробив шлем. Клинок татарина, назначенный новгородцу, встретил Сергий и тут же ударил следующего. Даже не подумав о том, что в этот миг Скиф от него смерть отвел. Налетели сартаковы люди не на четырех полоняников, а на осьмирукого злого демона. Совладать с ним им, смертным, не удалось. Все легли, не сумев даже оцарапать его.
Над истоптанной полынью, над уснувшими навек людьми, ярко светило солнце. Воздух пьянил свежестью. Стрекотали беспечные кузнечики. Колесо жизни катилось дальше, не заметив мизерной утраты.

- Добрая у девки броня, - сказал Борис, - Такой бугай и коня развалить мог. А тут разве что нутро отшиб, да какую кость сломал…
- Бывают еще белом на свете чудеса – Коло перехватил волокушу поудобнее.
- И титьки тоже добрые! – встрял Скиф, - только дуре достались. Не для того они ей, чтоб по ним саблей били…
- А для чего ж это они ей, лягушка ты днепровская? – улыбнулся Сергий, - вы там на своей Хортице дивчин разве что во сне видите. А если забредет какая – так вы ее ножом по горлу и в омут. Бывал я у вас, знаю.
- Эх! Брат! – Скиф посмотрел на Алену, - то ж звычай! А титьки, они…
- Ты мои титьки не трогай, - раздался слабый голос, - чуприну выдеру, луковица!
Алена, пробыв в беспамятстве день, пришла в себя. С удивлением поглядела на тяжелый серебряный медальон на своей груди. Расходилось от него по всему телу приятное, успокаивающее тепло. Почуяла «Жить буду».
- Это тебе, девица, от хана Сартака последний поклон, - лицо Коло осветила улыбка. Теперь у тебя с нами одна доля.

Коней воровать не стали. Не сподручно с раненным от преследователей по степи галопом скакать. Решили, не теряя времени, берегом реки уходить. Сперва стереглись бродников, но те малый отряд не тронули.
Как убедились, что никто за ними не увязался, нашли заросший большак и двинулись по нему на восход. Путь их лежал на Рыжие горы. Молва ходила, что один из знаков там берегут.
Долго ли, коротко ль шли, да минуло не меньше седмицы. Стали они примечать, что места обжитые начались. То на вырубку набредут, то след тележный в пыли проляжет.
- Знать, где-то деревенька неподалеку, - проговорил Скиф, - а там наверняка хмельное водится и девки...
- Все б тебе бражничать, - пробурчал Борис. Третьего дня как натер он сапогом ногу. От того все чаще хромал и искал повод с кем-нибудь полаяться. Браты только посмеивались. Мол, крепись, скоро Алена встанет, тебя на себе понесет.
Дело двигалось к вечеру. От сосен длинные тени пролегли. Из низин сырой прохладой потянуло.
- Давайте уж на ночлег устраиваться, - Борис остановился и хмуро поглядел вокруг, - Вон, от тропы отойдем маленько, да и станем.
Никто не возражал. За долгий, жаркий день все умаялись. Не торопясь расположились. Разбрелись в поисках хвороста. Сергий взялся за кострище. Едва задымилась сухая трава, как со стороны дороги послышался какой-то шум. Пскович поднялся и резко свистнул. Заслышав условный сигнал, побратимы сбежались на стан и быстро разобрали оружие. Даже Алена, приподнявшись со своей волокуши, потянулась к ханской, с боя взятой, сабле.
- Кого там черт несет на ночь глядя! – закричал Борис, - выходи, а не то стрелами встретим.
- Не убивайте, добрые люди! – прозвучал в ответ испуганный голос, - Я не со злом к вам! С просьбой великой!
- А ну! Покажись, кто б ты ни был! – Коло чуть ослабил натяжение тетивы.
Из-за кустов, комкая шапку в руках, вышел сутулый мужик в сером, потрепанном зипуне. По морщинистому лбу его стекали бисеринки пота. Маленькие глаза бегали по сторонам. Кланяясь, как заведенный он приблизился к воинам.
- Здравия вам, богатыри! - проговорил он более уверенно, увидав, как уходят в ножны тяжелые клинки, - Дозвольте слово молвить…
- Ну, так и быть, молви, - Скиф уселся на землю, заложив ногу за ногу. Остальные тоже присели.
Мужичек, тяжко вздохнул, перекрестился и, приняв протянутую краюху, начал:
- Звать меня Трофимом, а по батюшке Чуриловичем. Вот какая у нас напасть приключилась, добрые люди. Село наше с давних лет на этой земле стоит, а такой беды лютой до се не бывало. Прибился к нам как-то по зимнему времени странник. Прохором назвался. Сказал, что долго счастья по свету искал, да не нашел. Попросился рядом осесть. Ну а мы то что, вольному воля. Лишние руки ни в работе, ни в беде не помешают. Помогли ему. Построили избушку на отшибе, за озером. Стали жить как прежде и все ладно было, да как-то стали замечать – то у кого скотина падет, то пожар ни с того, ни с сего начнется. А то и вовсе страх – ночами по улице взялся шастать волчище. Огромный, серый. Подбежит к какому ни то крыльцу – завоет, а на утро глядь – в доме хворь али еще кака пакость. Хотели убить его, да какой там. Ни стрелы, ни рогатины не берут. А зверина в отместку, вломился к соседу моему, и дитя утащил. Снарядились в погоню. След по песку четкий шел, по-над озером, как раз к прохоровому жилью. Вот тогда-то мы и поняли, кого к нам метель занесла. На утро всем миром поднялись, скрутили колдуна, да палками его прибили до смерти. Взялись избу вместе с ним палить – не берет огонь! В озере тело топили – не тонет. Хотели голову отрубить – все топоры изломали. Наконец – в землю зарыли да камнями завалили сверху. Порадовались. Отметили это дело. А как полночь минула, он и пришел, в крайний дом ввалившись, всех передушил без жалости. К себе в избу вернулся. На лавку лег. Так с того времени и пошло, каждое утро по селу плач. Один уйти надумал, подводу нагрузил, а на следующий день его лошадь в возке мертвым притащила. Ясно нам стало – всех упырь перетягает. Сложились. За святым человеком послали. Тот пришел, почитал, ладаном подымил, а как начал колдун подыматься, такого стрекоча задал, ажно пятки дымились. От всего села четыре двора осталось и, чую, за мной он сегодня придет. А у меня жена, детишки…, - мужик заплакал, - не погубите, молодцы! Выручите! А я вам последнее отдам, не пожалею!
- Ну что, браты, Сергий поднялся, - думаю, надобно помочь християнской душе.
- Поможем, чем сможем, - сказал Скиф, - только прежде пусть скажет, откуда он про нас проведал? Кто его на стан вывел?
Мужик, поглядев на заходящее солнце, затараторил – да то моему меньшому какой-то дядька черный привиделся, сказывал, что спасение по ентой дорожке придет. Ну да у меня более надежд не осталось. Вот и побежал, да на вас наскочил.
Услыхав про «черного дядьку», Сергий спросил,
- А не было ль у того дядьки наузы через лоб?
Мужичек удивленно посмотрел на него
- Точно, сын так сказывал… А ты откель про то узнал?
Сергий промолчал, гадая к худу или к добру явился его знакомец.

В лагере оставили Алену, под присмотром Коло. Молодой парень с недавнего времени стал относиться к ней как-то особенно бережно. Кормил с ложечки, обихаживал. Сам брался тащить тяжелую волокушу. Она лишь улыбалась ему сквозь слезы, да в небо посматривала.
- Больно? – Коло закатил в костер полено.
- Больно, очень больно, - ответила Алена, - Росла я сорной травой, счастья не видела. А как разглядела, так уж и взять не откуда. Своими руками жизнь свою сгубила. От того и сохну. Тоска смертная давит.
- Мы товар в город везли. Отец. Мать. Братья мои. Мне тогда лет шесть было, - вечный молчун Коло отвернулся в сторону темного леса, - Хотели меня у дядьев оставить, да я заупрямился. Помню – небо такое синее-синее, солнце в пол неба, а мы едем незнамо куда. Едем. Дорога петляет, петляет. Все дальше. Дальше. От родных людей тепло идет. И так хорошо мне. Точно в сказке. Вот оно - счастье…
- А потом…
- А потом оно кончилось. Татары налетели. Мамку арканом зацепили. Братьев копьями. Отца в десять сабель рубили. Смеялись. Для них потеха. А я стою в телеге и плачу. Из лука детского в них стреляю. И не вижу ни неба синего, ни солнца, ничего. Только рожи их.
Продали они меня грекам. Так и рос рабом на цепи. Греки на мне своих детей воинскому делу учили. Били. Секли. Кости ломали. Да мне тогда все равно было. Без души жил. Когда души нет – боли не чувствуешь…
Алена потупилась,
- Не говори больше. Не надо.
Пальцы Коло, сжатые в кулаки, побелели.
- Да нет. Ты дослушай. Я при братах рта не открою.
- Как окреп – бежать пытался. Поймали. На цепь посадили. За старое принялись. Только мне жизнь опротивела. Сломал ошейник и волчат их всех, вместе с надсмотрщиком перебил. Деревянным мечом. Хозяин в крик. Стража прибежала. На копья меня. Да я сам на них прыгнул. Не убили. К столбу привязали. Хотели шкуру с живого спустить. Тут и их счастье кончилось. Навалилась на греков днепровская вольница с Протовчи. Ограбили городок и спалили. Меня и прочих рабов освободили. Кто уйти хотел – отпустили, остальных с собой взяли. Там я со Скифом встретился. С той поры вместе с ним воюем. Так-то вот, Алена. А суженый твой – врагом был. Чьих-то матерей арканом таскал, чьих-то братьев копьями пробивал, чьих-то отцов саблей рубил, да и тебя не пожалел бы. Время сейчас такое. Война. Не печалься. Учись злиться. Злоба, она душу больную лечит.
- Не на кого злиться, - тихонько проговорила Алена, пряча глаза, - Былого не воротишь. Содеянного не исправишь. А сказать я ему не успела. Сын у него будет.

Темнело быстро. На небе появились первые звезды. Воины, звеня кольчугами и сверкая взятыми с боя бронями, едва поспевали за провожатым. Тот летел, как на крыльях да все поторапливал. «Быстрее, мол, не поспеем»
Но вот под ногами захрустел чистый песок. Сквозь поросль проглянуло озеро.
- Почти пришли! Мужик побежал вдоль берега к невысокой, одиноко стоящей избушке без окон. Остановился рядом с дверью, кулаки сжал.
- Дайте хоть какое оружие! С вами останусь! С супостатом переведаюсь!
Борис, осторожно открывая дверь, сунул ему чекан.
Скиф, заглядывая через спину побратима, шептал, - слышь, что скажу, надо его к лавке прикрутить, только так его до утра сдержать можно, а там…
- Ты откуда знаешь, - Сергий вытащил из-под рубахи крест и положил поверх доспеха.
- Так у нас характерников ховают, - ответил Скиф, - це звычай…
Изнутри послышался тяжелый вздох и хрип.
- Опоздали! – выкрикнул Борис, перелетая через порог, - Закрывай дорогу!
Тяжелую дубовую дверь подперли поленом. Налегли дружно.
За ней кто-то шаркал ногами, бормотал. А потом ударил с такой силой, что, казалось, сейчас дом по бревнышку рассыплется. Воины едва удержались на ногах.
- Вот постучался, так постучался, - сказал Сергий, - если вырвется, нам несдобровать.
- Не..
Договорить Скиф не смог. От очередного толчка перехватило дыхание. Дверь подалась, слетев с петель.
- Держи! – заорал Борис, - Не пускай!
Еще миг, и все трое лежали на земле. На ногах остался только Трофим, сноровисто отпрянувший к стене.
В темном проеме что-то показалось. Шаркающей походкой из избы вышел мертвый колдун в изодранной грязной одеже. Свет луны и звезд, отраженный водами озера немного разгонял темноту, позволяя отчетливо видеть его. Потоптавшись на месте, он двинулся на незваных гостей, широко расставив руки.
- Рубай! – Сергий выхватил меч,
Браты вскочили и окружили упыря. Сверкнули клинки и, ни один не достиг цели. Пролетели мимо.
- Сюда! Скорее! Вон он! Он вам глаза отвел! – закричал мужик отчаянно, кинувшись на идущего в сторону деревни мертвеца. Догнал и, что было сил, ударил топором в спину. Доброе лезвие слоеной стали отскочило от нее точно от камня. Но, на мгновение остановило. Колдун обернулся. Медведем зарычал и снес остолбеневшего Трофима с ног широкой затрещиной. Тот откатился в кусты и затих. Все также, без спешки, покойник продолжил свой путь.
Первым его настиг Сергий и прыгнул на шею, пытаясь повалить. Скиф и Борис вцепились в руки упыря, но он лишь плечами повел, и все трое разлетелись в стороны, гремя железом.
- Что делать будем?! – Борис, потирая локоть, поднялся.
Сергий, не глядя на него, кинулся за удаляющимся врагом. Чертыхаясь, Скиф последовал за ним, выдохнув на бегу – Заголя сраку бегать!

- Прочь! – Сергий забежал вперед и остановился, сжав в кулаке крестик.
- Изыди, презренный бес! Христос идет за тобой! – выкрикнул он в мертвецкую харю.
Колдун, прохрипев что-то, пятерней сгреб его за плечо и отшвырнул прочь, как котенка.
В это время двое воинов дружно ударили упыря под колени. Тот пошатнулся. Скиф, не теряя мгновений, накинул ему на шею петлю. Подбежав к ближайшей сосне, захлестнул веревкой ствол. Уперся ногами и потянул. Борис, увернувшись от удара, поспешил ему на подмогу. Сергий тоже не медлил.
Втроем они с трудом, но все же удержали нежить. Веревка, натянутая точно тетива, внезапно ослабла. Колдун, видно, решил отложить свою месть селянам и разделаться для начала с досадной помехой.
Как оказалось, передвигаться он может очень быстро. Миг назад он топтался на месте и, вдруг, оказался рядом с Борисом. Обхватил его и принялся давить.
Новгородец дернулся, завыл от злости и боли. Сотоварищи изо всех сил
старались ослабить «мертвую» хватку, но тщетно. Крепко держали объятия Нави.
- Эй там! – прокричал кто-то зычным голосом, - Держитесь дядьки! Я иду! Громкое эхо заплутало меж высоких деревьев.
 Послышался топот. Сергий краем глаза увидел, как к ним быстрым шагом приближается необъятных размеров детина. Отшвырнув прочь тяжелую палицу, он оттеснил походников. Схватив упыря под локти, поднатужился, и медленно начал разводить их в стороны,
- Отда-а-а-а-й! – на висках незнакомца вспухли жилы, - М-о-о-еее!
Колдун зарычал в ответ. Выпустил жертву.
Борис мешком повалился на землю. Сергий и Скиф подхватили его и отволокли в сторону.
Упырь, не сумев совладать с богатырем, топнул ногой и обратился змеем.
Тот не испугался, рук не разжал, - Не-е-е-т! Ты меня не обманешь! Я тебя ви-и-и-жу!
Змея, зашипев, превратилась в горящую ветку.
- Прятки я люблююю! – засмеялся боец, - давай еще! Как с тобой весело!
Приняв человеческое обличье, покойник дернулся и сумел вывернуться из захвата. Размашисто ударил соперника в ухо.
Богатырь качнулся, но устоял. Тряхнул головой. На простоватом лице выступила обида,
- Ах, ты драться! Не хочешь играть по-хорошему! Получай! – выдохнул он, и двинул пудовым кулаком колдуна в грудь. Добавил еще и сбил с ног. Влез на упавшего и принялся молотить его, читая нараспев басом «…и избавь нас от лукавого, ибо есть твоя сила и слава во веки веков…»
Борис был без сознания. Дышал тяжело, с придыхом.
- Если бы не дощатый панцырь, раздавил бы вражина, - проговорил Сергий, искоса наблюдая за схваткой.
- Ты гляди, у парня уж и борода наклюнулась, а он, кажись, дите, - Скиф с удивлением смотрел на их неведомого спасителя, - а силища какая!
- Хлопчик! – окликнул он богатыря, - До зари этого нечистого удержишь?
- Если попросишь, дядька, то и удержу. Мне не в тягость..., - отвечал тот, навалившись на выкручивающегося упыря, - а у вас поесть найдется? Седмицу уж ничего, кроме грибков да листиков не ел.
- Сыщем! Ты только не отпускай его! – крикнул Сергий, оглядываясь, - Тут у нас где-то Трофим Чурилыч почивает. Он тебе по гроб жизни обязан. Накормит и напоит. Уж не сомневайся. Как звать то тебя?
Богатырь, не переставая охаживать колдуна кулачищами, ответил,
- Никитой! А еще дурачком блаженным дразнят.

Далеко на востоке ночь подернулась розовой дымкой. Едва первый петух пропел, как колдун, ни на миг не прекращавший борьбу, затих и обмяк.
- Дядьки! Да он же мертвый! – выкрикнул Никита. Резво вскочив, отбежал в сторону, - Я что, убил его, да? Грех-то какой! Гореть мне, как проклинаемому Каину в Геене Огненной!
- Нет, хлопчик, не ты его убил, а солнышко тресветлое, - Скиф подошел ближе и пнул ногой труп, - У-у-у! Вражина! Отбегался!
- Яму копать надоть… А я шо-то умаялся, и рука болит… Эй ты! Ерой полунощный, как там тебя… Чурилыч… - он обратился к мужичку, - пойди да сыщи осинку, сруби у ней ветку попрямее и мне снеси. Пока мы тут с Никитой работать будем.
- Все по слову твоему сделаю, благодетель мой, - ответил мужик. Поклонился и бегом побежал исполнять поручение.
Дело спорилось, особенно с таким помощником как Никита. Скиф даже руководить не успевал. То и дело хоронился от летящих в стороны комьев глины. Бегал вокруг, да покрикивал «Глубже рой! Глубже!». Дождавшись, когда богатырь по грудь скроется в яме, он, картинно отерев лоб, вздохнул «Ну, будя!»
В обширной могиле уместился бы и тур.
- Ну… Перестарались маленько…- , дернул плечами Скиф, - бывает. Давай скорее заканчивать, а то до заката так и проторчим.
- Скидывай погань! - хрипло каркнул новгородец, все еще нетвердо стоящий на ногах.
Брезгливо морщась, Сергий свалил покойника в яму. Поспешно вытер руки о траву.
Скиф, подхватив кол, добытый Трофим, крехтя слез вниз,
- Отвернись, хлопчик, - сказал он Никите, - не нужно на это смотреть.
Великан послушно зажмурился и закрыл глаза ладонями.
Ветка осины с хрустом вошла в грудь упыря. Скиф застыл, подняв глаза к солнцу. Губы его тихо шевелились. Отчитав положенное, он резво выскочил из могилы. Поглядев сверху вниз, смачно плюнул на то, что осталось от ночного убийцы.
- Все! Ховайте. Не забалует теперь.

 После жарких объятий бани, в доме Трофима за столом собрался весь отряд. Места едва хватило. Один Никита занимал чуть не четверть избы. Вооружившись ложкой и присев на пол в углу, он мигом опустошил горшок с кашей. Потупившись, виновато протянул его хозяйке.
- Мне бы еще, матушка…
Бойкая, сухопарая женщина, приняв пустую посудину, только улыбнулась. Погладила богатыря по русым вихрам,
- И откуда же ты взялся такой, дитятко. Чей ты?
- Я Батянькин! Мой батянька в церкви служит. В слободе. Я там жил. Знаешь, как там хорошо! Я играл с друзьями. В пряталки, а еще в бабки. Рыбу удил… Однажды вооот такую вытащил! – великан раскинул руки в стороны, показав самое меньшее столетнего сома, - а потом батянька меня наказал. В сарай запер.
- Это за что же? – Сергий, сытый и довольный, отодвинул от себя миску.
Никита вздохнул, погрустнел.
- Я грешник… Меня один мальчишка обидел. Дурачком обозвал. Батянька учил не слушать глупости и всех любить. И я отвернулся. Хотел уйти. А он… Он в меня камнем бросил! Словно сам без греха. Больно пребольно. Ну, я и осерчал. Батяньку ослушался. Толкнул его легонько. Чуть-чуть. Я же не хотел ему плохо делать! А он упал и не смог подняться. Умер…, Согрешил я! - богатырь всхлипнул, - меня побить хотели, в цепи заковать, но батянька не дал. Бранил меня. Пальцем грозил. Молиться да поститься день и ночь наказывал. Сказал, что больше со двора не выпустит.
- Так ты что же, малый, убежал что ли? – Трофимова жена вытерла ему рушником слезы
- Не. Я спал. А потом пришла бабушка. Я ее не видел раньше, но сразу понял, что это она. Она добрая и светлая. Сказала, что хорошие люди в беду попали. Что надо им помочь и тем грех свой искупить. Открыла замок. Со двора вывела и дорогу указала. Я и побежал быстро-быстро. И успел! Хорошо, что дядька злой помер. Мне его не жалко. Он всем делал плохо. Боженька его отругает, может даже на горох поставит! А бабушку мою Марьей зовут…
Услыхав это имя, Сергий невольно вздрогнул. Нащупал в кошеле медную монету. Про обещание свое вспомнил.
Видно Бог следил за его мыслью.
В избу, запыхавшись, вбежал мальчонка лет шести.
- Тятя, тятя! Там сирота пришел. Еды просит.
- Вот, отдай ему лепешки – опередив мужа, сказала женщина и быстро собрала в узел печево.
Малец засмущался,
- Не пойду… Боюсь. Вдруг он тоже колдун…
- А можно мне его накормить?! – Никита поднялся на ноги, - Сделай милость, матушка! Дозволь… В Писании сказано – дай поесть голодному…
Хозяйка кивнула,
- Что же, будь ласков, снеси ему передачу. Пусть божий человек с миром идет.
Сергий тоже встал, поспешно поклонился Трофиму и его жене, поблагодарил и вместе с Никитой вышел во двор.

У калитки сидел на корточках старик в пропыленной одежде. Знать не одну сотню верст его босые ноги помнили.
Приняв подношения, он осклабился.
- Спасибо тебе, добрый молодец, монетка эта иного клада стоит! – поклонился он Сергию.
- А ты, малец, принимай подарочек, - сирота снял с шеи оберег в потертом кожаном мешочке, - Мне он без надобности, помирать пора, а тебе – в самый раз придется! Подрастай скорее, волот…
Сказал так, перекинул через плечо обтрепанную матерчатую суму и поковылял прочь не оглядываясь.
Сергий провожал странника взглядом, покуда тот не скрылся за поворотом дороги. Когда обернулся, сердце забилось сильнее. Словно наяву прозвучали вещие слова «…Как последнюю отдашь, так и вернусь я в свой род… А ты, найдешь, что искал…»
- Дядька! Смотри, что мне сирота дал! Собачку!
На ладони Никиты, покинув свой чехол, лежал знак-ключ. Семаргл, оскалив пасть и повернув голову направо, стерег меж лапами круг-яйцо.

Возвращался в избу Сергий словно на крыльях. «Ключей уже шесть! Остался седьмой! Последний! Еще совсем немного, и оживет, поднимется Русь! Растопчет жадного змея. За горе свое сторицей воздаст!»
- Братцы! – крикнул он, влетая в комнату, и, разом растеряв все слова, указал на Никиту.
- Чего там еще… - Борис, сопротивляясь дремоте, подслеповато прищурился. Когда понял что к чему, рассмеялся и хлопнул себя по коленям.
- Род велик! Слава ему! – Скиф пустился в пляс. На лету чмокнул Алену в щеку, за что заработал тумака, но ничуть не расстроился.
Хотя долгая ночь и пережитый страх вымотали людей донельзя, всех объединила общая радость. Пир разгорелся с новой силой. Пошла по кругу припасенная бражка. Только Никита, наигравшись с дареным оберегом, тихо сидел в углу. Шептал «Прощай, батянька! Прости. С тобой хорошо жилось, но я с дядьками останусь. Помогать им буду. Беречь. А злых бить буду, хоть и грех это… Так надо.»

На утро, освежившись холодной озерной водой, походники порешили уходить. Красивым восходом, наполнившим бор рыжим, лучистым светом, не любовались. Торопились, чая делу своему венец.
Селяне, провожали их, как князей. Собрали по дворам, что было, и с поклоном поднесли спасителям – мол, не откажите, добрые люди. Не отказали, но взяли лишь еду на первое время. И без того поклажа тяготила. Легко мерить шагами бездорожье, когда весь скарб в суме при поясе. А с броней да шлемом за плечами, поди, попробуй. Их бы на телеге возить, да где ж для нее коней сыщешь.
Прощаясь, Трофим спросил,
- А куда ж пойдете?
- На Рыжие горы, - Сергий слегка подпрыгнул, утрясая вещи в заплечном мешке, - к тамошнему хану в гости.
Мужик наморщил лоб, вспоминая что-то
- Так там же живой души не осталось…
Воины окружили Трофима
- Ты с чего это взял? – нахмурился Борис.
- Уж год тому шли оттуда нерусские люди. Бабы с детишками малыми, да деды древние. У нас останавливались на ночь. Рассказывали, что налетел на Сары тау, это, вроде, Рыжие горы по-ихнему, какой-то Данила – ушкуйник с сотоварищами. Все зимники окрест пограбил и пожог, всех, кто выше колеса тележного, в Итиль реке утопил… Так что, знать, хана вашего, давно рыбы съели. Теперь за ним, разве что, к водяному спускаться…
Притихли браты. Задумались.
- Надо будет, и у водяного, и у прочих бесов душу вытрясем, - Скиф закусил губу, - не журысь, хлопцы. Станем того Данилу искать.
- Да где ж его сыщешь, окаянного? Может, все ж, до тех гор прогуляться, – произнесла Алена.
Коло, прихлопнув комара на щеке, проговорил,
- Слыхал я от бывалых людей, что на Итиль с артелями ушкуйными хаживали, стоит на Оке вольный Анфалов городок. Если где про того Данилу знают, то только там.
Борис поглядел на солнце, - Ну, так тому и быть. Значит туда и направимся. Прощевай, хозяин! Спаси Бог за постой!

Понеслись прочь дни и ночи. Остались позади глухие, непролазные чащи и смеющиеся, празднично-белоснежные березняки, молчаливые, пронзительно-синие озера и звонкие ручейки и речушки. А еще - заглохшие тракты, брошенные поля, да успевшие зарасти бурьяном пожарища. Полынно-горькое русское порубежье.
Борису все пути ведомы были. Не раз и не два он с торговыми людьми по дальним краям хаживал. Жизни их берег, да книжной премудрости набирался. Знал он, как по звездам идти, где какие люди живут и каким обычаем. Так и вел дружину с самого первого дня. Ни разу не подводила наука, ни в касожских степях, ни в псковских болотах. Не бывало такого, чтобы заблукал он, потерял одному ему открытые признаки и приметы. До сего дня не бывало.
- Точно вам говорю! Вот об ентот пень я третий раз спотыкаюсь. Кругами ведь ходим! - Скиф, ругнувшись, опустил на землю поклажу.
Вокруг чернел мертвый лес. Видно, уснули деревья в зиму, а по весне так и не сумели проснуться. Подперли небо тонкими костями ветвей.
- Ну и местечко…- проговорил Сергий оглядываясь.
Ему все время казалось, что кто-то смотрит в спину. Точно целится. Вот-вот звякнет тетива, спуская с цепи оперенную погибель. Уж несколько раз он готов был прянуть в сторону, но в самый последний миг ощущение опасности внезапно таяло.
Алена, оправившаяся от болезни, но все еще слабая, со вздохом присела на выворотень,
- Тяжело-то тут как! Ноги едва переставляю. Семь потов уж сошло в этой духотище. Завел ты нас, чудо новгородское. Как еще выбираться будем. Полдня уже нас за собой таскаешь и все без толку. Сил моих нет! Зачем я только с вами пошла. Плясала бы сейчас на русалиях, пирожки бы сладкие ела.
- Вам, бабам, только причитать, - Борис огрызнулся и потянул носом воздух, - Мне прогуляться надо. Одному. Если к вечеру не вернусь, ищите по зарубкам.
Борис сразу, едва начали петлять, путаясь стежки, смекнул - дело нечисто. И раньше приходилось бывать ему в заповедных местах. Было что вспомнить, только хорошего в памяти не много задержалось. Войти в них просто, а вот выйти – дорого стоит. Иной раз великую цену платить приходилось. Люди с жизнью расставались, своих товарищей выручая. Потому он и пошел сам.
«Я привел, мне и ответ держать», так думал новгородец, удаляясь все дальше и дальше от стана. Ему казалось, что он нырнул в глубокий омут и все глубже и глубже погружается в пучину. Ветер молчал. Ни звериного рыка, ни птичьего крика. Ковер из мха и осыпавшихся еловых игл гасил звук шагов. Давящую тишину нарушали только звонкие удары топора о задубевшую древесную кожу. Борис не забывал ставить метки, но не слишком на них надеялся. Когда отказывает многажды проверенное чутье, веры нет ничему.
Тропка вывела его на неширокую просеку. Одним концом упиралась она в непролазный бурелом, другим на север уводила. Новгородец хмыкнул. «Даже дорогу указываешь… Ну что же, давай знакомиться…». Вывернув кафтан наизнанку, он снова надел его. Не забыл и сапоги местами поменять.
- Я не сам с собой, а Перун со мной, - прохрипел он охрипшим горлом, и сделал первый шаг по свободному от завалов пути. Где-то далеко за окоемом едва слышно пророкотал гром, да чуть нагрелся укрытый от досужих глаз оберег-секира. Борис помнил отцовские заветы. Знал. Суровы и далеки полузабытые Сварожичи, но о родстве своем они, в отличие от людского племени, и посейчас помнят. Позови – и помогут в трудный час непутевому своему родовичу. Но, никогда не придут они к тому, кто дедов-прадедов своих поганой метлой за порог выгнал, благости заморской преисполнившись.
Времени не много прошло, когда впереди перекресток показался. Старый, давно не езженный шлях пересекал прогал с запада на восток. Борис остановился на распутье. «Вот тут и подождем», подумал он, приглядывая место для костра. За сухими сучьями далеко ходить не пришлось. Скоро на обочине заплясало яркое пламя. Новгородец присел рядом, задумался. О доме, о жене, о долгом их походе, которому, по всему видать, скоро конец, о том, как вернуться они с победой. Вспомянул о хорошем, и полегчало на душе. Затянуло в спокойную дрему.
Очнулся. Глядь – а напротив мужик сидит. Роста невысокого, на голове копна темных, с проседью волос. Лицо бледное, с резко очерченными скулами, точно после тяжелой болезни. Жили на нем только большие, карие глаза.
Борис, признав лесного хозяина, протянул ему хлеб. Тот принял подношение. Покивал косматой головой. Вздохнул тяжело и поднялся, чтобы уйти.
- Погоди! – окликнул его новгородец
Леший остановился и обернулся. Во взгляде его мелькнул гнев
- Зачем, - проскрипел он усталым голосом, - Чего тебе?
- Отпусти ты нас, не кружи, не води, дай своей дорогой пройти…
- Так я тебя и не держу. Дюже заступник у тебя сердитый. Ступай себе, - ответил он Борису.
Тот встал на ноги и поклонился.
- Спасибо на том. А как же мои побратимы?
- Их не отпущу…, - лешак развел руками, - Видишь, лес умирает, а с ним и я, и все кто в нем. И те, кого ты за собой притащил, тоже тут смерть примут.
- Без них не уйду! – твердо сказал новгородец.
- Оставайся и ты. Все не так скучно будет… Лесной хозяин провел широкой ладонью по коре засохшей сосны. Но пропадать, почему-то, не спешил.
Сжав кулаки, Борис выдохнул,
- Не морочь! Назови цену. Сполна уплачу.
- Твоя воля, внук Дажьбожий. Вот мой урок. Пойдешь прямо, через две версты речка будет. На ней брод. По ту сторону брода баба вредная засела. Ежели сведешь ее отсюда, - отпущу твоих. Да еще и короткий путь укажу, куда пожелаешь. По рукам?
- По рукам! – шапка Бориса ударила в дорожную пыль.
Леший тут же исчез, лишь эхо понесло меж стволов тяжкий то ли стон, то ли скрип.

Даже если бы захотел Борис, и то не заплутал бы. Да и как такое возможно, если сам хозяин леса ведет. Часа не прошло, - к оговоренному месту вышел.
Неширокая река даже в свете дня отливала черно-коричневым. Не иначе, брала свое начало в гиблом торфяном болоте. Много таких речушек текло сквозь леса его далекого края. Вроде бы свое, да не очень.
Чем ближе подходил новгородец к струящейся воде, тем острее становилось предчувствие опасности. Беды, которой избежать нельзя.
Ступив на пологий берег, покрытый соломенными прядями жухлой травы, Борис осмотрелся. Ничего живого. Кружился, попав в водоворот, одинокий сухой листок.
- Эй! Молодец! Не меня ищешь?
Негромкий окрик застал его врасплох. Отозвался нервной дрожью. В заповедных местах удивляться нельзя ничему, и новгородец не удивился, увидав на противоположной стороне реки сущее непотребство – простоволосую, не подпоясанную девку в белой, до пят рубахе. Она призывно помахала ему бурым платком, словно старому знакомому.
Борис, сжав зубы, кивнул.
В ответ прозвучал звонкий смех.
- Коли так – помоги мне через речку перебраться. Сама не могу. Видишь, ножку подвернула, - она кокетливо приподняла край рубахи, открыв мраморно-белую голень.
Новгородец, сняв сапоги и подобрав порты, ступил в холодную воду. Едва не по колено утонул в бурой жиже. Пока шел, мыслил, как из западни выбираться. Помнился ему сказ, про то, как один охотник моровую деву на себе носил и чем этот путь окончился. Борис храбрился, но к горлу то и дело подкатывал ледяной комок. «Вот почему лес погиб», размышлял он, через силу переставляя непослушные ноги, «Лешак мне ее увести наказал. Чает себе избавления и новой жизни, а мне… за то платить… Хитро. Вот тебе и цена великая. Ну, ничего… может и вывернемся. А нет, так за братов жизни не жалко»
- Да ты, никак, признал меня, молодец! – рассмеялась девка, - И назад не отступил. Да ты храбрец…
- А чего отступать? Я тебе нужен и меня ты не тронешь. Не радуйся, лихоманка. И на тебя управа найдется, - Борис вышел на сухое и присел, - Садись на плечи! Путь у нас дальний лежит.

Сергий не находил себе места. На душе было неспокойно. То и дело отходил он от дневки, вслушивался в тишь гиблого леса. Не послышатся ли шаги, не прозвучит ли тревожный свист. Солнце клонилось к закату, а Борис все не возвращался.
- Эй! Псковской пенек! Чего застыл, мохом порастешь! – окликнул его Скиф, - Или надеешься тут тайные репища нюхом сыскать? Иди лучше к нам в круг. Разговор антиресный.
Еще раз оглядевшись, Сергий подошел к огню,
- Что, опять, небось, про чужих жинок треплетесь, пустомели.
- Навроде того, - буркнул Скиф, - Вот, сколько с тобой идем, а так и не было случая спросить, за ради какого биса ты с любимой печи слез?
Задумался Сергий. Посмотрел в костер,
- Да было дело… Случилось мне на торжище зайти. А шумно там. Галдеж стоит. Вдруг, смотрю, два каких-то чужинца нищего за руки схватили и волокут куда-то. Заступил я им дорогу. Спрашиваю, за что, мол, деда неволите. А они, веришь, и по-русски говорить не умеют. Лопочут по-своему и грозно так наступают. Один даже палкой замахнулся. Ну и не сдержался я. Закипело внутри. Думаю, это что же за такое. На родной земле всяка шваль на тебя руку поднимает. В общем, приложил я его. От души. Ну и второго тоже. Чтоб не повадно было на служивого нападать. И что ты думаешь? Дня не прошло, как за мной мои же сотоварищи явились. Пойдем, говорят, на суд княжий. А мне-то что, я правду за собой знаю. Поднялся с лавки и пошел. Прихожу. Кланяюсь. На князя гляжу - хмурый сидит. Исподлобья меня очами жгет. И что же, говорит, ты, щучий сын, за разбой учинил? Плохо, что ли, кормлю тебя? Почто на торгу стражей купца тмотараканского избил и обобрал? Чего не поделили? Я ему и отвечаю, навет, мол, оболгали меня. Бить – бил, но чужого не брал. А он как вскочит, как заорет, - Лжешь, щучий сын! В том свидетели есть! И указывает в угол. Там тот нищеброд стоит. Спрашиваю деда, что же ты, старинушка, меня оговариваешь. Седин постыдись. А он только глаза отводит. Князь же свое гнет. Мол, купец тот много добра граду творит, а я, служилый человек, его, князя, позорю. Наказал мне пойти к купчине и виру заплатить – гривну за то, что слуг покалечил, да сверх того две гривны за обиду. Скривило меня, но княжьему слову перечить не стал. Собрал деньги. На подворье купца того зашел. Двор – коней пасти в самый раз. Забрало высоченное. Хоромы - разве что княжеским уступают. Не дурно, думаю, торговые гости бедуют на чужбине. Мои гривны такому гостюшке, что пыль под сапогом. Окликнул его. Стою, жду. И тут послышался мне плач. Тоненький такой, жалостный. Метнулся я на задки. А там закуток небольшой. В нем яма, прям как та, в которой у Сартака сидели. Рядом сторож дремлет. Вылетел я прямо на него. Он за саблю, а я его о стену. Вниз гляжу - там девчушки. Много, шесть или семь. Годков по десять от роду. Оборванные все. Грязные. Друг к дружке жмутся. Меня увидели и в рев. Ну, я раздумывать не стал, понял, чем купец тмотараканский с князюшкой живут. Выпустил полон, а на подворье всех изрубил, до кого руки дотянулись. Хотел вече созывать, да вовремя про нищеброда с правдой его вспомнил. Понял, чей голове с плеч катиться. От того и ушел в молодечество. Потом с Борисом-новгородцем дорожка свела. С ним походу начало положили.
- Вот и я про то речь веду, - Скиф подкинул в пламя сухую ветку, - Не стало на земле правды. Князья да бояре за мелкую монетку ее иноземцам продали. И ни одного! Ни одного князя нет, чтобы о Руси великой радел! Да и все прочие им под стать. Вроде бы все есть на русской земле, а народа нет! Перед ордынцами и всякой пришлой поганью шелком стелятся, а своих соплеменников норовят прижать посильнее да побольнее. Последнее выдавить. Все мало им. Шкуры свои на волю меняют. Мы и сотоварищи наши за них жизни кладем, а они нас ни в грош не ставят. Мы для них что… голь перекатная, бродяги умалишенные… Вроде, среди своих живем, а словно чужие. Вот, найдем мы ордынскую погибель. Свалим Орду. Мы. Не они. Отомстим. Кровью долги возьмем и в безымянные могилы с чистой душою ляжем. И что, Русь вольной станет? Опять же загадят дело наше. Победу по кусочкам растащат и снова под иноземца пойдут. Руки от таких мыслей опускаются. Жить не хочется!
Над станом повисла тяжелая тишина. Вроде бы и говорить боле не о чем.
- Ну что же вы, дядьки, - произнес Никита, сосредоточенно вырезая что-то из чурбачка, - вы такие взрослые и ничего не понимаете. Мы ведь вместе. И Матушку нашу от врага освободить хотим. Разве этого мало?
Коло рассмеялся,
- А ведь ты прав, Никита. Что бы там князья, бояре да попы не городили, мол, татары – бич божий, и грех с ними биться. Час нынче черный. Пропадает Русь. Это верно! Но ведь не сдается! И не только мы зубы скалим – все порубежье тлеет. Значит есть надежда! Воспрянет Русь. Поднимет меч. Вот тогда и сочтемся. Живота за то не жалко!
- Бисовы дети! - ругнулся, скрывая улыбку, Скиф, - все бы вам за Русь помереть, а я, может, еще пожить хочу.
- Тогда полезай на печку! – хохотнул Сергий, - моя свободной осталась, - це звычай!

- Поздорову вам, путники!
Все, кто у огня сидел вскочили. Запоздало потянулись к оружию. Завертели головами. Вокруг никого. Казалось, говорит сам лес. Да, верно, так оно и было.
- Друг ваш короткую дорожку просил указать к Даниле-ушкуйнику. Так сбудется по слову его. Куда б вы не пошли, завтра к утру у того Данилы в гостях будете…
- Да где ж сам он?! - крикнул Сергий, сердцем чуя недоброе.
- А сам он далеко уже, - от ближайшего дерева отделился мужик в сером зипуне, запахнутом слева направо, - Наказывал у вас прощения просить, и лихом его не поминать. Да еще достойному передать вот это.
Леший протянул оберег Сергию, наклонил косматую голову в поклоне и отступил в вечернюю полутень.

- Да как же так? – воскликнул Коло, - Что он задумал? Куда ушел?!
- Не мог он дело просто так оставить! – сжал кулаки Скиф, - Раз решил уйти, значит была тому причина!
Алена закрыла лицо рукой. По щеке прокатилась маленькая слезка. Всхлипнула,
- А может его и в живых нет уже… Лешак соврет, недорого возьмет…
- Жив он, - уверенно сказал Сергий, - хоть и, думаю, в беду попал. Новгородцы подмоги не просят. И этот гордый. Сам будет выбираться. А коли так, мы про него еще услышим. И, даст Бог, свидимся, не на этом свете, так на том.
Собирались молча. Братов терять нелегко. Особенно когда победа так близко. Кажется, вот, еще пол шага осталось. Рвешься изо всех сил вперед. Оглянешься на товарища, а его уже нет. И остается только гадать, кому из вас повезло. Победителю с вечным чувством вины, или тому, которому мига не хватило.
Хруст сухостоя под ногами усиливал мрачные чувства. Отряд двигался по ночному лесу куда ноги понесут. Шли след в след, стараясь не потерять друг друга в темноте. Береглись зря. Никто ни разу не споткнулся. Будто не по чаще дорога вела, а по нахоженному большаку. Скиф пробовал запеть, но песня взлетать не спешила. На середине куплета тяжелые крылья складывала. Да и звук, эхом подхваченный, выходил какой-то корявый. Резал слух.
- Эдак мы до утра совсем закиснем, - пропыхтел запевала обиженно, - вы чего не поддерживаете?
- Не поется что-то, - ответил Сергий, поглядывая на восход, - да, в общем, до утра не так долго осталось. Скоро засереет.
- Слушайте! – Никита резко остановился. Коло, шедший позади, с хода влетел в его спину,
- Ну, чего встал?! – воскликнул он,
Никита поднял вверх палец,
- Филин ухнул.
- Эка диковина, - раздраженно проговорил Скиф, - что, раньше филина не слыхал, что ли? Небось, порты намочил с испугу.
- В мертвом лесу филины не живут, - надулся богатырь, - неужели не понятно?
- Скиф хлопнул себя по лбу, - Черт! Выходит, кончилось гиблое место. Ну, слава Роду! Сухими из воды выбрались!
- Выбрались, да не все, - мрачно заметил Сергий, - Борис-новгородец за то сполна заплатил.

Порыжели серые стволы сосен. Новорожденное солнце проклюнулось сквозь темные тучи у горизонта. Разошелся от прорехи мягкий свет. Затеяли ссору разбуженные им птицы.
 Перелесок окончился тонущем в тумане берегом. Над водой висела молочно-белая, тягучая пелена, сменявшая кое-где кисейно-тонкой дымкой. Выйдя на утренний прокорм, сыгрывала рыба. Легкие волны, огладив берег, оставляли на нем зеленоватый налет цветущих водорослей.
- Это где же мы? – оглядывая окрестность, произнес Коло.
- А леший его знает, - ответил Скиф, потягивая носом воздух, - Вон там, глянь, частокол кажись. Жратвой оттуда тянет. Туда и двинемся.
- Не спеши, - остановил его Сергий, - ушкуйники народ лихой. Сперва стрелят, а уж после станут спрашивать. Охота тебе из зада стрелы выковыривать? Пойду один. С хозяевами поговорю.
Сергий спокойно шел. Не таясь. Краем глаза приметил, что листья на березах ржавой желтизной подернулись. «Столько же нас хозяин лесной тайной тропкой водил? Вчера лето еще и за середину не перевалило, а нынче, того и гляди, заморозка под утро ждать…», думал он, поднимаясь в горку, «Вот и связывайся с нечистыми…»

Караульный, несмотря на ранний час, не дремал. Стрела ударила в землю в двух шагах от Сергия. Тот остановился, руки в бока упер.
- Кто такой будешь? - окликнули его с башенки.
- Русского Бога сын. Федором кличут. Да еще со мной пять товарищей. Ищем Данилу-ушкуйника.
Страж на забрале притих. То ли гонца куда послал, то ли переговаривался с кем-то. Некоторое время слышно было только легкий посвист рассветного ветра в ветвях деревьев.
Слободу недавно срубили. Бревна частокола не успели потемнеть. Сосновой смолой пахли. Сергий успел разглядеть на воде два легких речных струга. На берегу чернело кострище. Лежал позабытый квоч. Разбойная братия, не иначе, собиралась на добыч.
Ворота медленно разошлись в стороны. Из них волчьей походкой вышел высокий человек в кольчуге. Молодое солнце играло на светлых, почти белых волосах. На груди поблескивала серебром икона. Вслед за ним двигались два воина в дощатой броне, вооруженные копьями.
- Эй, наброд! Ближе подойди. Лица твоего не разгляжу! – хрипло выкрикнул белоголовый.
Сергий приблизился к ушкуйникам.
- Ты что ли, Данила?
- Я, - ответил воин просто, - По какому делу явился?
- Разговор к тебе есть.
- Коли есть, так в избу пошли. Да своим свистни. А то стоят там, мои шишки оббивают.

В полутемном помещении было жарко натоплено. Крепкий. широкий стол. Голые лавки вдоль стен, над которыми дремало до поры оружие. Из соседней комнаты доносились тихие слова то ли молитвы, то ли заговора. Бил в ноздри запах полыни и ладана.
Данила, пропустив гостя, присел у оконца так, чтобы не упускать его из вида. Проговорил,
- Не в добрый час ты ко мне с разговорами пришел. Ну да ладно, рассказывай. Что там у тебя за дело.
Сергий, разместившись напротив ушкуйника, ответил:
- Прости за обиду. Скажи, правду ли говорят, что ходил ты на Рыжие горы и всех татарей в Итиле утопил?
Нахмурился Данила. Заиграли на скулах желваки.
- Ходил. Было. Только поход мне боком вышел. Поначалу все гладко шло. Зимник богатый взяли. Коней. Девок. Серебра без счета. А как сниматься стали, так и подстрелил недобиток брата моего. Вроде бы и не смертельно. В руку попал. А все ж… Стрелу вынули. Глядим – не простая стрела. Золотом обернута. Стрельца того артельщики поймали и ко мне. С виду бусурман-бусурманином, а держится так, что хоть кланяйся ему. Плюнул он мне под ноги и говорит: - Я, мол, хан. Отпусти меня, или хуже будет. Посмеялись мы над ним. Посулили голым к лошади привязать и в степь отправить. А он как зашипит, мол, смейтесь, проклятые, а ты, - и на брательника моего указывает, - долго умирать в муках будешь. Стрела, мол, хитрым ядом отравлена и нет от него обороны. Ну, я со злобы и снял ему голову. Уже на обратном пути слова поганые вспомнил, когда брат сам подняться не смог. С той поры сохнет он. Вот уже год с небольшим каждую ночь от боли криком кричит. Только молитва ее, проклятую, ослабляет. И ничем ту напасть не выведешь. Уж кого только не звал, и попов и знахарей, все ответ один. Не доживет до снега. Такие дела.
А, зачем ты, Федор, про Рыжие горы выспрашиваешь?
- Есть в том интерес, - ответил Сергий, достав из-под рубахи оберег, - скажи, а не было ли на том хане такого знака.
Прищурившись, ушкуйник внимательно посмотрел на Сергия,
- Был у него, стал у меня. На память взял. А ты уж не родня ли тому поганину?
- Не родня, - усмехнулся пскович, - Мы ему смерть несли, да ты опередил. Спасибо за то, брат! А знаешь ли ты, что за вещь на шее носишь? Слыхал ли про погибель ордынскую?
В комнате за стеной застонал человек. Данила вздрогнул и сник. Разом осунулся.
- Слыхать-то слыхал. Да я в эти байки не верю. Чтобы Орде хребет сломать, нужно войско могучее, а не сказки-присказки. Вон, мы на нее, почитай что каждый год ходим. Не убывает там добра. И силы ратной не убывает. Откуда только берется.
- Вот то-то и оно, что нет им, чертям перевода. То неспроста, - гнул свое Сергий, - С твоим знаком ровно семь ключей получается. Четыре года собирали мы их. Сколь друзей потеряли, не перечтешь. Да и дело теперь за малым. Остров заветный найти.
Данила, задумавшись, молчал. Потом глаза поднял и краем тонких губ улыбнулся,
- А чего его искать… Вон он, посередь озера, Железный остров, вдоль и поперек исхоженный. Не видали мы ни псов крылатых, ни ларцов, ни смерти Ордынского змея. Святилище там было. На вершине холма. Только оно невесть кем и когда порушено. А ныне нет там ничего.
Внутри у Сергия стало пусто. Цепляясь за последнюю надежду, он проговорил:
- А может, не тот остров? Может еще один есть?
- Эх! – ушкуйник тяжело вздохнул, - Нету, друг ты мой. Нету. Ты уж поверь. Я со своей артелью все водные пути исходил от Итиля до мурманских земель. На Руяне бывал. И нигде боле не слыхал об острове с таким названием. Всякие есть. А Железный – один.
Увидев, что гость спал с лица, Данила подошел к нему и сел рядом,
- Да ты не горюй, друже. Не надо спасителя ждать. Никто не придет и от беды не закроет. Врага бить нужно. За Русь крепко стоять. Оставайтесь у меня. Места на ушкуях хватит. Вот, только, мор переждем, с другими артелями сговоримся и как наскочим! Перья полетят!
Сергий только головой кивал.
- Мор? - спросил он потерянно.
- Да, - ответил Данила, - седмицу тому был у нас гонец из Анфалова городка. Весть принес, чтоб на Итиль до поры не совались, потому как. лихоманка на бусурман насела. Как мухи мрут.
- С чего бы им, - проговорил Сергий, разглядывая тесаный пол.
- Вот и я спросил так же, - ушкуйник огладил короткую бородку, - а он мне бает, мол, прошел по землям поганским какой-то волхв с Руси-матушки и напустил на татарву злых дусей. Псковские его близ Жукотина видали. Сам, говорят, сухонький. Чупрун у него выстрижен. Он им с яра кулаком грозил и кричал, чтоб на берег не смели сходить и назад поворачивали. Они сперва посмеялись. Спятил чорт чубатый, вот и орет. А как сошли, поразведали окрест, так руки в ноги и бегом. И, вроде бы как, даже кто-то из ихних захворал. Опасаюсь, как бы они в родную землю на плечах той беды не притащили.
«Эх, Борис… Вот, значит, почему ты от нас ушел, не простившись…Мор на себе унес», Сергий нашарил в сумке оберег новгородца. «Добре, братчик!», в груди поднялась теплая волна, «Русь не сдается! Мы еще повоюем».
- Спасибо за честь, Данил! Коли место у весла найдешь, думаю, с тобой мы пойдем, – сказал он, подымаясь, - Но прежде хочу на брата твоего поглядеть.

Хворый лежал на лавке под образами. У изголовья ровным светом горела свеча, бросая рыжие блики на сухое, изможденное лицо. По всему видать, не долго душе оставалось маяться.
Рядом застыл невысокого роста коренастый муж. Беспрестанно крестясь, он нараспев, осипшим голосом читал молитву.
Данила ему на плечо руку положил.
- Передохни, Игорь. Поди, молока испей да поешь. Третьи сутки без сна тут караулишь. Того и гляди рядом с Лексем скоро положим.
- На все воля Божья, - прохрипел тот и, на нетвердых ногах вышел.
- Вот он, брат мой названный, что иных родичей дороже. Гляди, Федор, что с ним отрава бусурманская содеяла, - Данила провел пятерней по лбу и прислонился к бревнам.
Сергий подошел ближе. Склонился над раненым ушкуйником. Тот едва дышал. «Ну, помогай Мамка заступница» подумал пскович, и, достав из сумки борисов «ключ» надел на шею умирающему. Восковое веко дрогнуло. Черная тень то ли собаки, то ли птицы метнулась прочь и исчезла за дверью.
- Данила, - едва прошептал Алексей, - без меня в набег не ходить!
Если бы не стена, Данил бы рухнул.
- Быть того не может! – воскликнул он, подскакивая к брату, - Свист! Ты что же, жить будешь?
- Спать хочу. Геть отседова, надоели! - ответил тот, чуть улыбнувшись и прикрыв глаза, - Ушел холод. Тепло стало.

Как вышли из избы, Данил остановился перед Сергием. До земли поклонился. Все, кто был во дворе, очумело уставились на своего лихого вожака. Всякое они от него видали, но такого до сих пор не бывало.
- Проси чего хочешь, брат Федор! – проговорил ушкуйник громко, так, чтобы слышали его побратимы, - умру, но исполню!
Пскович ответил:
- Да чего мне просить. Уж в артель твою напросился. Одно только желание у меня осталось. На острове Железном вместе с тобой и с сотоварищами моими побывать. Пусть закончиться сказка так, как должна закончиться. И еще, не Федор я, а Сергий. Прости уж, что имя свое сокрыл.
- Эй, рванина! – крикнул Данила, - Сегодня бражничаем до синих чертей! Но назавтра чтоб как новенькие были! Сторожа по очередности. Ежели кто провинится, того пороть!

Жалобно скрипнула дверь, ударила о стену. В недостроенную еще избу, выделенную гостям, ворвался Данил. Глаза его гневно сверкали. Он то и дело сжимал кулаки. Остановившись посреди комнаты ушкуйник выдохнул,
- Собирайтесь и брони вздевайте. Над островом дымы виднеются. Свист пропал. Своих я добудиться не могу. Сторожу нагайкой сек, в морду бил. Хоть бы вздрогнул кто. Сопят себе размеренно, точно дите в зыбке. Тут того и гляди враг неведомый навалиться, а они… Эх!
Коло поднялся, деловито полез в свой мешок и достал кольчугу. Скиф, продрав закисшие очи, пробурчал,
- Хоть бы до полудня подождали, супостаты. Башка трещит…
- Эй! Кто-нибудь видел мою шапку – проговорил Сергий поспешно застегивая доспех. По нутру пробежала обычная предбоевая дрожь.
- Я, кажись, на ней выспался, - Скиф, встав на ноги и отряхнув с рубахи опилки, протянул псковичу измятый убор.
Данила, постояв немного, махнул рукой и выскочил на двор,
- У ушкуев встретимся! – крикнул он, - Живее браты! Мы на них сами ударим! Пока туман не разошелся!
 - Я с ним! Вдруг на него кто-нибудь нападет, – проговорил Никита, подымая с пола тяжелый молот, выпрошенный «поиграть» у местного коваля.

Когда они спустились под яр, еще звезды светили. Берег и озеро терялись в плотной, точно облако мгле. Струги уже стояли у кромки воды. Данила толстой веревкой связывал их между собой.
Оглядев изготовившихся к бою товарищей, он кивнул одобрительно и прошептал,
- Сергий ко мне, остальные на второй. Сначала отходим мы. Весла я тряпками умотал, но все едино маслайте тихо. И, ни звука. Как к острову подойдем, сразу к вершине. Стерегитесь дозорных. Набредете на кого - резать без жалости. Наших там нет. На стан выйдем – побольше шума! Авось одолеем.
- Ну, с Богом! Айда на банки! – скомандовал он и прыгнул в лодку.
Сергий полез за ним. Никита, переступая через борт, оттолкнулся от земли и пропал в непроглядной пелене.
Струг грудью взрезал спокойную воду. Легко шел, как по маслу. И все же казалось - время уснуло. Вокруг ни единого просвета в клубящейся пелене. Вытяни руку – кончиков пальцев не увидишь. Как Данила, то и дело налегавший на руль, определял дорогу, оставалось для Сергия тайной. Ему начало казаться, что они заплутали, когда вдруг нос их судна мягко ткнулся в землю. Выплыли из тумана ветви деревьев и кустов.
Пскович, сидевший загребным, первым осторожно ступил на твердь. Носом воздух потянул. Подумал «Не ошибся ушкуйник, дымком тянет».
Разбившись по два, воины углубились в лес. Им повезло. На пути не встал ни человек, ни зверь, не взлетела разбуженная птица. Запах горелого дерева с каждым шагом усиливался. До вершины оставалось совсем немного, когда пелена начала рассеиваться. На металле доспехов осаживались крупные капли. «То-то будет мороки чистить их… Если будет», думал пскович, осторожно отгибая ветви в сторону. Внезапно Данил отступил назад и замер, чуть пригнувшись. Впереди, шагах в пятнадцати, блеснуло рыжее пламя. Бесшумно, точно кот, ушкуйник приник к земле и рывками от укрытия к укрытию, пополз к костру. Сергий чуть поотстав, следовал за ним. Огонь показался справа и слева. Похоже, поляна была окружена огнищами. В центре ее высился деревянный столб, у подножия которого спиной к лесу застыл, склонив голову, человек. Данила чуть обернулся и оскалил зубы в злой ухмылке. Перехватил нож за лезвие и резким движением метнул в неподвижную фигуру. Выжидать боле было нечего. С диким боевым кличем засадники вскочили. Тот же клич еще с двух сторон эхом отозвался. Воины вылетели на прогал, изготовившись рубить всех, кто подвернется под горячую руку. Стоящий в середине поляны даже не вздрогнул. Навстречу им поднялся только один защитник. Он, похоже, дремал в низинке и потому остался незамеченным.
- А ну подходи по одному! – выкрикнул он, вскидывая саблю, - На всех хватит! От разбойного посвиста на миг заложило уши.
Уже взметнулся страшный Никитин молот, и всего удар сердца отделял Алену от выстрела, когда Данила заорал,
- Стойте! Всем стоять!
Протерев глаза, ушкуйник сделал неуверенный шаг к одинокому супротивнику,
- Свист! – удивленно пробормотал он, - Да как же… Да ты ж лежмя лежал только вчера. Как ты тут?
Эх, атаман, - Свист опустил оружие, - не спешил ты брата своего искать. Меня тут отшельник уже четыре седмицы отварами гадкими поит. Вот, намедни на ноги поставил. А как я оказался тут – чорт знает. Не помню. В голове муть. Как вы добрались-то до этих краев? Море варяжское – не ближний свет.
Покуда сбитые с толку бойцы хлопали глазами и чесали затылки, Никита подбежал к столбу и воскликнул,
- Это же дедушка мой! А похож-то как!
Сергий, все еще пребывающий в замешательстве, только сейчас, присмотревшись, понял, что за столб он принял деревянного кумира. Резными очами грозно смотрел на него муж с бородой и усами. Голову его венчал шлем, а руки лежали на боевом топоре. Изгнанный из богатых, сытых городов, почитаемый на живущих битвами украинах, воинам явился Перун. От мира людей отделял дружинного Бога огонь шести костров. Седьмой, зажженный молчаливым стражем, ярко разгорался у его ног.
- Ну, вот вы и собрались в единый Круг, братья с сестрицей, - голос прозвучал негромко, но услышали его все, - Сбылось то, чему должно было сбыться.
- Неждан?! – Сергий, уставший удивляться, отер пот с лица. Перед ним стоял его давний знакомец, только узнать его было не просто. Пропыленную свою одежу сменил он на крепкую кольчугу, прикрыв ее вороненым пластинчатым нагрудником, переходившим в широкие, на монгольский манер сделанные щитки, берегущие ноги до самых колен. Дорогую саблю поддерживал ремень с крупными серебряными бляхами. Если по справе судить – князь князем. Только повязка – наузь, краем выглядывающая из-под богато вышитой шапки, напоминала о прежнем Неждане.
- Эй! Да это же Ворон! – Скиф хлопнул себя по бокам, - А мы уж и схоронили тебя братка. На Хортице-острове камень поставили у самых хортьих врат. Я думал, он там болваном гранитным на Днипро смотрит, а он тут хреном груши околачивает! Репа!
Данила, внимательно поглядев на воина в черной броне, покачал головой,
- Нет, друже Скиф, обознался ты. Я этого на Итиле видал, только вот имени не припомню. Мы тогда с новгородскими артелями Увек знатно пограбили. Точно говорю. Он там этот доспех и добыл.
- Итиль? – Коло задумчиво потер бровь, - а я вот те плавни под Азаком все вспоминаю. Это когда мы на большой отряд наскочили и уходить от погони пришлось. Не знаю, куда вы, Сергий со Скифом смотрели, но этот касаг нам тайный брод через Дон указал. По нему и ушли.
Алена нахмурилась,
- Да полно брехать-то! Он, когда в яме у Сартака сидели, над ней наклонялся да все подмигивал. Потешался, небось! И рожа у него не русская. Противная. Половчанин поганый как есть!
И только Никита молчал и улыбался так, будто знает что-то такое, что другим неведомо.

- Как любо, так и зовите, гостюшки, - отвечал знакомец-незнакомец, - не для того вы тут собрались, чтобы в отгадки играть. Вы сюда Ордынскую смерть добывать пришли, и вы ее возьмете, если сумеете. Только, сперва дозвольте сказкой вас потешить.

Во времена далекие, стародавние, жил на русской земле добрый молодец, добрый молодец, могуч богатырь Волх Всеславьевич. Дом свой чтил, чужому тыну не кланялся, с людьми от века не ссорился. Одна беда была - родня неспокойная, все его стыдили, уговаривали, - отрекись ты от своих дедов-прадедов, позабудь их веру старую, поганую. Ты иди во храм белокаменный, преклони колена пред иконою, ты прими, богатырь, веру хрестиянскую, веру верную, правду – истину, и не будет на земле тебе равного, не узнают меры твоей силушке. Отвечал им добрый молодец, удалой богатырь Волх Всеславьевич. Ой вы братья, дядья со племянниками, вы ступайте-ка по домам своим, да рядите там, как вам хочется, поучайте жен да прислужников. Мне родного хлеба вдвое слаще кус, чем полна сума чужих пряников. Не скорился он им, прелестных речей не послушался. Он собрал дружинушку хоробрую, волос к волосу, голос к голосу, добрых молодцев числом семь тысячей. Пощипал тогда перья родичам. Посшибал купола церковные пудовой палицей. Волком в Поле ушел до самого царства Индийского. Разорил его, сам царем там сел, да женился на царской дочери. Отдавал он дружине таков наказ – вы рубите бусурман всех без жалости, не щадите ни старого, ни малого, за обиды нашей Руси-матушки. Вы оставьте лишь молодых девиц, девиц красных числом семь тысячей, да берите их в жены законные. Он и год сидит, он и два сидит, удалой богатырь Волх Всеславьевич. Стосковался по родимой сторонушке, по русским березкам да сосенкам. Он позвал дружину на широкий двор, говорил он им таковы слова. Ой вы, гой еси, добры молодцы, вы седлайте своих вороных коней, одевайте пояса золоченые, берите в руки востры сабельки. Поглядим, как живет наша матушка, наша матушка Русь привольная. Отвечала ему дружинушка, ко земле склонивши буйны головы. Ой ты славный царь, Волх Всеславьевич, удалой наш царь, царь наш батюшка. Не вели казнить, вели миловать. Не пойдем мы с тобою в обратный путь. Не оставим мы жен со детишками. Наши кони-то стоят не седланы, пояса в сундуках глубоко лежат, на коврах висят высоко востры сабельки. То не солнце светлое спряталось, то нахмурил бровь Волх Всеславьевич. Он сказал тогда своей дружинушке – Видно, любо вам на печи лежать, да за бабским подолом прятаться. Далеко залетели соколы, позабыли вы свои гнездушки, свои гнездушки, отца с матерью. Я уйду от вас, не нужны вы мне, от земли родимой отступники.
Воротился на Русь добрый молодец, удалой казак Волх Всеславьевич. Он не сам пришел, с молодой женой, да с двумя сынами подростками. Глядь, а в доме его уж хозяин есть, а земля вся чужинцами делена. Враг конями топчет землю русскую, смело топчет, страха не ведает. Он одних сечет острой сабелькой, а других он во полон берет. А над этой неправдой великою высоко сидит князь киевский, заслонившись от стрел своей дружиною, за забралом крепким поджавши хвост. Затянуло небо туча черная, туча грозная пернуном процветшая. То не буря шумит, не громы гудят, то идет на рать Волх Всеславьевич. Как он кликнул клич, эй ты люд честной, ты вставай скорей на бой праведный, постоим за честь Руси матушки. Исполчились леса шеломами, проросли булатом тучны пажити, то собралось в поход войско русское, войско русское, сила сильная. Налетели на врага точно соколы, распушили по ветру его перышки, да погнали его до моря до синего, истребили поганых без жалости. Собирался на вече народ киевский, славил храброго Волха Всеславьича. Выходили к нему седы деды, выходили все низко кланялись, говорили ему таковы слова – Ой ты гой еси, добрый молодец, удалой казак Волх Всеславьевич, ты воссядь богатырь на стол киевский, мудро правь ты людьми русскими, будь нам всем отцом и заступником. Покачал головой Волх Всеславьевич, отвечал старикам по обычаю - Ой вы деды стары, седы головы, ой ты весь честной народ киевский, на меня, богатыря, не прогневайтесь. Не оставлю вас в годину лютую, но подарок ваш мне как в горле кость. Не хочу я сидеть на златом столе, а хочу на маленькой лавочке, той, что в отчем дому у окошечка. Отпустите меня люди добрые, не терзайте разлукой мою душеньку. Расступился тогда народ киевский, проводил богатыря пиром да игрищами.
Долго жил с женой Волх Всеславьевич, душа в душу, долго и счастливо. Как-то вышел казак на широкий двор, а там черный конь под седлом стоит, все копытом бьет, в путь торопиться. Собирал в те поры он своих сынов, добрых молодцев, числом семеро. Им в глаза глядел, крепко наказывал - а и послушайте вы слова отцовские, слова верные, все в науку вам. Как была во мне сила силушка, так и был я Руси заступником. Ныне кличут меня в края дальние, в края дальние, нехоженые, к дедам-прадедам на почестен суд. Вам оставлю я свою силушку, силу грозную, могучую, поделю ее меж вами поровну. Как придет на Русь беда неминучая, соберитесь вы сынки во единый Круг, да покличьте меня трижды по имени. Ворочусь я к вам, да не сам с собой, со всем родом приду к вам на выручку, обернемся мы вражьей погибелью. Так сказал богатырь Волх Всеславьевич, дому кланяясь, жене со детишками. Сам вскочил в седло ворона коня и умчался он в края дальние, к дедам прадедам на почестен суд. А сыны отца не послушали, растрясли по кружалам силу силушку. Потеряли они, да нашел другой, грозный царь Батый, Батый Змеевич. Как собрал он рать, рать великую, да пошел от самого царства Индийского, воевать да зорить землю русскую. Всполошились тогда сыны беспутные, из кружал да корчемных повыбежали, спохватились завещанной силушки, богатырской силы растраченной. В те поры уж пали стяги русские, земля дрогнула, слезами восплакала…
Сергий слово в слово повторял заученные наизусть строки.
… Озера твои, реки да источники, не водой текут – алой кровушкой,
Твои города великие, веси славные все конями чужими топтаны,
Сады монастырские, светлы храмы Божии все огнем взялись,пожарищем,
На полях тучных не рожь растет, наливается, все белеют косточки русские.
Некому заступить тебя, земля Русская, некому истребить змея лютого,
А и где же вы, богатыри – защитники, а и вы люди смелые, хоробрые,
Вы ступайте в края дальние, края дальние, полунощные.
Там, за горами медными, за полями нехожеными за костяными лесами,
Посередь буйного окиян-моря, Железный остров высок стоит…

- Так что же мы искали? – перебил псковича Скиф, недоумевающее оглядываясь, - вот чорт! Я с самого начала догадывался что это все обман!
- Догадливый какой, - буркнул Коло, - а вот что теперь делать?
- Ну, потешились, и будя, - Неждан выпрямился и упер руки в бока, - Спасибо вам, шуты гороховые, за то, что силу мою растраченную собрали. Теперь мне, Волху Всеславьичу равных нет. Не Русь, ни вы мне боле не надобны. Ступайте прочь пока целы!
Сергий до боли сжал кулаки. Он не смотрел вокруг. Его переполняла злость. Без выкриков и брани, обнажив меч, он бросился на богатыря. Тот, ухмыльнувшись, снял с головы шапку и швырнул в бегущего. Псковича словно тараном снесло. Задыхаясь, он упал на землю.
- Смелый ты, - проговорил Волх, - Любо мне это. Будь мне меньшим братом, разделю с тобой свою силу. А как умирать стану, всю ее тебе отдам.
- А как же земля русская? Как же мои товарищи? – прохрипел Сергий, пытаясь восстановить дыхание.
- Что тебе до этого? Забудь. Не о том думаешь! Тебе слава достанется! Богатства несметные… На что тебе этот наброд? Зачем жизнью платить за князей да торгашей? Одумайся!
- Не за наброд, а за други своя! - Сергий с трудом поднялся, - Не за предателей и изменников. За Русь!
Богатырь рассмеялся.
- Ты железку-то спрячь. Не ровен час, поранишься. Теперь вижу - не ошибся я. Есть, кому заступить землю-матушку. И ты, и каждый из твоих побратимов последнее испытание выдержали. Значит, не зря по миру горя мыкали. Поняли, наконец, где смерть врагов Руси кроется. Не в ларце, да не в яйце, а в вас самих. В гордости русской, которую не сломить, ни извести нельзя. В любви искренней к отечеству, к каждой былинке, к каждому камню придорожному. В верности слову и узам братства кровного да названного. В беззаветном служении Роду своему, -
Волх низко поклонился на четыре стороны. Поднял шапку, отряхнул ее о колено и двинулся к костру у ног Перуна. Шага не дойдя оглянулся, -
- Сила Руси в правде. Не покоришь ее и не купишь. Так было и так будет, покуда солнце с неба светит. Прощевайте! Принимай меня, Огонь Сварожич! За Русь!
Пламя, взметнувшись в небо ярким языком. Конь вороной копытом ударил. Богатыря ввысь умчал.
 

Синий вечер опускался на вытоптанные, замаранные кровью травы. В вышине кружили степные орлы, отгоняя от вожделенной добычи воронью стаю. После звона железа и свиста стрел тишина казалось оглушающей. Степь пахла не горькой полынью, а отгремевшей грозой, духом смерти. Воины, измотанные сечей и поиском раненных соратников стягивались к огню. Боярин Твердята, мутным взором оглядывал свой на две трети поредевший отряд. Покачал головой, не зная, то ли радоваться, то ли горевать. Совсем недавно ему казалось, что из этого разъезда никому не суждено на Русь вернуться. Враг налетел неожиданно, когда воины остановились на короткую дневку у брода. Неширокая, но бурная речка несла свои воды в ложбине меж высоких каменных бугров. Чистые белые пески берега по правую руку переходили в розово-серебрянное ковыльное море, по левую упирались в звонкий родник, укрытый густой сочной зеленью. Место завораживало своей красотой и дышало каким-то особенным покоем. Таким, что даже у бывалых рубак притупилось чутье. Коней с небольшой охраной отогнали на луг. Сняли оружие не оглядевшись и жестоко поплатились. В отдалении справа показалось облако пыли. С высокого противоположного берега стрелки ударили. Собравшись щит к щиту, под смертоносным ливнем, русы начали отходить в единственно возможном направлении – к каменному холму. Потеряв своих лошадей, надо было заставить спешиться и противника. Едва отряд закрепился на узкой тропке, как тут же навалилась ордынская сила. Первый натиск сдержали малой кровью. Вражин длинномерными секирами и копьями отбросили. Но численный перевес оставался на стороне нападавших. Сбившись в кулак, при поддержке лучников, они устремились наверх. Строй трещал, на флангах уже сцепились в ножи. Твердята понимал, что если на них насядут еще и сверху, беды не миновать. Где тонко, там и рвется. Над гребнем холма появились чужие шлемы. Боярин, оставив прапорца, кинулся к месту, где в одиночку мог хоть на короткое время задержать врага. Он рубился как одержимый, отдаваясь без остатка пляске клинков, сознавая в душе, что этот бой – последний. Не считал поверженных латников, его душили злые слезы. Перед глазами один за другим вставали те, кого он привел сюда на погибель. Внезапно голову его заполнила звенящая черная тишина, сквозь которую россыпями летели пламенные искры.
Очнулся Твердята уже у костра, перевязанный и с отмытым от крови лицом. Рядом лежал промятый ударом буздыгана шелом. Разом повзрослевший отрок поднес ему ковш с ледяной водой и всего два слова сказал «Наша взяла». Обернулся, чтобы уйти, но боярин его остановил.
- Не спеши, Мал. Как сдюжили?
Тот пожал плечами,
- Не ведаю, батя. Когда ты упал, мы только и успели спина к спине стать. Со всех сторон нас зажали. Теснят. Я уж с родней простился, а тут как завыло вокруг. Аж мороз по коже. Слышу «Русь!» кричат, а кто – не вижу. Только смотрю, татаре смешались, вспять повернули. Кто-то им под хвост наддал, да так, что только дым коромыслом. Ну, мы духом воспрянули, надавили. Да как пошли их сечь. Всех до единого побили. Огляделись – а и нет на ногах никого кроме наших, только поблазнилось мне, что волк в ковыли рыскнул.
- Эх ты, соплегон! – проговорил старый, поседевший в боях дружинник, поправляя оселком иззубренную саблю, - то нам на подмогу рать небесная пришла, и не вой ты слышал, а глас труб небесных. Знать, отмолились вины наши, воскресла Русь. Ой, не зря князь Димитрий нас сюда в догляд послал. Верно мыслит! Пора на Орду большим походом итить!

 
Годы минули стародавние, позабылись имена да прозвища,
Поистерлись лица в светлой памяти,
Но до сей поры Руси защитники, поминают перед сечей лютою,
Славных своих дедов прадедов, удалое сергиево воинство.
 Ой ты черная от горя, слезами соленая земля Русская!
Ты воскреснешь, из праха подымешься,
Уповаю на то и в чудо верую…
 
 

ЗА РУСЬ!


г. Саратов,
26.10.2007г.