сто 74

Игнатий Ивано, Евстафий Жуко, Аугуст Елени, Карл Александро, и я, Аугуст Петро, - вот и все, кто остался верен имени Великого Патриарха.
Укрыться суждено нам в городской ратуше, с нами несколько десятков стрел, два арбалета, две сабли, котомка с хлебом да непреходящая решимость защищать светлое и святое имя Патриарха до последнего вздоха.
Ратуша окружена со всех сторон толпой, что давно утратила Богом данное человеческое обличье, и невозможно усомниться, что алкающие крови нелюди измором брать нас не будут, нет, по крикам, что слышны из-за древних каменных стен ратуши, по безумности и святотатственности их поступков, нам становится ясно - решимость еретиков нельзя подвергнуть сомнению.
Последняя надежда на увещевание толпы, чьи лики сходны лишь со звериными, были утрачены в те мгновенья, когда сквозь один из разбитых витражей упал на темные плиты пола ратуши мешок, в коем защитники, преданные праведности имени Первоотца, охваченные ужасом и немотой, узрели отрубленную главу Великого Патриарха.
С нами по сей миг возлюбленная того, кто был основой нашей, нашей веры и нашей церкви – юная Урсула а, вернее, её бездыханное тело, распятое толпой на фонарном столбе. Из-за неё, чье имя сам Патриарх связал со своим, и вспыхнул пожар бунтарства крестьян и ремесленников, купцов и воинов, поддавшихся греху возмущения и гнева, что зародили в них ведомые лишь корыстью Блюстители Истинной Веры. Исторгнув из себя нечеловеческой природы истошные крики о дьявольской сущности связи Патриарха с юной девой, они стали сеять смуту, они положили начало отторжению толпы от единого и истинного лица Церкви – Великого Патриарха, они, не убоявшись адских мук за слова свои, призвали покарать его.

Мне ведомо, что наш земной час пробит, но речи уныния и слабоволия, доносящиеся до меня от тех, кто рядом со мной, я отвергаю. Нам не позволительно в последние наши мгновения предаваться отчаянию, нам не дозволено поддаваться настроению слабости и заблуждения, что стали витать среди нас после слов Евстафия Жуко: «Отчего так часто на алтарь любви должна быть принесена жертва – имя которой сама любовь? Ведь зародилось всё это кровопролитие любовью – Патриарха и Урсулы, народа и веры, нас и преданности... Где оно, то светлое чувство? Где? Я отвечаю вам – оно мертво! Отчего же любовь так самоубийственна?!»
Я возражал ему словами из Писания, я приводил отрывки из учения святых Отцов, мы спорили, мы бранились. Лишь позже, когда пред рассветом в ратуше воцарилась тишина – того недвижимого, мертвого свойства, что предшествует всегда сражению, я понял, надо было ответить иначе.
Любовь не самоубийственна. По природе своей она лишь призвана проходить сквозь горнила испытаний - сохраняясь живой, она становится крепче и устремленнее – и врагами смертельными становятся для нее покой и расслабленность, а не препоны, гнев и кровь...
Любовь ведет тех, кто видит в нас врагов веры, и кто вскоре пойдет на штурм – любовь к своей вере. Любовь направляет нас, отстаивающих последний оплот здравомыслия, – любовь к справедливости. Любовь я помещу на кончик каждой стрелы, направленной в головы бунтарей, – любовь к своей жизни.