Олипийцы

 Небесное облако развеялось, подобно дыму в позолотном сверкании солнца и из него в лучезарной вспышке появилась колесница, которую нес по небесной глади крылатый конь. Его размах снежных крыльев грациозно властвовал воздухом, выходящим ветром из огромных крыльев скакуна неба и тревожил виноградные листву самой высокой горы Греции. Все Боги стояли на краю Олимпа и разглядывали приближающегося гостя. Уже стали различимы его могучие плечи обтянутые блестящий кольчугой, густая борода; из-за спины выглядывал большой лук. Впереди колесницы летел черный орел, за ней же стелилась поясом семицветная радуга, даруя людям с земли, прекрасное зрелище означающее, что густые тучи рассеяны и зарождается прекрасное затишье над миром. Далеко внизу, через дымку туманных облаков, были видны маленькие дома, храмы, театры, но это все был мир людей, мир смертных. Их взгляды в этот момент были направлены на сияющую радугу семи цветов мироздания, и они восхваляли Зевса за то, что он смилостивился над ними и подарил им не ураган с грозой и молнией, а это диво. Они видели, что радуга подходит к Олимпу их священной горе, и думали, что это могло значить?
-Это и есть, тот великий повелитель бурь и молний, восточной стороны? – первый не выдержал Аполлон, - Я думал он есть, как говорили красота небес, а это….
-Молчанье, - Зевс сказал сурово, - готовь же музыку нам надо показать грозе востока, что значит Олимпийское спокойствие, что, значит красота мелодии кифары, вино, веселье Диониса, что значит гнев из ящика Пандоры.
-О, что же это? Я повелитель света, Зевс, еще и красоты и лиры. Так смилуйся ты надо мной. Ведь этот Пан, он отречен от красоты игры. Я не хочу сливаться с ним в мелодии одной, и не хочу, что бы подыгрывал он мне своей свирелью. О, Афродита, образумь его.
-Еще же слово, - Зевс бороду погладил и вдохнул, - твои я кудри натяну за место струн на этой арфе, - рукой он указал на инструмент, где было много дивных нимф. – И лично я на ней сыграю. Тебя же самого в Тартар я свергну.
Грустный Аполлон в молчании, с видом обиженного ребенка протиснулся сквозь большого Посейдона, намеренно зацепив его трезубец. И сел рядом с Паном, играющим на свирели. Он настукивал в тат музыке своими козлиными копытцами, и вокруг него кружили нимфы.
Колесница Перуна плавно опустилась на облачную гладь Олимпа, распугав нимф и сатиров, заиграла музыка кифары и свирели, Зевс одобрительно посмотрел на недовольного Аполлона. Скакун Перуна выдохнул пар из ноздрей, и сложил крылья. Теперь все жители Олимпа могли увидеть грозный взгляд Перуна, по истине грозы востока. На боку у него был колчан стрел-молний, спину прикрывал черный плащ, а голову защищал шлем с крыльями орла, из которого развивались густые волосы цвета черной тучи.
К нему навстречу вышел Зевс, и погладил аккуратную бороду, что бы показать всем жителем Олимпа, и гостю спокойствие. По его правое плечо стоял большой Посейдон с золотым трезубцам в руках и с глазами цвета океана, по левое плечо весь в черном одеянии стоял Аид, более худощав, чем его братья, его печальные глаза обреченною смотрели куда-то вдаль, где цвели небесные сады. Музыка немного утихла, что бы, не мешать словам, и общим фоном могла слиться с гармонией цветущего сада.
-Тебя приветствует Олимп, - Зевс громко произнес, - Я Зевс, я главный здесь, я всем повелеваю, а это брат мой, - он указал рукой на Посейдона, - Владыка вод и океанов, а этот брат мой мрачный, - и на Аида показал, - царства подземного он повелитель.
Молчания застыла на Олимпе, и ей подыгрывала музыка Пана и Аполлона. Афина угрожающе посмотрела на Перуна и крепко сжала изящное копье, серебрящееся на ярком солнце. Гера посмотрела с восторгом на своего мужа, подумав, что все-таки по праву он правит всем Греческим миром, нет, никто не может, так уверенно говорить с самим Перуном, как он.
Перун стоял молча, не сказав не слова под пристальным вниманием олимпийцев. На него смотрели с удивлением, причина этому была его странный вид. Он не был изящно зачесан, при всей своей грозе, взгляд был чистый и невинный, но самое удивительное было, что он был лишен высокомерного взора. Над его головой кружил черный орел, разглядывая свысока всех, казалось, что именно он взял себе все высокомерие своего хозяина.
Зевс продолжил.
-Мы получили весть о том, что Вы хотите нас почтить своим визитом. Так что же Вы гроза громов и молний, бурь разгульных, решили видеть наш Олимп? А, - последнее слова Зевс произнес с ехидным звуком, в предчувствии ожидания похвал его Олимпа, - Тем более, здесь я – Бог молнии и грома.
Перун взмахом руки подозвал орла, он сел на его большое плечо и словно, что-то шепнул ему на ухо. Потом Перун спокойно поправил плащ и посмотрел, тоже с неким удивлением на жителей Олимпа.
-Благодарю тебя я Зевс, ты друг мой, значит, мне это не нужно, - он показал на лук и стрелы, потом снял их и положил на колесницу, ударил по спине коня, и тот, расправив крылья, в высь взлетел. – Так пусть он тоже тут немного погуляет. Теперь я чист, и что бы вдруг не оскорбить традиций ваших, могу я смело жать Вам руки.
Все вздохнули с облегчением, понимая, что встреча началась с хорошего. Аполлон сразу понял, что надо делать и громко заиграл на кифаре, и нимфы снова закружились в танце. Перун подошел к Зевсу, и они пожали друг другу руки, солнце словно засияло еще раньше, и лица двух. Потом этот ритуал проделал с Посейдоном и Аидом.
-А я то думал, - Зевс с облегчением вздохнул - Что ты приехал лишь затем, что б власть Олимпа захватить, меня ты хочешь вызвать на борьбу. Поэтому и сделал я, вид столь суровый, надеюсь, ты не гневаешься все же?
Перун расцвел добродушной улыбкой, видимо он остался доволен такой встречей. И Зевс указательным жестом ладони наверх, пригласив Перуна пройти под купол небесного дома, окруженного перламутровыми облаками, у входа которого стояли, большие мраморные колонны. Аид и Посейдон вместе последовали за Перуном и Зевсом, поднимаясь по блестящим ступеням, а следом, за ними пошли все остальные, только один Аполлон сидел один со своей кифарой в обнимку и смотрел на Пана. Тот был доволен и продолжал играть на свирели.
-Эх, что смотришь на меня, - он Пану показал кулак, - Проклятый ты сатир, ты мною будешь побежден, как вызвать, ты посмел меня на состязание в искусстве. Ты помнишь Марсия, он тоже был талантлив, но он сейчас играет лишь для нимф.
Пан улыбнулся в ответ и последовал за всеми. Аполлон возмущенно тоже направился за колонией идущей наверх. Повернувшись к отстающему Аполлону, Пан сказал.
-Не важно для кого играешь ты, слух каждого живого существа достоин наслажденья, куда важнее то, как властвуешь ты лирой иль свирелью, достойна твоя нота будет слез или улыбки.
-Успокойтесь, - Гефест вдруг повернулся, своей рукой могучий потряс он в раздраженье, что мускулы огромные его, взыграли в напряженье. – Сейчас другим Олимп весь озадачен, эх Вы вам только ссору разводить.
Перун и Зевс поднимались по ступенькам, по бокам стояли колонны подпиравшее облака, а по ним вился к небу тянулись стебли винограда. Грозди этого дивного растения свисали под тяжестью ягод, наполненного сладким соком. Все ниже оставался мир смертных, который уже стирался в туманных облаках, нечего не было видно кроме слившихся лесов с горами и размытых городов. И вот Боги оказались на самой вершине Олимпа, где стоял дом богов Олимпа.
-Вот и мой дом, - сказал величественно Зевс, - Я приглашаю, друг Перун, тебя на пышный пир, - когда поднялись все, тут крикнул он, - Эй, Дионис готовь вина. Эй, Аполлон нарушь же тишину своей кифарой, сегодня праздный гость у нас: Перун – гроза и повелитель молнии востока. Эй, нимфы соберите грозди винограда и соком полные маслины. О, Гера, - обратился он к жене, и ее слышное ей шепнул на ухо, - предупреди Афину, что-то здесь не так, скажи Аресу, будет пусть спокойней. Я с братьями пока займусь Перуном.
Гера улыбнулась, своей скрытой улыбкой стоящему поблизости Перуну, и сказала ему.
-Все хорошо. Наш дом, Ваш дом. Надеюсь, будет мир небес.
Перун снял шлем, и волосы его рассыпались густыми кудрями, на плечи. Его лицо выражало добродушие, и глаза подчеркивали простоту его мира. Но стоило ему только изменить изгиб бровей, как его суровость приводило в настороженность у окружающих. Его игра противоположности выражения лица, приводило в изумления жителей Олимпа, было странно, как доброта могла в миг переходить в суровость и наоборот.
Спустя некоторое время все жители Олимпа во главе с Зевсом уже сидели за столом и пировали вином разливающееся из высоких кувшинов, налитым виноградам и сочными маслинами и оливами. По средине стола сидел Зевс вместе со своей женой Герой, напротив него Перун, а по бокам остальные Боги. Были все кроме Посейдона и Аида. Гефест настороженно смотрел на Перуна, при этом его огромные руки, в волнении бегали по столу. Афродита величаво рассматривала гостя, постоянно поправляя свое белое одеяние и венок в аккуратно собранных волосах. Она хотела быть безупречна, перед Перуном и было видно, что северный повелитель бурь пришелся ей по душе, она постоянно ловила его взглядом, пытаясь привлечь к себе внимание. Гермес с ревностью смотрел на нее, стараясь скрыть свое недовольство. Музыка кифары Аполлона лилась под сводом высокого потолка, стоявшего на огромных колоннах. За ними цветущий сад, облитый солнечным светом, словно подыгрывал своим шелестом, гармонии звука красоте мелодии Аполлона.
-Так, да будет тишина, - поднялся Дионис, поправил белую тунику в его руках бокал сверкал, из-за спины ему шепнул сатир, наверно наставленье - О, Зевс, дай слово мне, почтить грозу и молнию, - Зевс одобрительно махнул могучую рукой, что означало разрешенье, все это было договором, заранее написанным уже. – О, олимпийцы, сегодня к нам на пир явился сам Перун!
Перун многозначительно посмотрел на Диониса и улыбнулся, в его добрых глазах, словно начали сгущаться тучи.
-Гроза славян он, своего народа! Так отопьем мы за него глоток чудесного напитка, что бережно сготовили нам нимфы. Что б молния его сверкала в тучах грозовых, а люд земной, дрожал и возводил он в страхе алтари и храмы. - Тот же позади сатир стоящий вдруг просунул снова рожицу рогатую свою и нашептал на ухо, Дионис закашлялся и оттолкнул его, - Ах, да, так пусть тебе, могучий друг Перун возводят идолы и истуканы…
Рядом стоящие за колонной Посейдон и Аид, слушая речь Диониса, говорили еле слышным шепотом.
-Зачем приехал он? - промолвил Посейдон и указал на засыпавшего Перуна, от долгой речи Диониса, - да провалиться мне в Тартар, он здесь совсем к нам не на пир.
Аид потянул руку и сорвал гроздь винограда, и насладился ароматом сочных ягод.
-Мой брат, - шепнул Аид спокойно, - я знаю, водной ты стихии властелин, и нет тебе в том равных, я царствую тенями, я один, в том мире через Стикс, но небеса населены двумя владыками грозы и молний. Ты понимаешь ли? К чему клоню я? А
Посейдон разве плечами и почесал трезубцем свою бороду в виде морской пены, и его глаза блеснули переливающимся на солнце океаном.
-Эх да, в твоих ушах шумит вода всех океанов, поэтому не понял ты меня. Я так тебе скажу, Перун и брат наш - есть соперники, и борются за власть, и за признание народа, кто есть мудрей, чья молния сверкает ярче.
-Да я ему сейчас задам! – вдруг Посейдон сказал так громко, что за столом Перун сидевший обернулся, и Диониса речь застыла. И нимфы, что прислуживали пиру, обернулись, и Зевс сурово посмотрел.
-Спокойно, - произнес Аид для Посейдона и вышел из колонны, - Спокойно! - произнес он всем, - Мой брат сказал, задаст, так он сейчас задаст нам танец, игра кифары Аполлона соблазнила вдруг его, и он не удержался.
-Чего он, - вскрикнул Посейдон - и прошептал на ухо брату, - Я не силен же в танцах, ты чего, сомкнет пусть Гипнуос твои уста.
-Ты знаешь, что Перун тебя услышал, ты хочешь первый нас признать врагами? Раскрыть коварный брата план? За то, что уподобил ты свои слова прибою, что с эхом бьется об скалу, ты должен танцевать, что б не было сомненья их значенья.
Аид подтолкнул своего брата, и тот вышел во все внимания.
-Понятно, вдруг сказал Перун, - и встал с плетеного из листьев трона, он улыбнулся вышел в центр зала.
-Не так Вы поняли, вмешалась, - Афродита, и тут же поддержала ее Гера.
-Все правильно я понял. Эй, тебя там как? - он обернулся к Аполлону.
-Я покровитель света, красоты, искусства. Я Аполлон….
-Так подыграй ты мне…. А я спою, еще станцую. Я дело это знаю. Пусть Посейдон же мне задаст, ему меня не превзойти. Я видел его танец волн, под шум прибоя. Но это все не то. Когда я разойдусь во время бури, я в пляс вхожу и нет мне равных. Что-то у вас грустно, что веки сон смыкает. Все грациозно, и изящно, и музыка конечно ваша хороша, но мне веселье это только до вина, а после мною страсть одолевает, эх, держись теперь ваша гора!
Зевс вздохнул с облегчением. Он уже не надеялся на то, что все закончится хорошо.
-А он наивен, - сказал Зевс Гере, - Да, он не понял нечего, о как же глуп этот Перун.
-Но не глупее брата – Посейдона. Он чуть нас всех не погубил.
Посейдон отошел в сторону, а Перун взмахнул рукой и полилась музыка. Пан тоже начал играть, и все заулыбались. Перун запел свою песню, при этом начал прихлопывать руками, приседать и потом резко подпрыгивать.
-Беги по струнам ты ручьем весенним, - он крикнул, и Аполлон же заиграл быстрее.
Перун продолжил пение

Вокруг громовержца глубокая ночь,
Светил устрашенных могила.
Луна – небосклона вечерняя дочь -
Чело облаками затмила,
И рушатся звезды сквозь черную ночь
Когда бытие им постыло.
Ему одиноко, он снова не прочь,
Что бы солнце его напоило….

Его голос звучал так громко, что казалось это весенний гром, содрогает небо и спокойствие Олимпа. Каждый шаг, который он ступал в танце на хрустальной чистоты пол, отдавался по всей горе. За колоннами загромыхал гром и черный орел пронесся между колонн, чуть ли не сбив с ног Посейдона, он подлетел к своему хозяину, что бы закружиться вместе с ним в танце. Аполлон продолжал играть, испуганно взирая на Зевса, и руки его начинали сбиваться, его красота игры стала не безупречна. Гармония спокойствия в доме Олимпийцев исчезла, и ветер стал рвать в саду листву деревьев, шелестя преддверием бури. Нимфы разлетелись по углам, а сатиры застыли от страха. Первый раз за все существование Олимпа, солнце закрылись тучами, и в воздухе появилась духота, которая бывает перед ураганом. Бокалы на столе опрокинулись, и все жители Олимпа встали со своих мест, пытаясь взглядом спросить у Зевса, что это значит?
Тот же самый вопрос задавали и жители земли, когда глядели, что всегда белоснежные и пушистые облака, окружавшие гору Олимп, начали сгущаться. Греки выходили из своих домов и смотрели на это чудо. Все поняли, что Зевс гневается, один из жрецов Кипра потребовал, что бы ему немедленно привели молодого быка, что бы он принес его в жертву Зевсу. А иначе его гнев сотрет всех жителей Греции с лица земли.
Но Перун не знал нечего этого и продолжал свой танец. Он кружился в вихре, и все уже собрались вокруг него, в надежде, что он наконец-то остановится. Аполлон давно уже перестал играть, и только застывши, смотрел на Перуна. Теперь танец был не под гармонию кифары, а под раскаты грома и порыва ветра, что с востока дули и аромат его казался свежим, что леденил всех жителей Олимпа и земли.
Наконец-то Перун остановился, и все словно застыло, и сквозь окружившие облака Олимп стало пробиваться солнце. И сразу же его лучи скользнули по хрусталю колонн, словно показывая, что снова спокойствие вернулось в дом олимпийцев.
-Гелиосу слава! – воскликнул переменой очарованный вдруг Аполлон.
Олимпийцы вздохнули, второй раз за день с облегчением, а Аид подошел к Зевсу и шепнул на ухо.
-О, брат мой, Перун знать, равен тем словам, которые нам говорили нимфы, что слышали от духов леса, что с востока.
-Но ничего, - ответил Зевс, - он скоро будет видеть, только мрак Тартара. Нам стоит только подождать немного, - посмотрел тут на Перуна он, продолжил, - Сейчас покажем мы ему своих героев и царства нашей веры, потом ты поведешь, его дорогой через Стикс, и там…. Ты понял брат мой?
-Я понял все.
Немного времени прошло, как Боги разошлись и только Зевс, Посейдон и Перун сидели вместе в саду, окруженном листьями и лозами винограда. Прозрачная тень стояла за спиной главы Олимпийцев – это была Ника, по размытом формам нельзя было нечего разглядеть, кроме ее женственных прекрасных форм. Все знали, что Зевс некогда не расстается с ней, говорили, и что она приносит ему победы. Ника была Богиня отличающаяся от всех, она не проронила не слова, за все свое существование на Олимпе, он была словно тень Зевса. Говорили, что она в него влюблена, поскольку она всегда летает за ним, а причина в этом мужество и сила грозы Олимпа.
-А где ваш брат Аид? – спросил Перун.
Ответил Зевс.
-Он много времени не может быть в чертоге золотой, и снами он сейчас не может находиться. В его владеньях нужен глаз да глаз за душами умерших.
-Понятно все, - сказал Перун, - Начнем мы без него. Конечно, всем известно, что к Вам я прилетел с далекой стороны, не для веселья. Да и веселья то у вас, что ночь у смертных на погосте.
-Так ты чего такое молвить смеешь? – Зевс раздраженно посмотрел в глаза Перуна, и Посейдон покрепче сжал трезубец.
-Спокойствие, у Вас же говорят, что Олимпийское оно. Я понял суть небесной нашей жизни, и по нее хотел бы рассказать. За этим я и здесь сижу. О, Зевс. Я знаю, ты великий, но только вот вопрос тебе, ты, сколько жизней погубил земных? И сколько начал новых?
-Отец мой Крон, великий из великих, дал людям все, о чем они могли мечтать. И не было у них и боли с голодом и страха, и смерть для них была лишь сон - прекрасный тихий сон. И даже Боги были с ними наравне почти. Но время то прошло, и дни те в Лету канули давно. Те люди стали же туманом, я дал им счастье правдой по утрам стелить поля в росе и горизонты на заре, и города погрязшие обманом.
Перун улыбнулся.
-А где отец твой Крон, что время подчинил себе и создал этот мир людей?
Посейдон ухмыльнулся про себя, а Зевс подумал: «Там где будешь скоро ты».
-Я слышал, он исчез?
-О, да и весь Олимп скорбит о нем, кто знает, такова судьба, мне кажется он растворился в временном теченье и теперь повсюду есть его душа, ведь время бесконечно и везде, – Зевс артистично ударил по столу, что вздрогнуло небо громом, - О, бедный мой отец, я приклонялся пред тобой.
-Не убегай волной на сушу, - перебил Перун, - мы говорили о другом, так, сколько же земных миров ты погубил?
-Заметь. Не я их погубил. Они себя все сами погубили, и сколько бы я не создавал им счастья, они его сводили в муку. Поле того, как все исчезли, я создал новое творенье, и век серебренный его назвал. Но эти люди Нас не чтили, и мне пришлось стереть их, уничтожить. Свой род последующий я создал из древко медного копья, огромных с силами атланта, и снова прогадал, они пошли войною друг на друга, и гордость этому была вина. Свой следующий народ героями я сделал, благородными людьми, они были слабее предыдущих и не были так злы, я называл их полубоги. Но вот беда, герои все вступили в войны, их благородство побудило, я снова здесь ошибся с героизмом. Одни погибли у семивратных Фив, в стране Кадма, сражаясь за наследие Эдипа, другие пали же под Троей, куда явилися они за прекраснокудрою Еленой. Когда я создал пятый род людей, не дал я силы им, не дал и героизма. Я понял люди, на то они и люди, что б все благое опорочить, что им с небес дается. Но что бы было, что-то в них от нас, я дал добро им, щедрость, смелость, верность, но только вся проблема в том, что дал я этого немного. Что б люди, были на людей похожи, и что бы было в них почтенье к вере. И век их длиться и поныне.
-И что, - Перун вдруг удивился, - в твоем народе нет героев?
-О, есть, такие, что без страха, готовы бросить вызов даже нам, глупцы. Но это дети есть мои или других Богов Олимпа.
-Так вот ты как решил вопрос, - Перун встал с трона из зеленых листьев, - Тогда давай скорее мы сейчас сойдем на землю, я покажу тебе то чудо из чудес! О, ты многого не понимаешь в людях, я сам недавно их секрет узнал.
-Какой секрет? Чего задумал ты, друг мой. Зачем на землю нам сейчас. Давай я лучше покажу тебе другие чудеса.
-Что дивы мне Олимпа. О нимфы, да красивы, твой Аполлон, конечно тоже так играет, подобно шелесту листвы звенящий, что даже леший бы заслушался его.
При слове леший Зевс посмотрел на Посейдона, тот лишь развел плечами.
-И облака Олимпа твоего, белы твореньем непорочного начала, твои сады прекрасны спора нет. Сейчас тебе я правду покажу, что главное творение твое, не эта благодать, - Перун развел руками вдруг по сторонам, - а человек – вот чудо из чудес, вот диво дивам всем. Вот наше лучшее искусство.
-О, что ты говоришь Перун? – нам люди только для забавы.
-Скорее к людям надо нам. И я все покажу, и ты поймешь, что значит человек. А если я не прав, то ты не что не потеряешь ведь минута наша сравнима году их, ты знаешь. За мной, скорее.
Перун взял за руку Зевса и крикнул громко своего коня.
-Сейчас спущусь я к людям, ты со мною. Я радугой слечу же к ним, что Лада подарила мне и растворюсь в твоем же храме, и там я покажу тебе такие чудеса. Теперь же знаешь, Зевс? Я вечно с радугой слетаю, что пояс есть моей жены, и он всегда ведет на грех.
-О, радугой, ты, что мой друг? Да разве можно баловать людей. Я громом к ним спущусь и бурей. Я молниями буду жечь архитектуру их, - Зевс сделал выражения лица суровым, и брови его тучами нависли над глазами. И Посейдон встал с места своего, расхохотался и начал разговор.
-А я спущусь же к людям штормам, и волны подниму я к небесам и потоплю я лодки рыбаков. Страх – вот люди за что верят в нас. За что рыбак, мне в жертву свой улов приносит, за что так волны мои чтят. А если бы морской причины люди не боялись, то не звучало с уст их мое имя.
-Спускайтесь, я прошу. Спускайтесь. Я покажу вам. Покажу, такое и Вы тогда поймете, - Перун ответил, - мы встретимся же с Вами в храме Зевса.
Жители Греции были испуганы, когда тучи начали сгущаться над ними, непроглядной чернотой небесной кары. Природа застыла в предчувствии предстоящего небесного шторма, который предвещало духота, воцарившаяся между землей, и небом, облака стали ниже и нахмурились, подобно бровям гневающегося Зевса. На полях и в лесу, в проулках между домами стало темно, что казалось ночь, пришла раньше своего часа, что близиться новый потоп, который поглотит землю своей безжалостной водной пучиной. Лист на дереве боялся шевельнуться, что бы ни осквернить небесное затишье и деревья, окружавшие античный мир были смиренны перед предстоящей бурей. Людей охватила паника, и их слова в молитвах возносились до Зевса, что бы он проявил жалость. Они подобно деревьям и любому тростнику или травинки не смеющего шелохнуться в нависшим спокойствие, застывали своими душами в ропоте, перед властелином стихии гроза и молнии.
Рыбаки почувствовали волнение волн, и чувствовали, что в любой миг они возрастут огромными глыбами синего моря и утащат с собой на дно к разноцветным в прозрачной глубине кораллам. От Посейдона сегодня может только спасти жертва – большой улов, нет только кровь человека, которую надо пролить в воду. Иначе выйдут волны из моря и смоют жизнь с берегов: людей их корабли и дома, храмы и скульптуры, выточенные взглядом тонкого искусства. Все заслуги цивилизации падут под гневом Олимпийцев, для них они нечего не значат. Зевс сотрет молнией с тела своей матери Геи, весь налет человеческого порока, что бы провести правосудие. Пожары и ураган выжгут людей, а вместе и с ними и все грехи По приказу Посейдона, грозный Тритон издаст громовой звон из своей раковины, вызывающей грозные бури. Рыба выплавит из воды, и дельфины заиграют на волнах. И все расступиться, что бы Посейдон пронесся на своей колеснице над водой, свежим ветром моря, что бы посмотреть с мытый с земли мир.
Оставшихся в живых людей Арес встревожит пламенем войны, зажигая в их душах ненависть, а Дионис лишит веселья и праздновства, Аполлон не одарит красотой лиры и искусством к сотворенью прекрасного. Люди Греции пойдут на встречу к угрюмому Хорому, который переправит их в царство теней, где уже вечно мрачный Аид с Эриниями не дадут им покоя все существование, если чаша весов перевесит в сторону преступлений. Минос и Радамант буду судить всех, кто переплывает через Стикс.
Но всего этого можно избежать, если принести жертву, которая обрадует Богов и послужит спасением для человечества. И такая мысль возникла, у того же старца, которые в далекие свои года видел подобный гнев.. Но на этот, что бы преклониться перед Зевсом нужен был уже не бык, а человек. Жрец сказал, что много с тех пор прошло ночей и дней, но когда-то он видел подобное, а потом громко крикнул своим ученика: «Нужна кровь, человеческая кровь – не верного Зевсу». Неверного нашли – это оказался вольный художник Пигмалион, который жил уединенно от всех. И все знали, что он поклоняется не статуям Богов Олимпа, а собственному творенью – статуи женщины, которую сам сделал из слоновой кости. Перед дуновением первого ветра и всплеска волны, он уже лежал перевязанный в храме на алтаре Зевса. Вокруг кольца колонн храма собрались люди, а на алтаре рядом с художником ним стоял жрец, держа в руке острый нож, и на все это смотрела статуя Зевса. Стоявшие около колонн изумленные люди требовали крови, которая смоет их грехи, и сделает так, что на смену дневной ночи придет Гелиос. Все ступеньки, которые спускались в низ к улице, были заполнены молящими, но внутрь храма никто не смел зайти, что бы не потревожить покои Зевса. Его статую освещал огонь факелов и делал ее словно живой, всем казалось, что она сейчас зашевелится и встряхнув густой бородой сойдет с пьедестала. На горизонте уже не осталось света, а только черные тучи, и холмы с таинственной тишиной лежали, словно живые люди, направившее взгляд в небо в ожидании бури.
Вдруг молния взорвалась прямо у узоров листьев капители, что осветила своим светом тусклость камня и лицо статуи Зевса, ветер подул и люди стоявшее на ступенях, около стен и у подножья холма упали на колени. Черные тучи была пробита молнией, и дождь обрушился мощным потоком на мир, весь Крит потерялся во влаге, и уже нечего не стало видно, кроме потока воды.
Зевс спустился с Олимпа, но что бы никто его не видел он встал в самом темном углу своего храма, за спиной своей каменной фигуры, что бы его, не увидел жрец и стоящий около колонн народ. В темноте своей скульптуры он был не доступен взору смертных, и только язычки пламени на подставках смещали рядом с ним тень. Это было и надо, так как взгляд Зевса, его свисавшие стрелы в виде молний и атлетические размеры сразу бы выдали его за того, кто он есть. Он был доволен, теперь он осознал все почтения народа, его смирения перед его могуществом. Дрожь людей стоящих на коленях, выкрики из уст молящего народа, показывали мощь его молнии и силу веры. Зевс стоял и слышал доносящаяся снаружи мощные удары дождя, как он своими каплями падал на крышу, на лица людей, на все живое. Да уж, - подумал Зевс, - но где этот Перун? Пусть видит, как в меня верят, и как меня чтят. Что он скажет? Глупец.
Жрец правил часть ткани своей гиматии, что складки ее изящно разместились на плече, и он возвел нож над смиренно лежачим художником. Он рассмотрел круглые плечи и крепкие руки связанного человека, и зависть возгорелась в его глазах. Зависть к таланту, молодости и силе этого творца, который пошел против воли Богов и воспел искусство, и влюбился в него в виде статуи прекрасной девушки, сделанной своими руками.
-Славу Зевса! - закричал жрец, и как только он хотел опустить нож в плоть художника, вдруг прекратился дождь, и свет белого дня внезапно обрушился на мрачный храм Зевса. Помокшие люди поглядели на просвет пробившейся сквозь черное небо, и готовы были заплакать слезами сверкающей чистоты от открывшегося счастья. Жрец выронил нож, и в этот миг он в первый раз поверил по-настоящему в могучего Олимпийца Зевса, и он отошел от своей жертвы и в слезах упал перед великим чудом. Люди вставали с колен, их свисавшие одежды от влаги, тянули в низ, но они не обращали на это внимания, а глядели на небо, что бы насладиться долгожданным светом, который можно только почувствовать после кромешной тьмы. Перемешенные с дождем слезы заблестели утренней росой цветочного поля, и каждый в толпе казался цветком этой жизни. И у каждого был свой блеск утренний влаги, свои лепестки, а главное аромат – выразительный и запоминающейся, что называется душа.
Зевс снял молнию и хотел уже метнуть ее в просвет дня, что бы снова поставить всех на место и заставить встать людей на колени, но он увидел в небе за колоннами, силуэты Перуна проносящегося на своей лихой колеснице. Он видимо тоже, в свою очередь увидел Зевса в своем храме, в проходе колонн и поэтому одарил его улыбкой. Перун не был виден для глаза смертных, но все видели радугу стелющеюся за его колесницей, которая уходила за горизонт. Тучи расселились дымом над костром, и превратились в маленькие островки мрака, которые уносил ветер вдаль. Мир залился светом, и один из лучей скользнул сквозь колонны храма прямо к ногам Зевса, и из него предстал Перун. Он вздохнул, потер свои могучие луки друг от друга, и сказал изумленному Зевсу.
-Молнии, есть страх, но в человеческой душе не зародить им веры, вот – показал на небо он, - чем надо изумлять, но это тоже лишь простое чудо. Сейчас я к основному перейду.
-Нас могут здесь увидеть, - Зевс сильно раздражен был, - мы здесь для взгляда смертных различимы.
Перун в ответ показал рукою на ошеломленных людей, чьи завороженные глаза не отрывались от красоты радуги, потом продолжил.
-Не балуешь ты их. Они нас не увидят, иначе мне не быть Перуном, они до самой ночи будут лицезреть следы небесной колесницы.
-Твоей. Заметь твоей.
-Да разве важно их умам, - и показал Перун на всех людей, застывших в тишине, - кто это был…. Для них не важно кто проехал ты иль я. Куда важнее им, что радуга осталась.
-Так хватить портить мое небо, - и Зевс не выдержал, – показывай скорей свое же чудо. Не в доброте же дело….. От доброты же люди только злее, становятся, а после следует беда. Их снова мне придется уничтожить: потопом или пожаром, а может голодом иль, чем ни будь еще.
-Смотри. Так выйдем из-за статуи скорей.
Зевс с Перуном вышли на алтарь, где жрец лежал рядом с алтарем и его взгляд, как и любого другого был уставлен в сторону света. Через массивные колонны лучи пролазили по каменному полу храма, и озаряли дом Зевса днем, который подарил людям Перун.
-Но что ж, теперь гляди. Вот видишь Зевс, о, друг мой – это жрец, он в тебя не верил, совсем не чтил твоих законов. И не боялся твоих молний, твой гром использовал он, только что бы править. Ты посмотри, но разве я не прав. О, друг мой, ты не думай, что я с тобой коварен, я чист перед тобой, как облако Олимпа твоего, что окружает сад твой не земной.
Перешагнув через жреца, Зевс присел на свой алтарь рядом с Пигмалионом, он уже не опасался, что его увидят, так как чудо-радуга ослепила всех.
-Конечно друг мой, - начал Зевс, - ты показал им новое…. Но где же твое чудо человека, не вижу я? Но что…
-Терпения, мой друг, терпенье. Гляди на этого художника, что связанной у ног твоей скульптуры - жертва, чья кровь должна была бы смыть грехи народа.
Зевс внимательно посмотрел на художника, и по его глазам стало понятно, что увиденным он остался недоволен. И его густые брови, черными тучами сползли на глаза и закрыли их небесный свет, руки сжались в кулаки и каждый мускул его лица напрягся.
-О, да Перун, не верен этот жрец и этот, - Зевс толкнул лежачего художника ногой, уста чьи, только бредили своим твореньем, - Но, где же чудо. Конечно, есть невежды и с этим я не спорю, но это только тучи в ясном небе, иль острова в бескрайним океане. Но где же чудо есть твое? Так где же? А.
-Теперь гляди своим великим оком. Художник этот верит, только лишь в любовь, и эта вера сильнее твоих молний, она гораздо больше веры той, где люди на коленях перед идолом твоим. Так значит ты любви не заслужил, тебя не любят, а тебя боятся, но это есть не вера…. Это страх перед твоею мощью, и чтят они твои законы, не по душевной воле благородства, а из-за страха наказанья.
-Но что ж. Бывает и такое. Ха-ха. Я говорил, что человек есть горсть пороков, и только страх его очистит. Я говорил тебе, что людям все давал, а мой отец же Крон им дал все счастье, что знают жители Олимпа.
-Вот тайна. Открываю, я тебе ее, - Перун снял плащ свой и кинул его в проем между колонн, и тот накрыл людей туманом, из испаренья влагой дождевой, - Гляди! –и разбудил от бреда он Пигмалиона, - очнись, художник - эй творец любви, очнись.
Перун набрал воздух в рот и выдохнул его порывом ветром в лицо Пигмалиона, тот пришел в себя. Увидев могучего Зевса, и Перуна он задрожал, и он хотел уже снова потерять сознания, но Перун выдохнул на него холод севера и тот прижался к алтарю дрожа и сжавшись.
-Не бойся, - чуть слышно произнес Перун, - Эй. Не дрожи, я подарю любовь тебе за творчество твое.
-Вы, - дрожал Пигмалион, - Вы кто? Вы же….
-С-с-с, - Перун свой палец указательный прижал к его губам, - Перун я, а это друг мой Зевс. Я знаю, что могучие размеры наши, тебя смущают, а главное пугают, но ты не бойся, не для того сошли с Олимпа мы, а я вообще с небес славян пришел в столь дальнюю долину.
-Так что я сделал Вам, я только лишь любви заложник на века, о горе мне, влюблен я в камень. Скульптура эта в виде девушки, есть в мастерской моей. Она прекрасна, о, слава красоте такой. Но камень, мне не растопить своей любовью…
-Не делай выводы, пока ты сути не познал, сначала ты узнай, кто мы, подумай, что мы можем тебе дать и подарить. - Перун поправил речь Пигмалиона.
-Вы можете? Просил я долго Афродиту, но не услышала она моих молитв, не подарила жизнь творенью моему. Я только холод камня чувствую в ответ своей любви.
- И может, скоро перестанешь ты, и чувствовать его, скажи мне искренни, от нас же все равно не скроешь нечего!
Пигмалион набрался уверенности и упал на колени перед Зевсом и Перуном.
-Но что я говорил, - Зевс лукаво улыбнулся, - суть человека, да будь хоть кто он, стоять лишь на коленях перед нами. Он жалок, а что тут ожидать кровь в нем же не Олимпийская совсем, и значат не герой, лишь муравей с движеньем духа, что я же даровал ему, черпая из своих сосудов зла с добром.
-Постой. Не горячись мой друг, терпенья и вниманья. Вставай с колен, - он обратился к человеку, и взял его же за плечо большой рукою, и на ноги поставил, - Вот мы перед тобой сейчас стоим: Перун я - молний и ветров, морей суровый повелитель в дальних странах, а это Зевс, я думаю тебе знакомо это имя. Так вот скажи, в кого ты больше веришь: в Нас, мы вот перед тобою, а может быть в свою любовь, что камнем стынет в мастерской твоей и не когда не будет человеком?
Перун сурово брови свел у носа, а Зевс продолжил.
-Так выбирай гнев наш или любовь.
-О, нет, что я наделал и пропал, - Пигмалион заплакал, - Я вовсе не хотел играть же вашим настроеньем. О, я ничтожество, как я посмел разгневать Зевса, я пропал…
-Так принеси ты в жертву Зевсу статую-девушку, которую ты любишь, - Перун же улыбнулся и посмотрел на Зевса, его глаза грозою разгорались, - разбей ее на алтаре, тогда Зевс все тебе простит. Ее осколки будут искупленьем – слезы твоего искусства, что упадут к ногам Олимпа, в виде дара твоего.
-О нет, пропал я, ждет меня Аида царство, не видеть мне дневного цвета.
-Так ты разбей ее, есть выбор у тебя.
-Нет выбора в моей душе, в ней все озарено любовью, О, Зевс, - Пигмалион свалился на колени, - я верю в празновство Олимпа, но не могу я отказаться от любви, я знаю, что нарушил правило Богов, и я, поэтому дрожу и плачу.
Перун постучал по плечу Зевса и продолжил.
-Я вижу, ты боишься? Пигмалион, художник, скульптор не знаю, как тебя еще назвать, не плачь не надо слез твоих. Разбей свое творенье! – Перун так громко крикнул, что задрожали своды храма. Но взгляды всех людей в округе остались неизменны радуги небес.
-Я не могу. Не смею, я люблю ее….
-Так значит, что любовь твоя сильнее веры в нас?
Пигмалион посмотрел на Зевса, потом на Перуна. Все стало понятно и без слов, его любовь оказалась сильнее в страх перед грозными громовержцами разных эпох и частей света. Никакая молния не смогла заставить отказаться его от своих слов, его любовь не могла ответить даже взаимностью, но шаг от нее не возможен, даже отсутствие надежды было бессильно.
-Какое чудо! – Перун вскрикнул, и снова похлопал Зевса по плечу, - Ты слышал это? Теперь ты понял, что вера есть любовь, любовь есть вера. Что мера ей не дар жрецов с народом, не страх на лицах пред грозой, не лестные молитвы. Диво вот…. Ты хочешь веру, что все века нетленна будет? О, Зевс так неужели ты не понял?
-Не может быть, - Зевс закричал, Пигмалиона и оторвал от пола храма мощную рукой, - Эй ты, ничтожество. Ты разобьешь ее, свою скульптуру поклоненья, иль молнией сейчас сотру я мир земной!
-О нет, я не смогу, о горе мне неверному…. – взмолился Пигмалион.
-Сможешь! - Зевс с такой силой сжал горло художника, что тот начал задыхаться и уже не мог нечего произнести.
Перун толкнул плечом Зевса, тот расслабил руки и отпустил Пигмалиона, который упал на землю и начал тяжело дыша цепляться за воздух. Зевс развернулся в сторону Перуна, в его глазах была ярость. Тучи закрыли снова небо, люди отошли от восторга к страху и начали в паники бегать по площади перед храмом. Все понимали, что они провинились перед Зевсом, поскольку предали его молнию, восхитившись иноземной радугой. Люди искали укрытия в домах, прячась за колоннами, просто ложившись на бетонную площадь, зарывая уши руками, что бы не слышать гнева. Жрец рядом очнувшийся закричал.
-О, слава Зевсу! - схватил его за ногу, упавши перед ним, но тот откинул его к стене, что жренец лишился на время чувств.
Зевс достал молнию и кинул в свод храма, все задрожало в округе, казалось, что колонны обрушаться, не выдержав гнев небес. Разрушиться все, ведь Зевс был не в себе.
-О, Перун, как ты посмел вершить мне правосудье!
-Спокойствие мой друг.
-Теперь сотру я этот мир с лица земли, еще одним потопом.
Зевс достал молнию и уже замахнулся, что бы метнуть ее в Перуна, как в углу очнулся жрец, и снова подбежал к громовержцу и схватил его за ногу. Зевс пошатнулся, и молния попала в статую храма, что та разлетелась на части, а испуганный жрец не отпускал ногу Олимпийца. Перун рассмеялся.
-Да. Сильно в тебя народ твой верит, что эта вера может быть обузой для тебя. Смотри мой друг, я пред тобою безоружен: без молний-стрел и туч суровых, так неужели ты, верховный Олимпиец честь свою предашь?
-В Тартар тебя, мой друг. Там доброта твоя пойдет суровому Тифону, и шли отцу привет.
Зевс возвел руку вверх с ярко светящийся молнией и снова хотел метнуть ее в Перуна, но орел обрушался с неизвестной высоты на него и клюнул в кулак. Молния соскользнула, и рухнула на пол, что своды храма покосились и колонны слетели со своих основ. Крыша обрушалась на плечи могучего Зевса, и его атлетическое тело оказалось пограблено под руинами белого камня. Перун проскользнул ветром мимо оставшихся стоять колонн и взмылься с туманом в небеса, заполненные тучами. Зевс вылез из руин и увидел людей окруживших его, которые стояли рядом с развалинами дома Олимпийца. Он почувствовал, что кто-то рядом шевелиться, и это оказался Пигмалион, зажатый глыбами. На его теле не было, не единой царапины, но Зевс даже не обратил внимания на тихо лежащего художника, он растворился паром и взмыл в царство своих же туч, вслед за Перуном. Ошеломленные люди так и остались стоять на своих местах, не единый шаг не оторвал их от увиденного, пока кто-то кинулся на крик жреца, который издал стон под тяжестью веры, в виде плит. Но все это осталось позади, Зевс несся к Олимпу на своей колеснице, пуская молнии направо и налево. А люди на земле снова воздавали молитву великому громовержцу.
Перун приземлился на зеленый луг Олимпа, позвал коня, который ветром пронесся мимо него и в руках громовержца оказался лук и стрелы. Он натянул тетиву лука, направив стрелу на стоявшего рядом Ареса, Аполлона и Гермеса. Солнце сверкала на его шлеме и придавало ему грозного Бога, о котором все знали и никто из Олимпийцев не осмелился сделать и шага.
-Спокойно, о, Перун! – промолвил Аполлон.
-Глупы Вы, мои братия небес! Вы думали, не знал я ваших злых идей. Идеи, что коварством станут, видны по взглядам вашим были. Но помните мой танец Вы? Конечно. Сейчас задам я Вам такой же, только, эх, не видеть вам просвета. Как там, Ваш Гелиос, померкнет.
Арес достал меч, и бросился на Перуна, его лицо выражало гнев всего Олимпа, лезвие уже не могло сверкнуть в навалившейся мгле и поэтому не выглядело угрожающим символом. Аполлон достал золотой лук, а Гефест молот, но стрела Перуна, поразив Ареса, ветвистой молнией взорвалась, и выбило оружие.
-Эй, Аполлон, тебе я не Пифон, так что оставь войну, так это дело не твое, скорей садись за лиру. А вот Арес ваш, сделал мир добрее на много лет вперед, подняв свой меч на громовержца северных степей.
Зевс оказался со спины Перуна, проднявшись блеклым туманом над ним и с криком метнул молнию, которая врезалась в голову громовержца, и тот упал не зеленую траву, встревожив серебристую росу.
-Но что! - промолвил Зевс и сильно рассмеялся, - Теперь Перун нам больше не угроза, я стал верховным громовержцем всех небес, - потом он голос искривил, Перуну подражая -О, диво человек, о, диво. Теперь Аид, пусть он сойдет тебе во тьму, а ты его оправь в Тартар. Там он расскажет про свои идеи. Ха.
Пошел день на солнечном Олимпе. Олимпийцы снова закатили пир и великое праздновство, в центре стола на своем троне из позолоченных листьев величаво сидел Зевс, рядом с ним была его жена Гера в пышном одеянии. По бокам все остальные жители великой горы, Дионис с кубком в руке, прекрасная Афродита была грустна, жалея за судьбу странного гостя, Гефест тоже был не весел и поэтому, свесив в голову в низ задумчиво сидел. Вино лилось в золотые бокалы, и грозди спелого винограда таили в устах Богов, музыка Аполлона плавно лилась из струн кефиры в лучезарных сводах дворца Олимпийцев. Посейдон стояли с Аресом возле колонн, обвитые ветвями винограда и беседовали, при этом Бог войны показывал на свое раненое плечо и лицо его выражало ужас всех земных войн. Не было только Аида, он не мог отлучиться от своего царства теней, у него был интересный гость, и ему предстояло решать его судьбу.
Минос, Гипнос, Радамант и Танат стояли во мраке рядом с Перуном, который сидел на вечном троне. По темноте проносились приведения, и поэтому раздавался стук ослиных копыт, и где-то неподалеку было слышно журчание Стикса, призрачной движением вне жизни. Вдруг из темноты вышел старый Харон, в руках он держал весло и что-то ворчал себе под нос, за ним плелись несколько душ, испуганно смотревших по сторонам. Эмпусы летали вокруг них и издавали жуткие стоны, что бы тьму сделать зловещей и таинственной.
-Эй, Харон! – сказал вслед Гипнос же ему, - Ты снова протекаешь, по шире взмах веслом.
Суровый Харон взволновано замахнулся веслом на молодого Гипноса, но юность взяла свое и тот, резко ускользнул в сторону, и весло протаранило воздух. Радамант и Танат засмеялись, только Минос остался спокоен.
-Сейчас я покажу тебе, ребенок Керы! – крикнул старенький Харон и погрозил веслом.
-Довольно, - Аид из полумрака вышел, что создавал огонь горящих стен и на цепи он вел трехголовую собаку, чту шею змеи, обвивали, - Что веселитесь, сегодня суд творить, нам предстоит. Пока пир на Олимпе, и братья наши, сестры поднимают позолоченные кубки, мы будем же решать вопросы о Перуне, всем известным гостя олимпийцев. Так что же скажите мне Вы, я стану ждать ответа. Мы здесь сегодня все, кто знатен в мире тени, но слово высшего значенья Радаманту, я отдаю, и Миносу, тем судьям, что судьбы душ всегда решали.
-Постойте, - произнес Перун и улыбнулся, - Вы верите, что сможете меня закрыть на веки?
Все посмотрели в сторону громовержца, а Гипнос сказал.
-О, да! Конечно, сможем, а будешь возражать, тебя придется усыпить, ведь это дар мой всех в миры грез вводить. Я знаю, ты могуч, но мне равны, что люди, что и Олимпийцы, и даже ты, великий громовержец.
-Как все печально. Вы не знаете, суть веры, поймите я не здесь сейчас.
-А где же? – спросили хором Радомон и Минос.
-В душе я человека, что озарил когда-то светом или молнией вспугнул.
Аид убедительно посмотрел на Перуна и шепнул на ухо Гипносу.
-Дослушаем Перуна до конца, он мудр, и ты не вздумай сном зачаровать его.
-О, да забавен гость наш, - отозвался тот в ответ.
-О, друг мой, - Аид с почтеньем протянул Перуну руку, пройдем же к трону моему, там будет лучше нам вести беседу. Хоть говорят я царством правлю мрачным и тенистом, что ужасов полно оно, но здесь есть души светлого сиянья, которым страх и тени не почем. Эй, Вы, - ко всем он обратился, - За мною, встретим гостя и решим, что будем делать с ним, покажем мы ему, что в царстве ночи звезды ярче же горят. Последовать прошу я трону моему
Перун протянул руку в ответ, и смог оторваться от вечного трона теней, он улыбнулся и похлопал по плечу Аида.
-Ты будешь по умней своих же братьев, не скрою, я приятно удивлен. Мне говорили ты зануда страшный и поначалу, твоя ложь на пире Олимпийском, тогда меня смутила, но правда, виду я не показал, а твой подземный мир ужасен, что ж. Но я тебе скажу, по правде друг мой, что солнечный Олимп прекрасен взгляду, но очень не приятен чувству моему, а здесь, наоборот весь ужас есть снаружи, за то нет опасенья за скрытое добро за ним.
Кербер – трехглавый пес, облизнулся одной пастью, и змеи зашипели на ее шеи. Перун погладил все три головы, одна из них попыталась укусить его, за руку, но ей не удалось, он во время убрал ее.
-Собака твоя, что ли зла на что-то? – спросил Перун Аида и пальцем керберу своим он погрозил.
-Мирная она была в свое-то время, и больше лаяла когда-то, чем кусала. Но вот, когда пришел за ней Геракл, и сжал ей шеи, что бы смерить своею воли, тогда она и зла вдруг стала, ведь знаешь, гнев же порождает ощущенья рук чужих на горле. Ты знаешь, друг мой? Герой не тот, кто просто добр и чист же перед нами, а тот, кто полюбит те руки, что задушить его хотели.
Аид предложил пройтись, и все присутствующие пошли по коридору вечности, царства теней, из полумрака повеяло водой мертвой реки, а неподалеку снова раздались стоны. Позади всех шел старый Харон, положив на плечо весло. Не сказавший не слова шел Танат в черных доспехах и развивающимся плаще, Гипнос веселил его своими шутками. Они даже были чем-то похожи, только один был мрачен и с мечом, другой весел и молод и без оружия, и его черное одеяние и не казалось траурным. Радамант и Минос, что-то обсуждали, при этом они не спускали виду с Перуна и Зевса.
-А ты мой друг, - Перун продолжил, - Совсем другой по своему уму, не зря ты не с Олимпа. Но что не скажешь ты свои сужденья Зевсу с Посейдоном? А
-Ты знаешь, ум тирана лучше не тревожить, - а вот и мы пришли, Аид поднял свои ладони к верху и показал на зал, в синевшем полумраке, что создавал огонь на чистоте алмазных блюд. Он к трону своему прошел и пригласил всех за собой, - Садись друг мой, - сказал Перуну, - на трон моей жены, сейчас она гуляет на пире Олимпийцев.
Аид вздохнул, по его глазам можно было понять, что он тоскует по своей Персефоне, потом сел на свой трон. Перед тем как сесть, рукой провел по нему, словно смахивал с него пыль, и что-то таинственное с визгом слетело с него, и разлетелось по сторонам.
-Вон, - Аид на пальцы посмотрел, - Совсем же приведенья одолели, уже на трон садятся мой. Эй, - воскликнул он, - призраки давайте из углов и принесите нам вина, а то я кербера спущу с цепи.
-Так понял я, - Перун присел на трон, в вполоборота, что б видеть всех стоящих, - Судить Вы собрались меня. Я громовержец, но если Вы хотите осудить меня как смертного простого, так Вам решать. Но буду вынужден Вас огорчить сегодня я, когда увидите Вы это чудо.
-О да, - и Гипнос улыбнулся, - сегодня я увижу чудо. Харон проскачет на весле вдоль Стикса.
-Эх, ребенок Керы, - Харон-старик печально возмутился.
Танат и Радамант созвучно рассмеялись.
-Спокойствие Гипнос, - Аид погладил бороду свою, - ты лучше б свои шутки оставь для сновиденья смертных, а то кошмары, им часто стали сниться.
-А я Вам что. - Гипнос расправил грудь, - Какая жизнь такие вам и сны. Но стал показывать я им все чаще, сны о нашем царстве, что б знали смертные, что жизнь ценили они больше. А как там сказал Минос наш судья. Кто жизнь ценил и наслаждался ее, не раздавив цветов и трав там всяких.
Минос заговорил басом.
-Не так. Тот, кто жизнь ценил и наслаждался ей, как любованием цветка на поле, при этом не испортил красоты его, рукой и трав не затоптал, что рядом прорастали для других, есть смертный, что достоин счастья в мире ночи.
-А если вышло все не так? – спросил Перун, - Ведь человек сложней всех этих слов. Он может зло же совершить, добра во имя, но может добрым быть, но этим сеять зло, не ведая того. Ведь человека вера может быть поступком, словом или даром. Что ставите, дороже Вы в своих законах, что чаши наклоняет по разным сторонам.
-А Вы?
Минос оказался раздражен, что его золотая истина подверглась сомненьям, и он посмотрел на Радаманта, тот сумел только пожать плечами.
-Я отказался от всего из этих.
-Как так, куда девается душа, как вы ее готовы осудить за прегрешенья. Так неужели ты даришь ей переселенье.
-Как Вы глупы, но все скажу я, скрывать, мне смысла нет мои познанья. Душа же человека сама решает, как лучше вечность провести. Поверьте мне, придет эпоха, нас забудут. И головы людей заполнят множеством религий, а мы все станем только мифом, все скажут молния моя, есть только воздуха явленье, что перед грозой сверкает по закону, сей природы, но нас уже никто не воспоет, тем более не ужаснется. Весь люд прозреет и веру в нас он объяснит словами, а не сердцем. Но знаете, что вечно для всех нас?
-Откуда в голове твоей такие мысли?
-На то я и великий громовержец, что молнии не только в небе я метаю, но и в просторах рассуждений. Так вечно есть для нас любовь, для каждой веры, так это можем только сохранить мы, а то забудут нас, найдут и нам замену. Религия изменчива, а только вера вечна.
-Мы вечны же? – сказал Аид и взял он кубок со стола, что поднесли ему бесшумно приведенья, - Вы угощайтесь тоже, кстати.
-Мы вечны, олимпийцы нет. Придут на смену им другие, которых люди воспоют и обнесут дарами.Им место будет бесконечность. Не испугается же новый человек не молний и не наводнений, он сможет покорить природу, знаю я. Но ты Аид, останешься спокойным.
-Так это почему?
-Да потому что смерти смертные боятся, и будут вечно, преклоняться перед ней, ведь неизвестность после жизни - это и пугает, и что так долго иль совсем не долго ждет за ней. Найдут Аида нового, и свалят на него всю мрачность, и судей новых подберут, чтобы различать могли добро и зло. Но Стикс твой будет вечно течь, ты будешь также восседать на троне.
Минос и Радамант застыли, Танат все также стоял мрачным, только Гипнос ехидно улыбался.
-Я тоже буду вечно усыплять людей? – спросил он у Перуна.
-Конечно, будешь, только о тебе не вспомнят, ты станешь просто сказка, и слово кто же упомянет про тебя, заставит улыбаться.
-Тогда я напущу на них кошмары.
-Тебе не воздадут за это, уж поверь…. Спустя века, найдут же этому другое объясненье.
-Тогда людей сотрет Зевс безвозвратно.
-Нет, не сотрет. Ведь это будет не в его же власти. Пройдут века, как говорил уже, что Зевс не станет главным в мире человека.
-А кто же станет?
-Не знаю я…. Сознанье мира веру повернет иначе. Вот точно знаю я. Мы будем, может быть, не будем, этого не знаю, но нам не вознесут за это дара, от нас придумают защиту. Всему дадут названья мудрецы, и им поверят больше.
-Не верю, - хором отозвались Радаман и Минос, и Цербер на цепи залаял.
Аид задумчиво сидел на троне, когда Харон сказал вдруг сиплым голосом.
-Так неужели я отправлюсь на покой?
-И даже не мечтай, - Перун отпил вино из кубка.
-О, слава времени. Кронусу хвала, – потом намного тише, - Будь проклято все это.
Гипнос рассмеялся и выпив из кубка вина, которое он выхватил у приведения сказал.
-О славный разум благосклонен будет к человеку и мудрецы же победят жрецов. О, глупость. Не верю я тебе Перун. Аид давай его в Тартар скорее.
Аид встал с трона и голос его задрожал, словно он взглянул в неизбежное.
-Сегодня я готов принять решенье сам. И братья Вы мои во мраке не осудите меня, пускай предам я брата, но истину спасу. Я отпущу Перуна в светлый мир, пускай рассудит время нас.
-Аид, о, милый друг, не надо брата предавать, останься, чист средь мрака душ умерших, а истина всегда воспрянет из глубин. Свергай меня в Тартар, свидетелем стань чуда.
Прошли минуты тьма обрушилась на громовержца, и бездна поглотила его. Аид смотрел, на то, как он спустил Перуна в черную бездну, из которой никогда никто не мог выйти. Он утер черным рукавом слезу и разогнал кричащих приведений. Все разошлись по лабиринтам царства мертвых, лишь Гипнос остался и обратился к Аиду, который медленно пил вино из кубка, а глаза его мерцал бледным огнем.
-Он лжец, - сказал же Гипнос, - он просто обмануть тебя хотел, чего ты стал угрюм.
Аид ударил кулаком по трону.
-Он истину сказал нам. Сейчас я к Зевсу и скажу, какую он ошибку совершил.
Аид взволновано влетел во время пира, к Олимпийцам и громко сказал.
-Перуна сверг в Тартар я.
Зевс расцвел улыбкой. Аполлон приказал нимфам играть на арфах, а Дионис предложил выпить вина за победу. Только Афродита стала задумчива, и ее красота лица, как бед-то поблекла от печальных вестей.
Зевс встал с трона и заговорил.
-О, брат. Ты будешь же воспет навеки, позволь я обниму тебя, – он снова голосом Перуна подражая, - О, чудо человек, о, диво. Какой же все таки он был глупец.
Олимпийцы засмеялись, только Аид стоял грустный и вдруг он обернулся, когда задрожали ноги от землетрясения. Бокалы на праздничном столе упали, и вино потекло по столам. Виноград упал на мраморный пол.
-Что это? – взволновался Зевс.
Посейдон закричал.
-Эй, нимфы, посмотрите, что твориться на земле такое!
Афродита взмолилась, упав на колене перед Зевсом. Тот удивленно посмотрел на нее.
-Что с тобой прекрасная Богиня?
-Прости меня, прости. О, Зевс во всем моя вина.
-О, что такое, так неужели красота твоя том у вина.
-Не красота, а доброта.
Колонны перекосились и тучи заполнили небо, олимпийцы были испуганны. Нимфы кружили взволновано под золотым сводом. Аполлон подбежал к Зевсу.
-Что значит этот Хаос на Олимпе, так неужели возвращение титанов.
Зевс оттолкнул его, и Аполлон отскочил в сторону.
-Не до тебя сейчас, исчезни.
Афродита продолжила.
-О, Зевс прошу, не гневайся, молю. Перун просил меня, что б я, Пигмалиону помогла. Я не смогла же отказать ему.
Одна колонна упала, и олимпийцы побежали из рушащегося святилища. Снаружи зелень трав покорно прогнулась, и винограда осыпался от ветра, который рушил гармонию Олимпа.
Зевс сгустил брови и топнул ногой.
-Что сделала же ты?
-Я приняла мольбу художника того, что статую любил свою. Я жизнь же подарила камню, теперь та статуя – прекрасной девой стала. И я сказала же ему, что это для него подарок от Перуна.
-Так почему Олимп дрожит, как жрец пред алтарем.
-Не знаю я. О, Зевс. Прошу ты смилуйся и не вини меня.
Зевс выбежал из рушащегося дома. Колонны уперлись друг на друга, ударила молния, и все рухнуло в один миг. Подошел Гефест и попросил подойти к краю горы. Сквозь туманность облаков, Зевс своим Олимпийским глазом рассмотрел, что где-то на Крите бегали дети ранним утром по зеленой траве и смеялись. Ему показались знакомыми эти детские лица, что он где-то их видел. И вот он нашел ответ на свой вопрос, когда к ним подошел, чем-то похожий на Пигмалиона, видимо его предок, и погладил их по голове. Рядом с ним была прекрасная девушка с длинными волосами, которые были подобны кудрям солнечного Аполлона. Ее глаза были налиты любовью, в которых умещалась вера в любовь всего человечества.
-Он? - спокойно произнес Гефест.
-Он всему вина, - отозвался Зевс.
Олимп рушился. Черная дыра нависла над ним и стала притягивать с огромной силой. Она засасывала траву, сады, пушистые облака. Спустя миг пришел черед и Олимпийцев. Ошеломленный Зевс наблюдал, как она засасывает его жену, которая бессильно, что-либо сделать. Только Аид стоял не подвластен хаосу.
-О, брат, - Зевс закричал, - Останови. Тартар добрался и до нас.
Аид смиренно произнес в ответ.
-Не в силах я, что-либо сделать, вечность поглотит и Вас. Не бойся ты ее, она успокоенье, а мне же вечно быть приодеться на земле, пока есть в человеке страх пред неизвестным после смерти.
Гефест спокойно сам подошел к пространству, которое словно морской перелив играло в воздухе. Он увидел, по ту строну, вселенскую гармонию и направился к ней медленным шагом.
Зевс закричал Посейдону, который хотел спуститься к родному океану, но просто растворился в пространстве у края Олимпа. Вдруг далеко в низу из Пигмалиона вышел Перун таинственным призраком. К нему подлетел его орел, и он туманом накрыл землю и начал подниматься в небеса.
Все пространство поглощалось волнами вечности на Олимпе, даже руины с ароматом благоухания.
Перун поднялся к Зевсу и заговорил.
-Но что теперь мой друг ответишь мне?
-Ты хочешь, что бы попросил прощенья я.
-Конечно, нет. Твоей вины же нет, что Прометей огонь украл когда-то, и научил людей искусству и науки. Теперь же человек пошел и дальше, он верить перестал в грозу, что я могу поделать. Он объяснил явленье это. Так значит, о тебе же стали забывать. Сейчас Тартар и поглотит тебя, когда отправиться к Аиду последний из старообрядцев…. Новая вера идет.
-Хитрец, - Зевс взволновано посмотрел в глаза Перуну, - Так значит, ты же сохранился в том художнике любовью навсегда, и предки тоже будут сердцем благодарны твоему поступку, за то, что ты помог их про отцу подговорив же Афродиту.
-Зевс, но как же ты прозрел? А я же говорил тебе, теперь все поздно. Теперь ты понял веру человека. И нет твоей вины, что человек познал природные законы молний. Он верит в то, что разуму его не поддается.
Аид незаметно отошел к ним и добавил.
-В любовь и смерть. Вот тайны вечные его, вот от чего течет исток всей веры.
-Но наши имена осунуться, размыты в человеке. Напишут человек своих писаньях, что верили в Перуна люди и боялись, но не узнает же никто, что он любовью остался в предках скульптора из Крита и разошелся по просторам мира навсегда.
Вдруг Зевс начал исчезать и становиться прозрачным.
-Я не хочу к отцу, - взмолился он.
-Поверь мне что Тартар, не так уж страшен. Тартар есть вечность, из которой ты вернешься снова, когда же человек начнет сначала путь с истоков. Я говорю тебе до встречи милый друг. Нам суждено еще распить вина.
Зевс с криком исчез в пространстве.
Перун и Аид остались стоять и наблюдать за миром, они и не заметили, как к ним подошла Афродита и встала между ними, взяв их за руки.
В Греции было лето, когда ребенок вышел из своего дома в чудесный сад, и восхитился красотой до глубины души, потом ужас охватил его пред неизвестностью его существования. Но тайная вера дала снова тепло и внутренняя любовь, к кому-то высшему охватила его. В нем взыграли все чувства предков к прекрасной силе, которая выше его разумения и он улыбнулся новому утру.