Неизвестный солдат

Случилось это в не то, что райцентре, а так. Аккурат на канун 9-го мая. Городок, что твоя лысина, нет места, чтобы сплюнув не попал в одно и тоже. И вот, шабашим, мы значит. У нас ведь как? На Первомай кладем асфальт и красим двери, что на улицу. А на Победу, так значит побелка нижней части дерев и памятников.
Так вот, подрядил нас местный их шеф, в костюме. Ну, чтобы мы, стало быть, гасторбайтеры, зарыли, яму перед памятником. Вроде стыдная такая яма. Да самой главной площади. Потому как в ту самую яму, несознательный народ мусор бросает. Бросает и бросает. Бросает и бросает, и за несколько лет набросал до самого ого-го! А еще и слух! Не иначе, говорят, как Сам!... Понимаешь?... Сам ... проезжая, стало быть, посетит, тот самый памятник неизвестному солдату, что стоит как раз на самом краю гнусной этой ямы, мимо которой невозможно пройти, чтобы не сделать неприличную мину, в том смысле – что на аромат. И теперь, представь себе диспозицию - приезжает Сам ..., а с ним, ясное дело, и свита, и репортеры с камерами, и знаменитые артисты для духоподъемности общего настроения, и вот, останавливается Сам, и вместе со всей своей челядью приближается к памятнику, и Сам кладет под ноги неизвестному солдату охапку свежесорванных роз, и все репортеры и вся аппаратура, стало быть, работает, запечатлевает исторический момент, и вдруг, в нос Самому попадает посредством вдоха проклятый тот злой аромат... Вот это Ситуация... Сам-то, он может человек с понятиями, жизнью испробованный, а другие, третьи лица, они же окромя документов, которые все же бумаги, ничего тяжелого в руках не держали. У них же «персперанты», им наш русский дух противопоказан. У них от этого может болезнь приключиться. А что, вполне. Знавал я в 1995 году одного москвича, в первый день москвич все радовался: «места, говорит у вас – э-хе-хе». А на второй загрустил, а потом и зачах. Эти, конечно хрен зачахнут, но мины такие подложат, что ни по какому телевидению показать неприлично, даже по самому скабрезному. А ведь это не просто репортаж, не шутки – историческое событие! А, значит, выходит что?... Конфуз!
Потому и повелели нам засыпать ту яму. Сыпьте, говорят, сукины дети. Ну, мы и сыпем, а чего нам? Паспорта ведь у прораба. А ему и самому не сладко, после того, как шеф в костюме ему ЦУ наладил, да видать горячо.
Крепкий мужик, наш прораб, сунет в рожу, если в нерве и все. А попадись нервный, да после ЦУ? Ведь завтрева утречком самое 9 мая. Торжество победы. А тут такая гадость. От того и нервы.
Так вот, приезжаем мы, затемно, а там уже, значит, землю завезли, асфальт греют – нас вроде как дожидаются. Смотрим – а все уже того, отмечают значит, праздник в смысле, да не первый уже час. Прораб, как увидал нас, так сделал мину без всякого аромата и давай нас пузырить, да не по отчеству. Гасторбайтеры, говорит, необразованные, я, говорит, думал вы люди совестливые, а вы, говорит, не оправдали моего высокого доверия. Не исправите яму, признаем в этом злой умысел, и поедете вы в Воркуту под статьей «терроризм». Тут с нас вся усталость дорожная как слетела. Похватали мы лопатки свои и подступились к памятнику. Аромат такой, что и у нас, людей вполне русских, мины такие на лица полезли, что право неловко перед общественностью. А она, общественность – все рабочая косточка, стоит вокруг да ухахатывается.
А мы, значится, лопатками мусор из ямы в грузовик кладем. Работа спорится. Кипит. Кошусь я на прораба, и чувствую, что исправляемся мы честным трудом. Мы, говорит прораб с чувством, для них такую победу, а они? А они предали наш родной СССР! Предали?! Предали, говорим мы. Предали, говорит прораб, а раз предали, так получите что имеете. И смеется. И мы тоже. Пинком под зад ведь не больно. А солдатик-то, он ведь на самом краю стоит, и вот мы смеемся, и вдруг кто-то чихнул. Это кто тут чихает на святыню? Спрашивает культурно прораб и мы молчим, только мусор вжик-вжик, из ямы, вжик-вжик. Это кто здесь оскверняет наши святыни?! Спрашивает прораб, и лицо наверняка у него красное. Ты Мамбедка?! Хватает меня за шкиворот и богатырской рукой начинает трясти из меня дух.
 А я и не сопротивляюсь. Хуже будет только. Сам-то я из-под Вологды, да мы, гасторбайтеры, все на одно лицо.
Ты, говорит прораб, паршивец мусульманский, ты, трясет меня прораб, ваххабитская нехристь, пришел в гости веди себя культурно. Культурно!
И мордой меня в яму. И ныряя головой в квашню нечистот, начинаю я думать, может, действительно я чихнул, оскорбил святыню, и нет мне прощения? Чувствую, ощущаю. Вдруг, рука отпустила мой воротник и все стихло. Ну, думаю, каюк, тебе дорогой, Мамбедка. Самый твой конец. А вокруг квашня – лезет в рот, в глаза, в нос. И вдруг страшно захотелось вдохнуть. Вздохнуть или конец, полная амба. Поднял я голову, открыл рот и жадно хлебнул воздуха, и, наверное, кричал, не помню.
Вижу только, бегут от меня строители, как от шайтана. Быстро бегут. Наверное, крик мой их так напугал. Я все-таки гасторбайтер, и гнев мой страшен! Вот испугались... И тут прямо передо мной что-то громадное шевелится и крик страшный: «За Родину! За Сталина! Бей фашистских гадов!». Гляжу и глазам не верю, стоит на постаменте неизвестный солдат, в разорванной гимнастерке, в одной руке ППШ, в другой граната и замах, и лицо перекошено, и лютая злость в глазах. И вот это еще - «Ура-а!». А все уже убежали.
А он смотрит на меня и замирает. А я ему улыбаюсь. Потому что солдатик чувствует себя не того. Смотрит куда-то и не того. По глазам видно, что не того. И ртом воздух хватает – как рыба. Я повернулся, а там плакатик «9 мая 2006 года. День «ПОБЕДЫ»». А он молчит. И рука с гранатой дрожит, опускается, медленно вот так, вниз. Я смотрю на гранату и говорю.
- Боевая?
- Что?
- Граната, говорю, боевая?
- Боевая. – Отвечает солдатик.
- Вот, - говорю, - а война-то уже кончилась… давно.
- Это как? – Спрашивает солдатик.
- Известно как, - говорю, - победой.
- А кто победил? – Спрашивает солдатик.
- Как кто, - говорю, - мы... то есть СССР.
- А почему Победа в кавычках? – Спрашивает солдатик. Видно грамотный был при жизни. Тут я право растерялся.
- Наверное, - говорю, - потому что СССР того...
- Чего того?!
- Ну, того самого, вместе с социализмом.
- Как?! А куда же товарищ Сталин смотрит?!
- Умер, - говорю, - товарищ Сталин. - Скончался врагом народа.
- Врагом... понятно... понятно... Значит, немцев нет? – Спрашивает солдатик.
- Откуда? – Говорю я.
- А ты тогда кто такой? – Спрашивает солдатик.
- Известно кто, гасторбайтер, - говорю.
- Шпион? – Спрашивает солдатик.
- Боже упаси, какой же я шпион. Рабочий. Мамбедом зовут.
- Туркестанец?
- Да нет, из под Вологды я, просто все так зовут... – Смотрю на гранату и продолжаю пороть всякую чушь. - Самый настоящий пролетарий я. Ага... А вы... то-ва-рищ, вы гранатку-то держите, не ровен час, упадет она и грех получится. А нонче праздник, день Победы, нонче погибать последнее дело.
- Рука, - говорит, - устала.
- Терпите, - говорю.
- Не могу, - говорит. – Слушай, браток, подержи ты.
- Я? – Говорю.
- Ты. – Говорит.
- Я того, - говорю, - боюсь оказаться недостойным. Я же иностранец. Гасторбайтер. А тут такая честь – граната.
- Ничего, - говорит, - сдюжишь... А то упадет.
- Плохо. – Говорю. А он мне гранату протягивает.
- Ты, - говорит, - подержи немного, мне в туалет надо, сам понимаешь, сколько лет терпел.
- Да, - говорю, - однако. Я бы не вытерпел.
- Ничего, - говорит, - браток. Я мигом. Только, говорит, ты мне дай свою куртку, сам понимаешь, пойду до ветру, а там патруль, тут и срок за дезертирство. Сам понимаешь.
- Ага. – Говорю, а он с меня уже куртку тащит и своей шинелькой укрывает.
- Я, - говорит, - мигом. Одна нога здесь, другая там. – И ушел. Быстро.
Стою я на краю ямы, с гранатой в руках, в разодранной шинельки и жду солдатика. А рука затекает. Слышу кричат: «Памятник ожил», «Неизвестный солдат», «Памятник», «Чудо»! Только этого мне не доставало. Ну, думаю, влип, теперь меня прораб точно в квашне утопит и правильно сделает. А там уже бегут ото всюду и детишки, и взрослые, и прораб. Он вроде даже протрезвел. Это пьяный он добрый, а с похмелья суров. И стою я с гранатой в руках, и в солдатской шинельки, и погибать на дне квашни мне так неохота, и так себя жалко. Ведь и убежать нельзя – солдат вернется, ни гранаты, ни шинельки... неудобно. Солдат, говорю я, а в ответ тишина. А с другой стороны – прораб. И вдруг мысль меня резанула. А что думаю, притворюсь я солдатом. На время. В руке граната, на мне шинелька, вот лежит ППШ. А прораб уже рядом. И крики: «Ходит, наклонился, живой, живой, смотрите – на постамент лезет. Ой, упал. Упал! Памятник упал! Плохая примета. Сам ты упал! Он просто споткнулся. Живой он. Живой! Лезет, лезет. Голодный, небось».
И когда я вскарабкался на постамент и замахнулся гранатой, и сделал зверское лицо. Толпа окружила памятник со все сторон. И возникла пауза. Уж не знаю, откуда у детей появились цветы в руках. Стоит прораб, шеф в пиджаке, за ними рабочие, и тут же дети. Вдруг учительница сделала ручкой и дети запели. «Идет война народная, Священная война.» И аж до слез. Как все-таки хорошо, думаю, быть неизвестным солдатом. В правой граната, размах, и поджилки трясутся. А прораб стоит смурной, с шефом шепчется. Тут учительница снова сделала ручкой и кричит. «Возлагаем цветы». И дети прошли мимо памятника, корча мины, и не возложили цветы – а только сымитировали, и тогда я понял, это была репетиция. Но все равно было приятно. Очень.
Тогда вперед вышел прораб и мина было поползла на лицо, но он сдержался, все-таки крепкий мужик наш прораб. Ты, говорит, конечно, это, герой, и мы все тебя чтим, очень, мы конечно виноваты перед тобой, говорит мне наш прораб, да, тут уж ничего, как говорится, того, не попишешь... и ты нас пойми, так-то вот. Мы-то все понимаем, но ты уж стоишь тут, шестьдесят лет, понимашь, и все к этому, того, привыкли и то, ... ну в целом – из ряда вон, понимаешь, и если ты решишь, ну там, сходить куда или еще... ну в целом... то это можно, потому что оно и понятно, ты ведь герой и шестьдесят лет... это, в целом, срок... ну, да... но мы вот что, мы тебя тут всем городом просим, по-нашему, по товарищески, как коммуниста и героя! ты покамест потерпи. Потерпи еще маненько! Сам пойми, у нас тут праздник, Са-а-ам ... приедет, а тут такой... как его... конфуз! вот! А уж после 9-го, вот тебе слово, хоть в Сочи, хоть куды...
Я стою, а рука трясется, а в руке граната, а в гранате порох, если упадет граната, порох загорится и посечет осколками этих прекрасных людей. Детей, учительницу вот эту, с таким пронзительным «Возлагаем», и нашего прораба и... и, тут я увидел в толпе неизвестного солдатика, в моей куртке. И он так на меня смотрел, что стало так стыдно, а затем горячо. Он был такой молодой, ему так хотелось пожить в светлом будущем! Как же мог я его выдать? «Это не я! Вот герой! Держите его!» Нет. Я так не мог. Всем этим прекрасным людям и неизвестному солдату я чувствовал себя чем-то обязанным. Мне не хотелось их подвести.
Я больше не чувствовал ни рук, ни ног, и только где-то за моей спиной, пылал огромный пожар – это горела граната в правой руке. А передо мной стоял прораб и щипало от аромата до слез, и эти слезы покатились у неизвестного солдата, у девочки с бантиком, у шефа в пиджаке; учительницы, которая так здорово кричит «Возлагаем». И по моей щеке покатилась слеза, а вдалеке висел плакат «ПОБЕДА» и так мне стало тепло и хорошо, а речь прораба превратилась в музыку, что я опустил руку, повернулся спиной к публике и осторожно спрыгнул с постамента в низ.
Площадь затихла. Где-то заводили трактор, что-то кричал петух. Ветер шелестел в бантиках школьниц. Потом стало тихо. Хрустнул взрыв и мелкие капельки крови забрызгали пиджак шефа.


КОНЕЦ.