Особый секрет от Ивана Васильевича

                Кто понял жизнь, тот больше не спешит,
                Смакует каждый миг и наблюдает –
                Как спит ребёнок, молится старик,
                Как дождь идёт, и как снежинка тает.
                Омар Хайям




       Всю ночь шёл дождь.
       Мне не спалось...
       С молчаливой покорностью прислушивался я к разноголосым созвучиям за полусонным окном. А мой ночной приятель - дождь - как виртуозный музыкант играл, играл на чародейных инструментах. И музыка его прекрасная, моим сознаньем овладев, лилась, лилась отрадой не земною. Струилась величаво. И дивною гармонией звуков Дух возвышала до небес. В ней слышалось: то перекатный леса шум, то тихий всплеск волны, то щебетанье птиц весною, то сладкий шёпот девушки влюблённой, то робкое моленье старика, то поцелуй невесты непорочный, то чистый детский смех.
       Каплями золотого света падали в ночную тишину звуки дождя, падали так тихо, что я, забыв про всё на свете, вслушивался в музыку волшебную, через себя её я пропускал, и мнилось мне, что, может быть, и у дождя, всё так же, как у человека - есть у него душа, и радости, и горести, и есть свой… возраст. А почему б и нет? Раз возраст есть у нас, людей, то и у дождей он быть обязан...       
       Да вот возьмите и окунитесь сами с фантазией в ту музыку маэстро. По нитям дождевым в его ночное царство отройте путь. Тогда вы и поймёте до капельки всю суть.
       Слышите? Сейчас вот за окном легко и беззаботно весёлым перезвоном, как будто бы по клавишам шального клавесина, дождь храбро тарабанит в жестяный подоконник - ...три, четыре, пять. Скорей всего то неугомонный дождика сынок, - Дождёнок малышок так учится считать...   
       А вот вдруг ни с того и ни с сего слезинки-горошинки, переливаясь, всхлипывая, закапали с ресниц обиженно, - и следом в три ручья на тонкое оконное стекло. А это кто ещё? То, видимо, чего-то испугавшись, захныкала, закапала, заплакала Дождинушка - дождя дочурка, милая кровинушка.
       Но вслед за этим капли крупные настойчиво и громогласно забарабанили в карниз, по крыше и по мостовой, - а это означает, что Дождик-папа, детишек усмиряя, скомандовал идти им отдыхать, в воздушный замок спочивать.
       А дети... А детям хочется резвиться. Один другого догонять. Плясать, смеяться, веселиться. По лужам собственным скакать.
       И вот они со свежей силой выходят снова погулять. И в прятки принялись играть. Да вновь отец им: «Тише, тише. Пора. Пора ложиться спать».
       И помаленечку утихли, замерли дождишки, детишки-шалунишки. Мелодией разноголосою они, послушные, скатились в колыбельку отдыхать.
 
       И вот уже мотивом ласковым мягко и строго, скупо и сладостно сквозь пустоту времени и бренности дождь самозабвенно за окном струит. То в думу погружённая застенчиво и нежно над безмятежной колыбелью красавица Дождинка-мама песнь светлую, веками выстраданную, своим младенцам милым напевно шелестит. Совсем она тихонечко поёт свою, из песен лучшую, но слышат её голос чистый и разумеют всё до капельки не только дети малые - и звёзды во Вселенной, за облаками вдалеке. Ведь поёт она её на всем, везде понятном языке...
      
       И у меня от многоточия той песенки дождя прелестного сердечко неожиданно в груди то затрепещет птицею, забьётся светлой радостью, то вдруг в воспоминаниях потонет безвозвратно, в безоблачных своих. И я тогда покорные смыкаю веки плавно и окунаюсь счастливо в раздумия блаженные свои, чтоб их испить до капли...
       О чём они, раздумия мои? Об этом достоверно знает ночь. И мой приятель - дождь.
       - Не так ли?      
       - Кап-кап, кап-кап. Всё так-так, так-так, - в ответ, я слышу, шелестят мне дождевые капли...
       О возрасте, конечно же, я размышляю вновь...

       Вот предо мной весь жизненный мой путь, как на параде проходит ясной непрерывной чередой. Идёт он, стелется, легко и быстро распускается, так, словно свиток, который просмотрев внимательно, я вывод делаю такой: имеет каждый возраст свои цветы прекрасные, каждый - свои радости несёт, и каждому доступна своя духовная краса. И сколько б не было годков нам, а это есть всегда тот самый подходящий возраст, чтобы любить, мечтать и радоваться жизни. И надо искренне уметь нам наслаждаться её мгновеньем каждым.
       Но, мы ведь никогда не довольствуемся долею своей, тем, что имеется уже у нас. Нам хочется всегда чего-то прочего, другого: быть иным, иметь больше, уметь то, чего мы не умеем делать. Всегда чего-то не хватает нам. И это не зависит от возраста. А сам возраст не определяется долготою нашей жизни и состоянием тела, он определяется другим мерилом.
       Бывает, что человек ещё совсем юн, но он в свои младые годы без сердца и воображения, чёрствый от рождения и рассудителен не по летам. О таком можно сказать, что он никогда не был молод и в жизнь пришёл увядшим стариком с застывшей кровью.
       И бывает, что человек немалых лет, но с глубоким сердцем и живим духом, - он подобен старому благородному огненному вину, которое с годами становится лишь только лучше. У него сердце поёт и расцветает, и он всегда юн. В этом случае почтенный возраст в отношении его есть только бестактность и обманчивая видимость.  «Блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел...» говаривал А. Пушкин на этот счёт.
       Очень хорошо помню, как однажды, мне посчастливилось встретиться именно с таким удивительным человеком. С человеком, чей взгляд и пример в последствии осеняли мою жизнь, человеком, который был выше меня на целый человеческий век, на несколько ступеней жизни и на неизмеримую высоту достоинства и одновременно скромности, на неизмеримую высоту человечности, который послужил мне примером и который, как проводник, шагал впереди к идеалу и, мягко увлекал меня по своему следу.
       Но, расскажу всё по порядку, чтоб вы смогли составить себе ясное представление о нём.
       А начну вот с чего.

       Давно вознамерился выбраться я из житейской толчеи своего многолюдного душного города, из его давящей, оглушающей жизни, где всё напрягает, выматывает, и на каждом шагу ранит сердце. Выбраться поближе к природе, на её зелёные улицы, ибо повседневная суета меня никак не впечатляет, а чаще всего лишь огорчает, и выводит из равновесия. Мне порою сдаётся, что в такой среде я медленно погибаю. Во мне постепенно накапливается непонятная грусть и становится такой безутешной, как затяжной осенний дождь. И тогда я с надеждою дожидаюсь завершения дня, который растягивается в вечность. Ожидаю конца надоевшей зимы. Жду окончания года и вместе с этим каких-то перемен в однообразной жизни... Хотя понимаю, что всё это есть лишь моё заблуждение - ничего хорошего в таком существовании нет.
       Но я не отчаиваюсь, ибо имеется у меня про запас и просветление. Среди мудрой природы душа моя радостным аккордом вырывается на свободу, встаёт в полный рост, и я всплываю из беспробудного одиночества и начинаю ненасытно чувствовать, как тянется ко мне всеми цветами радуги живой свет. Так легко становится от этого, сердце наливается покоем! И я отдыхаю телом, утоляю душевную жажду...

       Вот и в этот раз в один из осенних дней такое просветление, - состоялось. По какому-то наитию ведомый каким-то дивным предчувствием я отправился в небольшой, уютный санаторий, который располагался в заповедном природном месте, в стороне от исхоженных дорог. И не пожалел, - многообразная растительность, мягкий климат и какое-то своеобразное очарование заброшенности, к тому же там было мало отдыхающих, и я, всегда чувствовавший неприязнь к толпе, среди царственной тишины находился в очень спокойном настроении...

       Как-то вечером, после очередного прожитого дня, поужинав, я принял решение сначала поиграть в бильярд, а потом перед сном пройтись по парку.
       Войдя в помещение бильярдной, пристально осмотрелся: как ни был я равнодушен к азартным играм, всё же увиденное произвело на меня впечатление.
       В зале находился только один бильярдный стол. Вокруг него собралось около полутора десятка желающих поиграть и столько же просто любопытных зевак. Все они, в качестве зрителей, шумя, искря остротами, ахая, охая, с нескрываемым удовольствием азартно наблюдали за игрой, каждый на свой лад толкуя позицию шаров, их сближение или удаление друг от друга, перспективы.
       Один из играющих, - его звали Михал Семёныч - был среднего возраста, высокий, плотного сложения, с густыми, сросшимися на переносице бровями, с седеющими волосами, большими усами, крупными чертами морщинистого лица, и заметно суетлив. Одет он был в спортивный костюм, придававший ему неопределённый вид. Но, как я успел заметить, он, тем не менее, достаточно хорошо владел бильярдным искусством. 
       Возраст второго игрока мне трудно было определить, ему можно было дать и пятьдесят лет и семьдесят. Человек этот был во всех отношениях иным, чем прочие. На нём явно лежала печать особости, самобытности, и вполне возможно, что поэтому-то он обратил на себя моё внимание, хотя в то же время делал всё, чтобы не обращать на себя внимания, держался и вёл себя как прочие. И тем не менее он был удивительно обаятельный, внушающий какое-то инстинктивное доверие. Высокого роста, худощав и подтянут. Одет в красивую вязаную безрукавку поверх элегантной, белого цвета, рубашки с закатанными рукавами, и в заботливо выглаженные брюки чёрного цвета. У него было приятное, светлое, исполненное доброты и достоинства, открытое лицо, седые виски, мягкий голос и своеобразно изящные манеры. От него веяло тем добродушием, которое имеют люди с сильной волей и незаурядным умом. Его глаза светились таким огнём, и было в них так много жизни, что если б не седина, то можно было дать ему не больше пятидесяти лет... Когда наставала его очередь выполнить удар, то он передвигался спокойно, легко и удивительно элегантно, и наблюдать за ним в эти минуты было истинным наслаждением. А пока он оценивал обстановку и прикидывал варианты, Михал Семёныч успевал несколько раз обернуться вокруг стола и вдоволь получить советов от зрителей, при этом он нервно разглаживал свои усы. Тем временем пожилой игрок, приняв решение, ещё какое-то время осмысленно прицеливался и тщательно выверял траекторию движения шаров. И по его твёрдой, жилистой руке видна была в нём ещё упорная и много выдерживающая сила свежей старости...

      По мере того как я глубже и полнее вникал в стиль его игры, я всё больше увлекался ею и начинал понимать, что он прекрасно изучил тонкое и точное искусство игры и мастерски его демонстрирует, предусмотрительно и уверенно созидая свою победу. Следуя за его логикой, умением держаться с людьми я чувствовал, что проникаюсь искренним интересом к этому человеку. А он находился в хорошем расположении духа и мысль у него работала безукоризненно. И шары он забивал - прекрасные, как не всякий бы молодой профессионал сумел.
       Но ещё острее потрясло, изумило, смутило и порадовало меня то, как искренне обрадовался этот добрый человек тому, как красиво, с азартом художника, положил в лузу шар его соперник - Михал Семёнычем. Он весь сиял от удовольствия.
       Тем временем игра продолжалась, и я, наслаждаясь, пусть медленной, но весьма продуманной виртуозной игрой пожилого человека, уже беззвучно - про себя - аплодировал ему.
       И не знаю, чем же я выдал свои мысли о нём, но вдруг его чудные внимательно-детские глаза с лукавыми морщинками на некоторое время остановились на мне с таким выражением, которое свойственно внезапно услышавшему тебя человеку! При этом лицо его просияло, казалось мне, весь он или, во всяком случае, его глаза, его розоватая кожа излучали какой-то тихий, прохладный свет.
       Взгляд старика согрел мою душу, и я силился понять: что же хочет сказать он мне тем красноречивым взглядом.  Право, не будь этот взгляд так полон доброжелательности и сердечности, я мог бы подумать, что этот достопочтенный человек откровенно потешается надо мной. Мне уже почти пришлось сдаться в догадках и признать полный крах своих усилий, как вдруг внезапно и со страшной силой новая мысль пронизала меня с быстротой молнии и мне сделалось ясно: в такой способ он мысленно подтверждал моё предположение о том, что в игре в бильярд здесь, в санатории, ему нет равных.
       Так и случилось. Партия подходила к концу. Ему осталось забить последний, победный шар...
       И вот он наклонился над столом, прицелился, отвёл кий для удара, но...

       Но в это решающий момент, когда, казалось бы, дело сделано, в это самое время нужно же было случиться так, что входную дверь в игральный зал кто-то резко и сильно толкнул. Она громко распахнулась, и в следующую секунду в помещение вихрем влетел Алёшик, - так называли румяного, щекастого, как не свежая тётка, парня. Он был растрёпанный, взлохмаченный, краснее варёного рака - похоже, не на шутку торопился. Как оказалось, Алёшик заранее занял очередь, и теперь должен будет играть с победителем этой партии.      
       Бог знает, что за странное существо являл собою сей благочестивый джентльмен. Он был невысокого роста, длинноносый, безусый, редкозубый. Губи дудочкой, и красные-красные! На голове жиденькая чуприна, и большие мутно-голубые глаза, глядевшие на всё с укоризной. Возможно, природа замыслила его женщиной, а потом что-то не получилось, и он родился на свет от безвестного прохожего.
       Возбуждённый, вероятно вздутием живота после чрезмерно выпитой бражки, Алёшик бесшабашно подскочил к столу, огляделся. И, мгновенно оценив ситуацию, смекнул: если пожилой игрок сейчас забьёт решающий шар, то в таком случае придётся играть с ним, - а это будет проигрыш.
       И тогда он, для того чтобы вывести из равновесия явного победителя завершающейся партии и тем самим не дать ему выиграть, видимо не найдя лучшего средства, громко - под руку - своим тоненьким звонким голоском, какой бывает у молодой на второй день свадьбы, прямо с порога патетически возгласил, слегка гнусавя при этом:
       - О, Иван Василич... эт самое... беда! Всё кончено! - тот противный Борька, у которого Вы вчера выиграли в сухую... эт самое... он повёл Вашу жену к себе в номер! Я своими очима видел...

       В воздухе повисло недоумённое молчание...
       Но, ни одна мышца не дрогнула на лице пожилого человека. Непостижимое глубинное спокойствие струилось из его всепроницающих глаз. Только жилы на руке, уверенно держащей изготовленный для решающего удара кий, проявились резче. Его всезнающий ум в молчании всё постиг за мгновение. Он молча глядел в лицо Алёшика, сперва испытующе и строго, но постепенно всё мягче, ласковее и веселее. Я дотоле не встречал такого одновременно пытливого и полного любви, невинного и судящего, лучезарно приветливого и всепонимающего взгляда человеческих глаз. Я видел, что взгляд этот сначала привёл Алёшика в смущение и раздражение, потом успокоил и наконец покорил мягкой силой. И всем стало вполне понятно, и Алёшику в том числе, что его нелепая задумка не удалась, отчего на растерянном лице у него отразилось искреннее огорчение. А Иван Васильевич, заметив это, несколько повременил с ударом. Сначала у глаз его заиграла ласковая улыбка, а затем он и вовсе добродушно рассмеялся искренним смехом. А после поднял брови, и лукавые морщинки совсем по-отечески мелькнули на его губах. Он мягко промолвил ответное слово:
       - Эх, Алёша ты Алёша, друг наш разлюбезный, не стоит печься о пустом. - А Борису твоему во всех делах его хороших пусть помогает Бог, - в весёлом вежливом тоне произнёс он!..
       Такой неожиданный ответ на секунду погрузил всех присутствующих в остолбенение, а в следующий момент помещение залил всеобщий дружный бурный хохот.

       Я взглянул на Алёшика: тот растерянно стоял, жалкий, с окаменелым лицом, как вода, схваченная внезапным морозом.
       Немалое искусство потребовалось мне для того, чтобы в эту минуту не лопнуть от смеха! Радуясь меткому слову Ивана Васильевича, я ликовал.
       А он, находясь за своей веселой вежливостью, как за блестящей броней, между тем уверенно нанёс точный удар киём в шар, выказав при этом чрезвычайную ловкость, - шар, перекатившись на противоположную сторону стола, ударился о другой шар, а тот, в свою очередь, отскочив от борта, толкнул третий шар. И вот третий шар, медленно катясь по красиво-замысловатой траектории уже было вошёл в лузу, и осталась самая малость... как вдруг...  свесив ножки, он приостановился в своём падении у самого-самого края...
       В этот критический миг все, кто присутствовал при сём непредсказуемом представлении, затаив дыхание, замерли в изумлении, - неужто подставка??? А шар, малость пощекотав нам нервы, между тем с королевским достоинством, не торопясь, свалился в сетку.
       Партия!!!
       Удар был действительно хорош!
       Зрелище, - выдающимся!
       Впечатление, - потрясающим!
       Я не мог утаить своего восторга и мысленно поздравлял Ивана Васильевича с блестящей победой!
       А в это же время восхищение всех людей слилось в единый возглас, и на всё помещение грянули залпом аплодисменты. И долго не смолкали. Все восторгались и рукоплескали до изнеможения, превознося в похвалах Ивана Васильевича.
       Вот только Алёшик окончательно расстроился и, наклонив вспотевшую голову, как-то сник. Видимо, про таких говорят, что в начале битвы они больше, чем мужчины, а после - меньше, чем женщины...
      
       А Иван Васильевич не стал начинать новую партию. Он, оставаясь хладнокровным к своей победе, излучая спокойствие и достоинство, подошёл ко мне, мягко положил руку на моё плечо и, с особенно добрым вниманием оглянул меня, как бы желая прозреть мою душу, следом лучисто улыбнулся всей широтой своего сердца и сказал:
       - Вижу, Вы тот, кто умеет радоваться!
       И тут же, протягивая мне свой кий, добавил:
       - Вот передаю Вам эту волшебную палочку и предвкушаю удовольствие от Вашей игры.

       В зале воцарилось безмолвие...
       Кто-то уронил ключ от комнаты, и характерный звон поплыл в тишине.
       Все в любопытном молчании ожидали моей реакции.
      
       В эту минуту я был поражён. Моё удивление возросло донельзя. О возможности такого поворота я думать не думал. Я был переполнен благоговением перед этим достопочтенным стариком, я никогда не видел подобного человека, который, впрочем, не был, в сущности, так уж и стар. Излишне пояснять, что я вполне мог бы с радостью и уважением принять от него такой подарок.
       Однако же, побуждаемый тем естественным влечением, которому я следовал, всегда находиться в обществе достойных людей, пользующихся всеобщим уважением и известных своей хорошей нравственностью, я поступил так. В ответ на полученное от Ивана Васильевича предложение я в ту же минуту положил ладонь на сердце, любезно поблагодарил его за великодушно оказанную мне честь и вежливо отказался от подаренной мне игры. Тогда он в свою очередь с уважением пожал мне руку, а кий передал Алексею. И, пожелав удачи, без какой-либо властной нравоучительности и назидательности, благожелательно отнёсся к нему:
       - Я не хотел вас обидеть, мил человек, но вы сами напросились на урок.
       Тот же озадачился таким поворотом дела, что смог сделать только: «гм!» И больше не нашёлся, что ответить. Некоторое время нерешительно молчаливо стоял. Потом, тупо моргая веками, нервно, тоненько, словно престарелая няня захихикал. И вскоре, уже окончательно очнувшись, он с довольной улыбкой мальчика, нечаянно поймавшего на зелёной лужайке бабочку, выпятил мелкую грудь и дрожащими руками начал торопливо расставлять шары, - он явно был счастлив.

       А мой поступок увенчался успехом, я не успел ещё оправиться от удивления и обрадоваться, как нимало немедля мы с Иваном Васильевичем вместе вышли из помещения на вольный воздух.
       Едва переступив порог, я, стараясь не дать угаснуть моему интересу к его особе, преисполненный почтения любезно спросил:
        - Что заставило Ваши седины вручить мне кий?
       Он, в знак своей благонамеренности, собрав у глаз добродушные морщины, пристальным, но ласковым взглядом посмотрел на меня, а затем с безмятежным выражением стариковской проницательности произнёс:
       - Это хорошо, что человек спрашивает! – Всегда надо спрашивать, всегда надо сомневаться. Вот и вы, вы прекрасно спрашиваете, а тому, кто правильно умеет формулировать вопросы, и отвечать вдвойне приятно. Так вся вложенная в вопрос духовная сила возвращалась к спросившему в виде ответа. И следом мягко заметил: «Мало того, скажу больше: бывает и так, что тот, кто задаёт мудрые вопросы, тем самым заставляет собеседника задуматься о многом, и часто открывает ему такие горизонты, о которых он без тех вопросов ничего б и не узнал».
         Никогда ещё не приходилось мне слышать, чтобы в человеческом голосе звучала такая доброта.
       - Так вот, - продолжал он немного погодя, - я хотел сделать Вам хорошее, а Вы, молодой мой друг, не воспользовались случаем поиграть в своё и моё удовольствие.
       - Наоборот, - тут же откликнулся я, - я и не чаял, что встречу здесь такое утешение в Вашем лице, которым надеюсь сполна насладится для своей пользы.
       - Вы поражаете меня, досточтимый мой, – воскликнул он с живостью. И следом с слегка иронической улыбкой пристально посмотрел мне в глаза: «Да чем, чем Вы мною так обрадованы?»
       - А я весело засмеялся и отвечаю ему:
       - Для меня более достойной наградой будет возможность воспользоваться благоприятным случаем пообщаться в удовольствие с добродетельным человеком, и научится от него разным полезным вещам. Ведь известно, что тот, кто бывает в обществе мудрых и порядочных людей, приобретает хорошую репутацию, потому как невозможно, чтобы он не был в каком-нибудь отношении похож на тех замечательных людей, с которыми он знается.
       Иван Васильевич расплылся в широкой и доброй улыбке. Следом пристально взглянул на меня весёлыми глазами и тихо произнёс:
       - Отличный ответ! – И верно Ваше слово. Сам держусь таких же мыслей. И теперь вижу, что Вы не только тот, кто умеет радоваться всему сущему себе в удовольствие, но ещё и тот, кто знает к какому берегу он плывёт. И это весьма похвально. А коли так, то и не стану я с Вами спорить, - и, помедлив секунду, добавил: - Ваш ход увенчался успехом, следовательно, он был правилен. Как видите, всё к лучшему.
       Я склонил голову в знак согласия и прибавил голосом, начавшим приобретать ещё больший интерес:
       - Очень оригинально получилось!
       И мы оба одновременно рассмеялись. А затем, после обычных предварительных фраз, произнесённых взаимно, разговорились...

       Прошло немного времени, и я уже радовался, что судьба - сверх моего ожидания - ниспослала мне жизненно важную встречу с ярким человеком необыкновенного ума и характера, большого духовного содержания, которого со временем я узнал поближе и с благодарной почтительностью полюбил на всю жизнь. Он отличался от многих других, без интереса глядевших в не обещавшее для них никаких позитивных изменений будущее с его неизбежным концом тем, что в свои не малые годы в силу житейской мудрости имел пред собою ясную цель: с любовью познания многообразия мира, и счастья обогащения радостью и красотой...

       Иван Васильевич приехал в санаторий оздоровиться, зарядиться свежей энергией и пообщаться с новыми собеседниками. Сопровождала его жена, - как он о ней отозвался:
       - Моё бесценное сокровище, сосуд с нежной тайной, мой самый лучший и самый верный друг!
       И, малость погодя, возможно, имея ввиду ту шутовскую выходку Алексея в биллиардной, добавил:
       - Она одна из тех прекрасных женщин, с которой можно быть спокойным за свою мужскую честь!
       Сказал так, а из глаз его, вижу, струится ласковое сияние - как бы из окна родного дома...

       Подумать только: - сколь счастлив был этот человек, если в сердце его по-прежнему пела любовь, а из старческого ока сверкала детская искренность. Вот и выходит, что старение - прекраснейшее время жизни! Не зря же старые люди всегда производят на меня впечатление куда более весёлых и довольных жизнью, нежели молодые. А всё, видимо, потому, что молодые люди получают от жизни много наслаждений и много страданий, так как живут только для себя. Более зрелые люди живут во имя службы, отечества, искусства, науки, семьи. Они больше думают о других, чем о себе. А человек более доволен, когда он живет для других, чем когда для одного себя...
       И тогда при первой нашей встрече, помнится и по сей день, Иван Васильевич поведал мне очень важное:
       - Не думай, что в поздние годы нельзя любить и быть любимым, - начал он свой удивительный рассказ, - люди именно от того и стареют, что перестают любить. А любить и быть любимым - это есть великое счастье, это настоящее чудо в любом возрасте обмениваться с любимой женщиной взглядом любви и выражать ей полноту своего чувства.
       - Скажу более, - помолчав некоторое время, он ещё убедительнее продолжал прежнюю мысль. И в глазах его виден был блеск огня, того огня, который зовётся любовью:
       - Правду сказано: «Не благо быть человеку единому», и даже в раю тошно жить одному. Ведь мы, мужчины, так созданы природой, что только через женщину, только через любовь к женщине наше сердце способно наполнятся смыслом существования. И только благодаря этому святому чувству к женщине мы обретаем в своей душе полный, стабильный и самодостаточный мир, именуемый - Счастье.
       Стало быть, счастье, - продолжал далее рассудительно Иван Васильевич, - категория парная. Оно начинается с двоих - с мужа и с жены, то есть - с семьи. А семья крепка и счастливая, главным образом, когда в ней добрая жена, а не того духа, чтоб обманывать мужа. И когда она в своей груди достойный дух имеет, а сердце любовью к мужу бьётся, она всё перетерпит в случае какой неустойки. Жена, которую просить не надо ни о чём, потому что она в первую очередь думает о муже, и в силу своей привязанности к мужу преисполнена сердечной заботы о нём, и не приносит неприятности в свой дом.
       А добрую жену, хорошую хозяйку и разумную советницу, - наставлял он вдохновенно, -  выбирай осмотрительно, не глазами, а ушами. Слушай о чём и как она говорит, отмечай - разумна ли, добра ли, узнавай, какова она в хозяйстве. С лица воды не пить. Ведь говорят же: «Красота приглядится, а щи не прихлебаются». Но важнее всего в жене - смиренномудрие да рассудительность, это на всю жизнь сгодится! С такой женой весь век проживёшь хорошо, потому как в ней для тебя весь мир вместится. И в мире том найдёшь ты всё, в чём будешь нуждаться, и всё то будет лишь только для тебя светлейшей женской ласкою лучится. А потому ещё раз говорю: если когда-нибудь на свете всё треснет и обвалится, и все изменят и сбегут, и не на что будет опереться - тогда на женщину ты смело обопрись. Здесь я не хвастаюсь своей женой, сохрани Боже, я не важничаю за всё женское сословие: только это правда.
       Иван Васильевич сделал краткую паузу и бросил взгляд на меня, видимо опасаясь, что утомляет своего слушателя. Глаза его встретились с моим взглядом и нашли в нём выражение глубокого внимания и расположения, обрадовавшее и успокоившее его. Он увидел, что я был целиком поглощён его откровением и слушал его с самозабвенной сосредоточенностью и с чистой, сердечной доброжелательностью. Он с облегчением продолжал:
       - Семья, - то есть самая надёжная крепость, самая спокойная гавань средь жизненных радостей и бурь, а потому ради этого необходимо жить, ничего не боясь и ничего не щадя. И надобно не пропускать ни единого дня, чтоб не сказать своей жене, что ты её безмерно любишь...
      
       Полагаю, что мне бесполезно и дальше приводить здесь все те красивые и трогательные слова, которыми Иван Васильевич в продолжение сказанного выказывал своё отношение к жене, так-так едва прозвучав, они теряют уже свой первоначальный пленительный аромат. Всё, что ни сказал бы я вам про свои ощущения в те минуты, всё бы это и тени не было бы похоже на то, что я тогда чувствовал...

       Меж тем между нами установилось тесное, живительное для обоих общение, и мы с Иваном Васильевичем почти каждый вечер охотно встречались за дружеской беседой. Для меня это было славное время. Я предпочитал его тихие вечера всяким иным шумным собраниям. Сразу после ужина я выходил на улицу и ожидал его у центрального входа.
       К слову сказать, в это же время здесь собирались и другие отдыхающие, в основном мужчины пожилого возраста, чтобы перед сном насладиться чистым осенним воздухом. Они, как правило, располагались кружком и вели меж собой оживлённые беседы на различные темы. Но как только речь заходила о политике, накал страстей круто повышался и каждый стремился энергично отстоять свою точку зрения. Мало того, порой такие споры проходили на повышенных тонах, с резкой жестикуляцией и острыми выпадами в сторону оппонента. Многие из спорщиков были с нарушениями опорно-двигательного аппарата, поэтому пользовались для облегчения ходьбы тростью. И зачастую, не найдя более веских доводов в пользу своей позиции, некоторые в качестве последнего аргумента в ход пускали свои те самые инструменты. И тогда вместе с громкими криками раздавались и сухие щёлкающие удары скрещенных в пылу атаки тростей. И за эти выходки, с характерными для хоккейных площадок звуками, санаторный люд называл драчунов - «хоккеистами».
       Примерно в то же время сразу после ужина поближе к входу сходились и санаторные собаки. Они располагались возле цветочной клумбы и терпеливо ожидали, когда люди угостят их - кто косточкой, кто булочкой, а кто и целой куриной ножкой. Среди них находилась совсем маленькая собачонка. Она была чёрного цвета с лукавыми глазёнками-угольками. И всегда почему-то самые лакомые кусочки доставались ей – пока она вволю не насытится, другие собаки не смели даже и подходить. Видимо, она в той стае была и авторитетом, и заводилой. И звали её - «Жулька». Так вот, когда «хоккеисты» начинали громко кричать и сражаться тростями, Жулька тут же принималась звонко лаять на них. А вслед за ней дружно подхватывал и весь разноголосый собачий хор. Но Жулька тотчас незаметно пятилась на задний план и вслед за этим шустро исчезала в кустах. А все оставшиеся собаки продолжали лаять ещё громче и злее. И тогда недовольные старики-разбойники переключали весь гнев на них. И часто в пылу азарта с рьяной беспощадностью запускали в собак своё оружие. И многим доставалось, отчего те с визгом уносили ноги. А Жулька в это время сидела поодаль в кустах, и оттуда блестели её два хитрющих глаза.

       Иван Васильевич, будучи человеком весьма мудрым и проницательным, не принимал участия в подобных дебатах "хоккеистов". Когда он выходил на улицу я встречал его, он приветствовал меня улыбкой, которая всегда была полна по-детски открытого, сияющего радушия, и мы отправлялись в парк на прогулку.
       Правду сказать, припоминаю: один раз он всё-таки отреагировал на эту картину, и вот как. Имея в виду «хоккеистов», он тогда заметил:
       - Никогда ни с кем не спорь до хрипоты души, не возражай против того, что говорят. Нет одинаковой во всей вселенной пары глаз, а, следовательно, каждая та пара всё видит лишь по-своему, и потому у каждой - своя святая правда, хоть с нею кто-то может быть и не согласен вовсе. Нет иной реальности, кроме той, которую мы носим в себе.
      Я посмотрел на Ивана Васильевича с любопытством.
       - Когда мы осуждаем кого-то, - после короткого раздумья тихо продолжил он говорить, - мы осуждаем в его образе то, что сидит в нас самих. То, чего нет в нас самих, нас не трогает. И не суди, поскольку не было и нет в помине на свете справедливого суда, а будь ты милосерден к людям, чтоб не обидеть душу ближнего и ей не навредить - ведь у людей душа-то хрупкая. Это следует помнить и тогда, когда ты что-то ждешь от человека, а получаешь совсем не то. Такими изваял Ремесленник великий нас. Такими Он и принимает нас.
       А после он перевёл моё внимание с «хоккеистов» на собак, и сказал:
       - Людям не мешало б поучиться у животных: вот, например, понаблюдай за «Жулькой», ведь у неё есть то, что необходимо перенять (конечно же не имя и не хитрость): умный всегда находится сзади, чтоб видеть то, что происходит впереди. А глупый всегда стремится находиться впереди, чтобы его все видели. Вот оттого-то и достаются переднему все шишки...
      
       Иван Васильевич любил длительные пешие прогулки. Он говорил на этот счёт:
       - Главное - всегда быть в дороге! Оно и приятно, и полезно. Даже если не знаешь куда идти – иди вперёд, и дорога обязательно выведет тебя, куда надлежит - на твой Путь!
       И мы с ним уходили от докучливого шума людей к тишине, от слов к музыке, от мыслей к цельности. Ходили, беседовали, наблюдали мудрую осеннюю природу...

       В тот год долго цвели астры и розы, долго держалась листва на клёнах и ясенях. Осень долго хранила землю сухой, а небо ясным. И оно изо дня в день беззаботно сияло голубым колоколом в своей пронзительной чистоте. Летняя жара давно миновала, и теперь в осенней прохладе дышалось легче и жизненного воздуха становилось больше. И так вокруг царили трогательные и потрясающие дни, и благоприятствовали пешим прогулкам.
       Сначала наш маршрут проходил по тенистой аллее, с обеих сторон которой росли высокие деревья грецкого ореха. Мы останавливались и наблюдали за ярко-рыжими белками, их было много, и они, весело играясь, гонялись одна за другой. Иногда они забавно цокали, подёргивая пушистым хвостом в такт своему цоканью. Затем мы сворачивали к заботливо обустроенной дамбе. Она, и пониже ещё две подобные дамбы, перегораживали глубокий наклонный овраг, окружённый приземистыми холмами, и от этого образовался каскад из трёх красивых озёр. Берега их окаймляли высокий камыш и, распустившие свои ещё зелёные косы, старые раскидистые вербы. Сквозь них видно было, как чуть поодаль на воде вспыхивают отблески солнечного света. Мы неспешно огибали верхнее озеро, а оно блистало во всей своей красе, сопровождая нас живыми глазами. И по узенькой тропинке шли в лесистую местность, где произрастали великолепные столетние дубы, клёны, белокорые берёзы, липы. Там простиралась целая роща таких деревьев. Среди них было свежо и красиво. Вокруг стояла торжественная тишина. Порой лишь одинокий пожелтевший кленовый лист легко и беззвучно падал у наших ног. Местами нам встречались обросшие мхом стволы поваленных деревьев, ушедшие глубоко в землю и почти слившиеся с почвой. А там, где деревья стояли чуть реже, с них свисала буйная поросль дикого винограда. Росший на пригорке вековой дуб, расколотый молнией, облюбовал для своей работы вездесущий трудяга-дятел с алым хохолком. Но и его глухой стук нисколько не нарушал уединения, а только сильнее подчёркивал умиротворённость и тишину...
       Прекрасная, умилительная природа! Хлеб насущный для души! Чувствовалось, как в груди радостно колотилось сердце. Нестерпимо хотелось слиться воедино с этой благодатью. И в душе возникало такое дивное осознание чего-то надёжного, вечного... Среди такой красоты человек мог пребывать в состоянии весёлой, светлой сосредоточенности и одновременно свободно думать и говорить о возвышенном и благородном...
       Мы, отрешённые от мирской суеты, блаженно созерцая очарование осени, медленно бродили под сенью величавых деревьев, точно под куполом огромного собора, аккуратно ступали по мягким осыпающимся листьям, с восторгом вдыхали лесные запахи осени, наслаждались приятной беседой - и светлая радость благодатным теплом вливалась в душу.

       А тем временем я постепенно начинал понимать, что никогда уже не забуду наши прогулки с Иваном Васильевичем, и старался бережно уложить в свою память смысл и содержание всего того мудрого, сказанного им, потому что потом я буду возвращаться к нему ещё и ещё много раз. И в грядущем оно станет проявляться во мне яркими улыбками, прекрасным расположение духа, счастливым смехом и бодрым жизнерадостным обликом...

       Вдоволь находившись по живописным тропинкам, мы располагались передохнуть в резной деревянной беседке. Рядом с ней на склоне холма, пробиваясь из расщелины, живительной прозрачной влагой неслышно струился чистый щедрый родничок. И дальше он протекал тонким весёлым ручейком к нижнему озеру по узкой лужайке, устланной ярким разноцветным ковром из опавших листьев.
       Бывало, мы подолгу сидели молча. Иван Васильевич, видимо, отдыхал душой, собирался с мыслями и ни о чём не говорил. Я поглядывал на него и мне казалось его глаза, волосы, его розоватая кожа излучали тихий прохладный свет и покой. Периодически он посылал мне улыбку и кроткий, полный доброжелательности и сердечности, взгляд. Я чувствовал, что какая-то частица его ясного состояния, его терпения и покоя переходит в меня, и мысленно благодарил его, что позволил побыть мне какое-то время в своей задумчивой тишине. Я испытывал перед этим мудрым человеком не только благодарное благоговение, но ещё и какое-то радостное, озорное и весёлое превосходство молодости. Это прекрасное чувство осталось во мне, уходя, я забирал его с собой.
       Испив целебной родниковой водицы, передохнув, мы вновь отправлялись в дорогу и Иван Васильевич снова, блестя огоньками в глубине добрых умных глаз, продолжал неторопливо беседовать со мной… о доле, о счастье, о славе...
      
       Надо отметить, что он так располагал к себе, что казалось, будто общаешься с совсем близким родственником. В нотах голоса его, в выражении лица было столько добродушия и уважения, что я ловил каждое его слово с жадным вниманием, - и глубиной всей своей души чувствовал в нём красоту золотой осени, благоухание сложенных скирд и собранных яблок, счастье зрелых и законченных творений. Казалось, что благостный свет с неба, переломившись в нём, освещал и согревал меня.
      
       Он был удивительным рассказчиком. Говорил не торопясь, не восхваляясь, но с внутренней силой. Жизнь его прошла во всей её трудности, серьезности и ответственности. Довелось ему и простым рабочим быть и посты высокие занимать. Словом, он был живая летопись. Но никогда не жалел он своих сил и способностей, не кривил душой и сердцем, и с годами не потускнела в нём чистота и нравственная стойкость. Смиренно он шёл по земле своею тернистой тропинкой. И за всё это вознаградила его жизнь мудростью и благородством. В свои семьдесят лет Иван Васильевич был юн и молод душой, имел весёлое сердце, и жил в счастье, радости и мудрости. А секрет его заключался в том, что он во всяком возрасте жил теми ценностями, которые не стареют и не устаревают, которые от века и на века.

       Когда он начинал, бывало, рассказывать о живом практическом опыте своей собственной жизни, или размышлять, - я мог слушать и слушать его неотрывно. И мудрость смиренная, прямо из жизни взятая здравым рассудком и верою в Бога, вливалась в душу мою и в ней поселяла блаженную ясность.
      
       - Смотри, – говорил он мне, когда мы однажды поднимались вверх по широкой дорожке - есть особый секрет земного счастья. Нужно умело выбирать для себя сокровища. Тут главное в том, чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах не зависеть от мирских вещей и не присягать им. Вещи должны служить нам, и они не смеют господствовать над нами. Кто боится за свои вещи, тот становится их рабом. Тогда вещи, как ночные упыри, начнут высасывать человека, унижать его, и все-таки однажды, хотя бы в час смерти, покинут его навсегда. Человеку не дано длительное время обладать ни вещами, ни людьми. Он не может владеть ничем иным, кроме как собственными мыслями – истинно тем, чему он сам научился на протяжении своей жизни, и как потом стал мыслить. И только эти сокровища и могут принадлежать человеку. С ними ему и предстоит в конце земного пути предстать перед лицом Вечности...

       - Будь непритязателен и терпелив – говорил он в другой раз, - примирись с тем, что может быть, пройдёшь по жизни незамеченным. Смирись перед всем. В смиренье том есть счастье человека! Предоставь другим блестеть и красоваться. Пусть. Но знай, что всё, чем славятся они, имеешь также в себе и ты - его лишь надлежит открыть. Делай добро, и делай не возносясь, а смиряясь. И не суди о грехах других людей, а смирись и в смирении думай, что на земле нет человека грешней тебя. Грех, что болезнь, иной раз и против воли в человека входит. Будь другом своей судьбы, жди, и праздник твой придёт, когда наступит время «жатвы» - тогда каждое зёрнышко будет бережно собрано, и твоё зерно непременно будет с любовью принято. И оно заколосится урожаем радости!

       Бывало, побеседует чудесно так со мной, - как умная мать с любимым ребёнком, и затем напоследок, помедлив, многозначительно добавит:
       - Смысл всего земного в том, чтобы, независимо от своего возраста, - любить! Ведь только тот, кто любит, любим Богом. Кто никого и ничего не любит, никому и ничему на земле не служит, тот остаётся пустым, бесплодным и духовно мёртвым существом. Любовь даёт человеку жизнь, она же несёт ему мудрость и исцеление. И кто научится любить, любить душу, тот будет жить вечно, и для него всё исполнится. Это простая истина, она всегда обитает вокруг тебя и не думает прятаться. Будь светом для самого себя. Слушай своё сердце, - и откроется тебе всё. Заглядывай в себя, и ты найдёшь там всё. Так как изначально дано тебе всё, что тебе нужно. И сверх того...
       И в скором времени я понял это, и то, что счастье человека состоит не в том, чтобы его любили другие люди, а в том, чтобы он сам способным был любить кого-то так, чтобы благо этого человека было для него важнее его собственного.
       Так проходили наши встречи. Я испытывал не только благодарное благоговение перед этим мудрым человеком и опытным советчиком, но чувствовал ещё и то, что какая-то частица его ясной тишины, его терпения и покоя в то время перешла в меня. Это было прекрасное чувство, оно приносило мне мысли, которые сразу приобретали силу решений.
        В иные дни Иван Васильевич живо интересовался моей жизненной дорогой. «Цель наших бесед состоит среди прочего и в том, чтобы обмениваться знаниями и сравняться в них, а следом обогнать, - говорил он улыбаясь на мой немой вопрос, - от тебя возвращается в меня то, что я давал тебе, в двойном размере» С простым товарищеским участием и собранностью выслушивал он меня, а после мы обсуждали мои дела. По всему было видно, что радостью за меня дышало его лицо и голос его зазвучал приветливо и непринуждённо. И это было очень приятное для меня занятие, ибо нет человека, к которому я испытывал бы такое почтение и такое доверие, как к нему. Ибо это он открыл мне многие тайны жизни и даровал способность служить ей, и если у меня есть какие-то мысли, какое-то чувство, какая-то зрелость и какой-то внутренний лад, то всё это тоже пришло от него и его заслуга.
      
       Для Ивана Васильевича эти несколько недель нашего общения тоже были счастливой, отмеченной душевным подъёмом, порой. Ему было жаль, что скоро он потеряет в моём лице достойного собеседника, а потому в наших душевных беседах, растрогавшись, он в знак благодарности пытался передать мне в наследство весь опыт, который можно было передать, опыт из взлётов и падений в своей жизни и жизни людей, который он обрёл за свою богатую трудами и мыслями жизнь.

       Говорил со мною этот добрейший человек свободно, порою возвышенно, страстно, а чаще тихо, голосом, полным трогательной заботливости и доброты. А я, испытывая потребность напитать свою душу высокой мудростью житейской, с усладою слушал его, стараясь не проронить ни единого звука. От таких бесед было ясно и отрадно на душе у меня и так приятно, что ввек бы, кажется, не расставался с ним. И я глядел на него и видел, как всё в нём светится, сияет. Светятся теплом его глаза, лучится его ясный взгляд, светла его улыбка. И в каждом его слове блистает здравый ум.  И вся его искренняя душа подобна утреннему воздуху, промытому ночным ливнем. И думалось мне, что мир должен быть счастлив, имея такого чистого, святого и совершенного человека...
       Прощаясь, Иван Васильевич вложил в мои руки небольшую тетрадь в простом переплёте. «Возьми, — шепнул он на прощанье. — Здесь то, к чему я пришёл за долгие годы. Когда станет тяжело — перечитай».
       На пожелтевших страницах его ровным, уверенным почерком были выведены пять главных заветов — Скрижали его собственного Пути. Он писал о жизни как о живом чувстве, принятом со всеми штормами и хрупкостью; о смирении, спасающем от гордыни и власти суетных вещей; о святости семейной гавани; о спасительном отказе от осуждения и возвращении в первородную тишину леса, где умолкают оценочные голоса ума; и о той чистой детской совести, что не даёт человеку расчеловечиться.
      
       Много воды утекло с той памятной встречи. Великое счастье выпало мне тогда — встретить Ивана Васильевича, побыть в его сиянии, испытать подлинную мудрость и доброту его, поверить ей, довериться ей и не обмануться...
       Где сейчас этот превосходный человек, и жив ли — не знаю. Но всякий раз в часы подавленности я открываю эту бесценную тетрадь, вспоминаю Ивана Васильевича, мысленно обращаюсь к нему, словно к духу-покровителю, вижу его глаза, из которых струится благостный свет — приемлющий, сочувствующий и согревающий — и тогда неизменно приходит утешение и в сердце моём вновь пробуждается надежда и радость, и я продолжаю дальше весело и самозабвенно с улыбкой шествовать сквозь пустоту времени и бренности мира...
       Значит, он жив!