Отрывок второй

…лишь одному она тогда открылась, показывала без страха слезы и смех… Старый, потрепанный жизнью сосед по лестничной клетке, настоящий славянин по крови. Для нее просто деда. Просто Петр. Шагнувший на восьмой десяток, заросший белоснежной, вечно спутанной гривой, иногда небрежно забиравшейся в конский хвост, наподобие тех, что носили на своих шлемах воинственные спартанцы, с гладким, будто из камня высеченным, лицом… И лишь сеть глубоких морщинок в уголках глаз и рта разрушали видимость хмурой неподвижной серьезности. Только Петр смог, не особо стремясь к этому, приручить и намертво привязать к себе эту дикую нелюдимую кошку. Совершенно случайно он нашел уязвимое, оголенное место, и одновременно с этим пропадающий дар… Он открыл для нее всеобъемлющий Мир, вне которого десятилетняя девочка уже не могла жить…
Со скрипкой Петр жил неразлучно более шестидесяти лет, душа в душу, прошел с ней и войну и голод при блокаде Ленинграда, и репрессии при сталинском режиме, ссорясь, как все любовники и долго томительно мирясь.… И однажды случайно наткнулся он на соседскую девчушку, обычно хмурую, слепую к людям, притаившуюся на его балконе и беззвучно плачущую… кусающую до крови губы, лишь бы не всхлипнуть, не прервать случайным шорохом ЕЁ.
Скрипка действовала на нее поразительно сильно, проникая в тело через тонкую оболочку кожи, и заставляя звенеть созвучно. Именно звенеть, звучать, аккомпанируя основной мелодии в более высокой хрупкой тональности, так чувствовала Лика, иногда не справляясь с охватывающими, плескающимися эмоциями… Если бы она только могла их как-то выразить, выплеснуть, так чтобы воздух наполнился, загремел, завибрировал ее чувствами. Никакой мочи не было стерпеть эту тугую, тягучую страсть, какую рождала в ней скрипка. В душе творилось нечто невообразимое, выворачивая ее на изнанку… и она плакала, стенала, горячо лихорадочно что-то шептала, рвалась к НЕЙ из-за всех своих проснувшихся из глубины сил…

…Когда Петр первый раз в своей жизни протянул свою любимую, родную этой хрупкой, еще немного дичившейся его девочке, а она ее бережно и сразу правильно приняла, как великое сокровище, скрипка уютно устроилась между острым подбородком и худеньким плечиком, уложив изящный гриф в дрожащую от возбуждения, но сухую, ладошку… Смычок трепетно коснулся струн… первый изданный звук, зазвенел по комнате тихим, нежным и нерешительным переливом… а сердце ухнуло и вновь воспряло вверх под этим вибрирующим легким шепотком. С этого самого момента она почти не останавливалась, насыщая ЕЮ жизнь до предела, тесно переплетая, связывая каждое событие, каждый оттенок настроения с окружающим миром через музыку… А душа расправилась, наполнилась и лилась ровным широким потоком… Были слезы, ссоры, крики, отчаяние, гнев от бессилия, когда раз за разом срывалась в упрямых своей невыносимой сложностью, но таких захватывающе густо наполненных пассажах, смех, окрыляющее счастье, когда, наконец, эти монстры выводились безупречно и заносчиво возносились через все этажи в безликое проникнувшиеся небо… а потом приходила немного необычная светлая печаль с едва заметной полуулыбкой: только раз получившись такие трудные, непокорные, они самоотверженно сдавались, из врагов превращаясь в союзников, и далее с каждым разом получались все более великолепные, превосходя в фантазиях самое себя. «Гаммы! Больше гамм…» - забывшись, поглощенный музыкой, кричал Петр, ломая пальцы, «Подожди ты с этим, не видишь что ли, все время срываешься на терциях, рано еще, куда несешься?!» Но, несмотря на всю тяжесть, нервозность, утекающие силы и последние рвущиеся нервы уже не мог он жить без ее стихийного присутствия в ранее принадлежащим лишь ему пространстве. Лика схватывала все буквально на ходу, сразу же неосознанно пытаясь преобразовать, перевести на свой язык, так чтобы звучало лишь по ее. И зазубренные, зажатые в тесные рамки анданте, аллегретто, менуэты и увертюры преображались, осыпались и собирались по-новому, воскресали во всевозможных взрывообразно вспыхивающих вариациях. Она обладала потрясающим, тонко настроенным слухом, предчувствием, Даром. Но главное не это… Каждый звук, изданный скрипкой в ее руках оживал, становился индивидуальностью, был сильным и изящным одновременно, и вонзался в слушателя отравленным жалом, оставляя шрам в душе на всю жизнь.
- Великой… Девочка, ты станешь великой!!! Обязательно, непременно… В консерваторию, надо поступать в консерваторию, и дальше, выше!!! На весь мир… - стонал Петр, тихо чтобы не мешать затихающей мелодии…
Но не судьба была Лике стать знаменитой. Да и не стремилась она к этому никогда, начисто лишенная честолюбия, по сути, оставаясь, все такой же дикой и нелюдимой.
Когда через шесть лет деда умер, она просто ушла, забрав с собой только скрипку, искренне полагая, что большего для жизни и не требуется. Последние годы только Петр и удерживал ее от этого шага. Дома девушка давно была не нужна, и только тяготила родных присутствием с вечно сгущенным, наэлектризованным воздухом вокруг себя…

…она шла медленно по абсолютно роскошно-пустому пространству… Сквозь зернисто-зеркальную поверхность мокрого асфальта ее провожали взглядом одноглазые фонари. Черный футляр невесомо оттягивал плечо. Кроме скрипки и документов у нее ничего и не было… Много ли вещей нужно, когда уходишь навсегда. Лике казалось, что она не идет, а индифферентно перемещается по неведомому градиенту, увлекающему ее в неизвестном направлении… «Может, это едва ощутимое, но все же ведущее Нечто, и есть судьба?» - улыбалась про себя Лика… Она ощущала невыносимую легкость непривычной свободы…