По дороге домой

 Сколько я здесь не появлялся? Наверно, целый месяц. Немного, но месяц без родных мест сравним со столетием. Все по-прежнему, а другого варианта я и не ожидал. За окном автобуса мелькают деревья вперемежку со столбами. Вечереет. Обожаю эти места в час, когда солнце становится красным полукругом на полотне замерзшего неба. В этот миг оживает унылое раздолье родных мест, которое зимой непролазно в тусклости серого снега.
 Звонок на мобильный телефон. Смотрю, кто это может быть. Все понятно:
 -Алло, - я отвечаю, понимая, что может сказать мне голос в трубке, поэтому в моей речи отсутствует энтузиазм, несмотря на то, что радость прокрадывается тихой поступью, звоном шагов к предстоящей дружеской встрече.
 -Ты еще в дороге? – знакомый, уравновешенный голос Вадима мне очень приятен, но по привычке я сухо продолжаю:
 -Я около «Новой жизни».
 - Мы тут тебя заждались, на станции «Казинка» выходи. Понятно?
 -Да все, я уже почти подъехал.
 Связь обрывается. Не проходит - минуты еще один звонок:
 -Ты уже час на станции «Казинка», ты где? – в трубке голос Лехи.
 -Сейчас буду.
 Выхожу на станции «Казинка», это довольно гиблое место: остановка, магазин с внешним видом советских стандартов, около навеса остановки скучают два киоска, потонувшие в сугробах. На противоположной стороне трассы большие, но исхудавшие деревья закрывают просвечивающееся поле. Может, это и не поле, но все признаки растянутого пространства в достатке.
 -Ты куда? – голос по правый борт.
 Оборачиваюсь. В диапазоне первого мгновенья незнакомый человек смотрит на меня и улыбается. Потом узнаю Леху. Странно, в зимней одежде он совсем не похож на себя. Конечно, это моя вина, просто я его месяца три не видел.
 -А, здорово, - протягиваю руку, - Лех, ты куда?
 -В киоск, попить что-нибудь купить, мы тебя уже ждать замахались.
 Я глянул на несколько шагов вперед и увидел машину моего друга. Купив зажигалку в киоске, я откинул глупую шутку в адрес продавщицы, тем самым разогнав ее зевоту, но шутка пришлась ей по душе, и я вместе с Лехой пошел к машине.
 -Здорово, - я сел в белую «шестерку» и закурил.
 Сидящий на переднем сидении Вадик, хмурился, но это его обычное состояние. Владик в прежней поре - весел и разговорчив. Леха молчалив, но в хорошем расположении духа. Мы отправляемся на место. За окном мелькают дома заветного края, все такие же, как раньше: серые и поблекшие. Конечно, многие прошли реконструкцию и вовсе не кажутся ветхими, но в час угасания западного солнца они всегда кажутся тусклыми. Это приговор моего края. Лай собак отпевает уходящее солнце, их зов трагичным кажется мне с детства. Чем я становился старше, тем страшнее мне было теряться в завывающих сумерках с наточенным морозом. Но как же я скучал по этой обреченной стране вечного безрассудства, блуждающего на просторах детства.
 Мы подъезжаем на остановку, где заснежено до призрачной красоты. Выходим из теплого уюта машина в хмурую стужу, чтобы купить пива. Это совсем противоречит нашим юным встречам, раньше это было ни к чему, а сейчас без этого не обходится. Мне кажется, что это первый признак нашего отдаления друг от друга, поскольку раньше мы находили общий язык и трезвыми, наша близость всегда была близостью, даже на расстоянии. Мне страшно становится от одной мысли, что алкоголь для нас является мостом, который соединяет, или куда хуже: главной причиной наших встреч. Но нет, этого не может быть, я в это верю, и, наверно, всегда буду верить.
 Взяв достаточное количество пива и чипсов, мы направляемся к Владику домой. Давно не бывал у него в гостях. Нет, я ошибся: никогда и не был, я всегда больше, чем гость. Когда-то я целые недели проводил в этом доме и чувствовал себя не гостем, а больше родственником и близким.
 Глазами, которые когда-то заблудились в городских лабиринтах и, наверно, уже не выйдут из могильных плит каменных домов, я разглядываю деревья, через которые, как сквозь замороженные пальцы, просвечиваются оттенки прошлого. И я уже где-то там блуждаю в белых потемках и не могу из них выбраться. Вот, совсем перед носом, красота, возведенная природой, непорочной рукой чистого начала. Вот. Совсем близка щедрость родного мрака. Десять, двадцать шагов и – все, ты сам станешь частью таинственной зимы, потаенного леса.
 Проходит несколько минут, и уже я с друзьями распиваю пиво и веду беседы о драках и пьяных разгулах, которые произошли за последнее время здесь. Наверно, увидев меня в этот момент, мои коллеги по перу брезгливо сморщились и подумали, как я могу ладить с такими людьми. Правда, мне безразлична их утонченная прихоть, торжествуй, «варварская лира»! Я такой же, как мои друзья, ничем не лучше, Разве ремесло поэта делает меня выше? Конечно же нет. Я такой же, как они, навеки пораженный простотой, и мне «доступно вероломство». Мне не нужно другого общества, состоящего из цивильных умов, говорящих непонятно на какие-то научные темы. Они, спорящие о красоте, даже и не понимают, что в моем мире она открывается на заснеженной улице, в сонном покачивании деревьев, в беседе с близким человеком, которому ты с радостью смотришь в глаза, в рассвете после хмельной ночи беспамятства и разгула, в каждом вздохе родного леса.
 
 
 
…………………………………………………………………………….
 Я выхожу на свою заветную улицу в состоянии крайнего опьянения, долгое время таящаяся в голове песня начинает в надрыве шевелить губы.
 -«Клен ты мой опавший, клен заледенелый!»
 -Потише пой, - говорит мне Вадик.
 -Нечего ты не понимаешь, - отвечаю я ему и продолжаю.
 Петь я, конечно, не умею, слова валятся в крик, но это уже не важно, я ведь дома, топчусь по сугробам снежного детства. Пустая улица отзывается эхом. Медленный шаг наслаждается рыхлым снегом. Соскучившимся взглядом я провожу по тощим посадкам, которые с каждым летом становятся менее зелеными. За ними светом туманных маяков сияет освещение железнодорожных вышек. Неподалеку гром поездов, вагонов настукивает мне ритм моей душевной песни.
 -«Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий», - продолжаю я, нарастающим голосом пытаясь перекричать все, что только можно, - «Не дойду до дома с дружеской попойки».
 Мне трудно думать о том, что у меня здесь нет больше дома. При одной мысли об этом мне становится тошно. Около моего бывшего дома стоит какая-то машина. Человек в такой миг чувствует, что он бессилен, что не может и не имеет права пройтись по своему двору, ведущему к дому, в который когда его завели ребенком. Дом для него был полон тайн, каждая комната была необитаемым островом, который он открывал со страстью путешественника и золотоискателя. Вспоминаются затяжные осенние вечера, когда я, еще маленький, сидел в задней комнате с моим братом и его друзьями и слушал их разговоры, как все мы вместе играли в настольные игры, выделывали всякие нелепости. Я вижу себя убегающим от своего брата по крыше, ловко прыгающим с крыши дома на сарай, а потом в кусты смородины. Вспоминаю яблоню, по которой я любил лазить и наблюдать соседний двор. Ничего этого нет. Теперь я вышел из этого дома и уже никогда не вернусь. В комнатах заветного детства теперь ходят чужие люди, и те же чужие люди смотрят через окно моей комнаты на родные для меня посадки. Мне уже запрещено заходить в этот дом, но я пьяный, мне плевать на запреты.
 -Ты куда?! - крепко держит меня за руку Вадик.
 -Пусти меня, - я пытаюсь вырваться, но уже слишком пьяный, и у меня ничего не получается.
 Нет, успокойся, Борик, - спокойным голосом отвечает Вадик.
 Я освобождаюсь от его поддержки, смотрю на родной дом и все воспоминания мешаются в голове. Ору что-то нечленораздельное. Замерзшей рукой расстегиваю ширинку джинсов и с детским азартом от глупой забавы начинаю поливать машину. «Эх, хулиган, я хулиган, от стихов дурак и пьян!». Вадик смеется, но я его понимаю, он же не может знать, что у меня твориться в голове. Конечно, непристойно двадцатилетнему человеку совершать такой поступок. Но это и есть моя поэзия, все, что было и есть кругом: друзья, замерзшие березы, глухая ночь, детство, глупые выходки.
 Мы отходим от дома по блестящему на свете фонаря снегу, каждый шаг отдаляет меня от родного двора, в моих силах остается лишь разглядывать следы. Мне кажется, с каждым продвижением я становлюсь взрослее, пусть я дурак и пьян, но я умею любить свою Русь. Я завываю назло всем уличным собакам.
 -«Там я встретил вербу, там сосну приметил! Распевал им песни под метель о лете».
 Нет. Я не хочу вернуться в свое детство, но хочу пройтись по заледенелой улице заброшенного прошлого таким, какой я сейчас есть. Пусть многие смотрели бы на меня и думали, что я дурной ребенок, а мне было бы все по барабану. Главное, чтобы все были живы, чтобы все было по-старому. Хочу майский вечер, чтобы все мои друзья собрались, утомленные учебным годом, и после долгого расставания разговаривали, и мы все смеялись бы друг над другом, а на скамейке сидели бабки и деды и пускали свои глупые сплетни. А мы все хохотали в красное небо, которое закат, подобно ножу, разрезал на далеком горизонте. Хорошо бы было, как раньше, в субботний день, вырываясь из ненавистной школы, приехать и встретиться со всеми, кого любишь и ценишь. Идти с остановки и любоваться сосновыми посадками и вдыхать запах осенней хвои. Или идти с футбола уставшим, но довольным по улице в вечерний час и, останавливаясь, пить холодную воду из колонки.
 Эх! Бросить бы все скандалы! Да, можно забросить все выходки вздорного хулигана, наверно, я от этого устал, хотя совсем молод. Забыть, что уже нет твоей улице детства, твоего дома, что для тебя многое здесь стало чужим, что детская простота моей стороны стала каменной и цивилизованной, совсем другой. Здесь нет уже простоты, все выложено холодным камнем. Эх! Отказаться бы от всего этого и стать просто пешеходом, идущим по дороге домой.
 -Сам себе казался я таким же кленом, только не опавшим, а вовсю зеленым!..