оберег

Просто эти самые голоса. В голубых тонах, естественно, что в голубых – какие же могут ещё быть тона для пущей романтичности. Голоса, которые поют в моей голове, когда я иду вверх по этой лестнице, вчера ещё заплёванной и забросанной окурками, а сегодня – ну да, гирлянды, красные шарики, всё, как нужно. И даже не бесит.
Но до того, как я поднимусь к своей квартире, я ещё успею представить неожиданное окошечко на стене. Почему это надо сделать до того, как я окажусь дома? Не знаю. Может, потому что дома меня начнут отвлекать всяческие другие голоса, отнюдь не из моей головы.
Вроде:
«Ну когда ты, наконец, вымоешь посуду?»
Это сосед орёт на своего сына.
Или: «Нет. Нет… Не надо. Ну, Вова. Ну не надо. Ну, Вова! Ну ладно…»
Это другие соседи. Молодожёны, или чёрт их знает, кто.
Ещё хуже: «По данным агентства «Рейтер» в России за прошлый год было зарегистрировано 1600 несчастных случаев, связанных с мостами через крупные реки. С Новым Годом, товарищи!»
К чёрту мосты. Не хочу вспоминать.


... он кричал, но к кому обращаться в августовской ночной тьме посреди моста? А случайный таксист не будет искать себе развлечений. Посмотрит в окно, посмотрит в зеркало… Подумает – какое мне дело? Не первый и не последний, кому могила – Гребной канал…


И что тешить себя мыслью, что я необычен? Я такой же, как все. Те единицы, которым удалось не попасться после, похожи на меня, как братья. Тоже, небось, всё время таскают с собой ствол. Тоже бегут людных мест, а вдруг кто-то узнает, хотя бы тот таксист… Тоже задумываются о том случае не раз на дню. Оплакивают утрату лёгких денег, половина из которых ушла на спиртное.
Бесполезно себя убеждать, что, мол, перерезали друг друга – и хорошо. Ножу, наверное, нехорошо от того, что им режут чью-то плоть. Но нож не может выбирать, а я мог, сколько не убеждай себя – были нужны деньги, Витольду торчу пять, Роману семь, – всё равно какой-то адский голос внутри долбит – не надо было, не надо было, не надо было…


Не надо. Стоп, ведь Новый Год же на дворе, ура-ура. Пусть мне не с кем его встречать, пусть ушла… «Не договариваешь, всё время странный, злой, а напьёшься – ещё хуже, просишь пожалеть, а я даже не знаю, за что тебя жалеть…» «Анна, ну пойми…» Да, чёрт возьми, иначе было всё три года тому. Это очень приятно, если ты рассказываешь всё те же седые байки про друзей, подруг, учителей и маму с папой, а на тебя смотрят, будто на пророка, или там на лектора. Хотя, к чёрту. При чём здесь лекторы, пророки? Важно что-то такое колеблющееся, тонкое, нежное – а вовсе не байки.


Потом – всё меньше, потом – одна ошибка, и прощание. И дело вовсе не в количестве спиртного. А в том, что внутри живёт какое-то непонятное, тревожное, ублюдочное. Во что оно превратится через несколько лет? Бог знает. А тут ещё эти деньги. Которых сначала не было. Которые появились потом в жутком количестве. Которых не стало за каких-то три месяца…


И теперь я иду по этой лестнице. Один. Последний пролёт… И там, в квартире, я тоже буду один. Один, потому что вот так всё сложилось. За этим я и не хочу идти домой, завис на площадке. Ба. Смотрите-ка.
Я этого не представлял.
Вот, на зелёной стенке квадратный силуэт. Силуэт картинки какой-то. Фотография? Да-да. Фотография. Девушка в вечернем. Красивая. Длинные волосы, тёмные. Глаза такие призывные. Красное платьице… Её, должно быть, зовут Мария. Мария, пожалей меня. Забери меня отсюда. Забери меня к себе и дай забыть, я хочу попытаться снова… Мне бы сделать что-то хорошее… Пожалей. Мне плохо.


Не жалеешь? Смеёшься. Ну и ладно. Тогда… Ах, нет. Я всё равно не пойду домой. Как там в той песенке? «He couldn't believe how easy it was» Где оно, моё easy? Вот, в складках плаща. До свидания, Анна. До свидания, мама. Мария. Я прикоснусь виском к твоему телу, и пусть твоё тепло придаст мне силы. Так. Дуло у виска.


Квадратная фотография. И я, к ней виском. У другого виска – дуло. До свидания, Анна. До свидания, Мария. До свидания, Мария. До свидания, до свидания, до свидания, до свида…


– Папа, она вылетела из фотографии и остановилась напротив моего лица.
«Какая же она у меня красавица… Ох, о чём я. Пуля. Из фотографии. А где был выстрел? Остановилась?»
– Я… ммм… вынула её из воздуха.
Фотографию ему было жаль. Вернее, не жаль, а… Прага 68-го. После вторжения. Чтоб не забывать.
Почему-то он сразу поверил Марии.
– Покажи пулю.
Её тонкие пальцы обнимают пулю, как руки французской куртизанки из сопротивления обволакивали сомнительного рода нежностью немецкого офицера. Странная мысль. Теперь пуля лежала на его ладони, широкой, коричневой, изрезанной глубокими канавами судьбоносных линий. Знакомая пуля…
Такую же вытащили у меня из бедра в 68-м. Пьяный русский офицер, а я молод да горяч… Только ей не надо об этом знать.
– Просверлю в ней дырочку. Продену цепочку – будешь носить, как оберег.
Вот так, как будто ничего не случилось. А что? Ну, пуля. Ну, неизвестно, откуда. Московская – и в Праге. Зачем размышлять о том, чего всё равно не поймёшь?
– Папа, ты веришь в обереги? – она рассмеялась, и ему показалось, что смех такого же радостного, красного, свободного по-цыгански цвета, как её платье.
Её никто никогда не тронет. Никто. Никогда. Он улыбнулся смущённо, и вышел. Мария отметила про себя, что сегодня в походке отца как будто больше заметна хромота, чем обычно.
Фотография ни к чёрту. Надо убрать. Как же всё-таки странно… Странно, что я совсем не удивляюсь. Как будто всё так и должно быть.


У меня всё будет хорошо.