Ярость

ЯРОСТЬ.
Посвящается В.М.

…Жизнь – это дорога, по которой Любовь шагает об руку со Смертью, ибо Смерть и Любовь есть лишь две стороны одной и той же монеты…
(Книга Безымянного Бога III,12)

…В вечном противостоянии Любви и Смерти, в котором-то и заключена самая суть жизненного цикла, противники сражаются одинаковым оружием. И это оружие есть ни что иное, как Боль…
(Книга Безымянного Бога XIX,4)

Взмах клинка короткой серебряной дугой рассек воздух, в мгновение ока разграничив всю мою жизнь на "до" и "после". Я не успел. Мне не хва¬тило каких-то несчастных десяти локтей, не больше. Ничком падаю наземь, словно споткнувшись обо что-то на самой середине прыжка. Тонкая красная полоска наискось перечеркивает грудь Лекс. С тихим стоном девушка мед¬ленно опускается на колени. Ее затуманенный слезами боли и страха взор устремлен куда-то вдаль, в пустое бездонно-индиговое небо…

- Что вы наделали! Что вы наделали! Что вы… - где-то справа незнако¬мый старик в некогда роскошных белых одеждах, упав на четвереньки, в ис¬ступлении бормочет одну и ту же фразу. Его голос доносится до меня при¬глушенно, словно бы издалека или из-за толстой каменной стены.

- Заткнись, ничтожество, - небрежно бросает человек в богатых доспе¬хах, даже не глядя в сторону старика. – Признаться, я ожидал чего-то боль¬шего от знаменитого Зверя Разрушения, от одного упоминания имени кото¬рого трепещет весь Дестанат Первых. Честно говоря, теперь мне не так уж и хочется сразиться с тобой. Ты ведь даже не смог защитить ее, хотя, как я по¬нимаю, она была дорога тебе.

Он насмешливо глядит на меня, пронзая насквозь холодным, как сталь, взглядом. Ледяной ветер тоскливо гудит, подобно плакальщице беан ши про¬тяжно завывает где-то в вышине; полощутся и громко хлопают на сквозняке разноцветные полотнища знамен на пиках тысяч воинов, прямыми рядами стоящих за его спиной. Все они неподвижны и безмолвны, будто мраморные изваяния. Лишь старик продолжает, заламывая руки, биться головой о камни и жалобно скулить, словно побитая собака.

Больше всего на свете она боялась смерти. Она говорила, что, когда еще была совсем маленькой, то случайно услышала рассказ какого-то странствующего чародея. Тот уверял, что якобы за Чертой всех людей ждет не рай или ад, а лишь крохотная комнатка без окон и дверей. Два шага в ширину, четыре в длину, стены и низкий потолок из сплошного камня, словно ты замурован в огромной монолитной скале, бесконечная промозглая сырость, давящая на барабанные перепонки тишина… И одиночество. Це¬лая вечность в полном одиночестве безо всякой надежды на избавление. Без возможности даже покончить жизнь самоубийством или сойти с ума. Без выхода…

Шатаясь, словно пьяный, и не видя больше ничего вокруг себя, мед-ленно поднимаюсь на ноги. Да, даже самые наши потаенные страхи неиз-бежно рано или поздно настигают нас. Всегда.

- Назови… свое… имя… - мой собственный голос почему-то кажется мне совсем чужим и незнакомым.

- Что ты там шепчешь? – издевательски переспрашивает наемник.

Ветер равнодушно поигрывает ее длинными угольно черными воло-сами. По голубоватому клинку медленно ползет тонкая, как шелковая нить, карминовая струйка. Алая полоска на ее белой рубашке с каждой секундой становится все шире, превращаясь в бесформенное кровавое пятно. Ужа¬сающий контраст красного на белом…

Мир вокруг бешено раскачивается, словно палуба корабля в разгар чу¬довищного шторма. Перед моим взором, обращенным вовнутрь, длинной че¬редой проплывают лица. Вернее, одно-единственное лицо.

…Вот день нашей первой встречи. Цветут вишневые сады Мельсины. Все вокруг бело-розовое. Она смеется. Громко, заразительно, как ребенок…

…Ночь переправы через Осиное Озеро. Паром бесшумно скользит по ровной водной глади, в которой, словно в зеркале, отражаются миллионы звезд. Она смотрит на небо. В ее темных, как сама ночь, глазах мерцают незнакомые мне созвездия. Ее лицо задумчиво и невыразимо прекрасно…

…Догорает закат. Мы вдвоем стоим на берегу озера. Одни. Волны тихо плещутся у самых наших ног. Я держу ее за руку. Говорю, что никому и никогда ее не отдам. Лекс улыбается. Открыто и тепло, как улыбается только мне. Косые золотистые солнечные лучи играют на ее щеках…

…Костер весело потрескивает. Весь лагерь погружен в сон. В высокой траве наперебой стрекочут цикады. Она сидит у огня, прижав ноги к груди и положив подбородок на колени. В ее антрацитовых глазах танцуют ры¬жие всполохи яркого пламени. "Мне страшно…" – шепчет Лекс. Я подхожу к ней, сажусь рядом и осторожно обнимаю за плечи. "Не бойся. Я здесь, с тобой. Все будет хорошо…"

…Смотровая площадка Башни Близнецов. Держась одной рукой за ка¬менный зубец, она пристально вглядывается в темную морскую даль. Све¬жий соленый ночной бриз слегка колеблет ее длинные волосы. В ее глазах беспокойство и предчувствие чего-то неотвратимого…

…Тех дней, когда я лежал в госпитале, оправляясь после тяжелого ранения, полученного в битве под Рахад-Ну, я почти не помню. Память сохранила лишь ее глаза, полные слез, детской обиды и надежды…

…Тишина. В комнате горит только тусклая лампадка, создающая в дальнем углу таинственный ореол желтоватого полумрака. Тугая повязка на груди сильно стесняет движения: прошел уже месяц, но рана все еще не спешит заживать. Лекс спит. Одеяло ритмично поднимается и опускается в такт дыханию. Я с умилением смотрю на ее безмятежное лицо и чув¬ствую, как на сердце становится немного легче, а на душе спокойнее. Во сне она очаровательна. Легонько, чтобы не дай Бог не разбудить, касаюсь кон¬чиками пальцев ее щеки. Полной грудью вдыхаю волшебный аромат ее волос. Нет, она просто не может быть земным существом. На чуть приоткрытых губах Лекс играет сонная полуулыбка. Я едва сдерживаюсь, чтобы не поцеловать ее. Нет, не стоит, пускай спит. "Приятных снов…" – шепчу про себя, осторожно поправляя откинувшееся одеяло. Так и сижу возле ее кровати до утра, ни на секунду не отрывая глаз от прекрасного лица…

…Танавега. Кристальный Бастион сдался войскам Союза без боя. По главным улицам города победным парадом проходят колонны айшанских наездников на грифонах. Они великолепны. Их начищенные до блеска доспехи ослепительно сверкают золотом и серебром родовых гербов. Белоснежные крылья орлольвов в лучах восходящего солнца отсвечивают бледно-розовым. Это невольно заставляет меня вспомнить тот день, когда я впервые встретил Лекс в Мельсине. Сейчас она стоит рядом со мной. Мы вместе наблюдаем шествие с замковой стены. Город под нами изумителен в своей изящной красоте. В глазах Лекс восхищение, радость и какой-то почти детский захватывающий восторг. Она счастлива, потому что в этот раз мне не пришлось сражаться…

…Впервые со дня нашего отбытия из Танавеги идет дождь. Косые струи ливня хлещут ее по спине, тяжелые капли с недовольным шипением падают на обугленные остовы домов. Лекс лежит на земле лицом вниз, и ее плечи содрогаются от беззвучных рыданий. Я бережно, словно ребенка, беру ее на руки и иду по разбитой дороге к выходу из сгоревшей до тла вместе со всеми обитателями деревни, название которой так и останется для нас тайной. "Это неправильно… Так не должно быть… Эти люди… ничего плохого не сделали… Тогда зачем? Почему так жестоко? Женщины… дети… все… Это ведь из-за нас, да?" Я ласково провожу рукой по ее мокрым волосам. "Не надо казнить себя. Твоей вины тут нет. Мы просто пришли уже слишком поздно, чтобы можно было еще хоть кому-то помочь…" Но мои слова не успокаивают ее. Лекс вдруг обеими рукам хватается за меня, как хватаются, наверное, только утопающие за последнюю соломинку. Прижимается к моей груди, словно до смерти напуганный котенок. "Не отпускай меня, слышишь… прошу, пожалуйста, только не отпускай…" "Никогда," – горячо шепчу ей на ухо. "Я ни за что никогда не отпущу тебя…" Неожиданно для самого себя я наклоняю голову и жадно припадаю губами к ее губам, точно к роднику с живительной влагой. "Ты нужна мне, Лекс," – проносится в голове. "Нужна, как воздух. Больше, чем воздух. Ты – мое все. Ты мой талисман, мой оберег, моя путеводная звезда, мой ангел-хранитель, рядом с которым мне ничего не страшно. Пока ты со мной, все преграды и опасности на пути суть ничто. Я пойму, если ты захочешь спрятать слезы. Но я всегда буду готов стать для тебя надежной опорой и защитой, стоит лишь намекнуть, что тебе это необходимо. А ты, сама того не ведая, станешь для меня неиссякаемым чудесным источником, откуда я смогу бесконечно черпать силы, чтобы идти вперед, сражаться, терпеть любую боль и подниматься после тяжких падений. Ты – мое все. Я люблю тебя, Лекс. Клянусь…" А холодный осенний ливень даже не думает прекращаться…

…Перевал Севера. Горстка измученных стихией и усталостью людей медленно ковыляет вверх по склону. Буря яростно швыряет в лицо мелкие колючие льдинки. Я слышу что-то позади. С трудом оборачиваюсь. Она ничком лежит на снегу. Забыв обо всем на свете, подбегаю, чуть не срываясь вниз. "Как холодно… Прости, но я… просто не могу больше…" Я отбираю у Лекс рюкзак и силой заставляю подняться на ноги. Снимаю шубу и накидываю ей на плечи. Мороз нещадно жалит тело сквозь тонкую рубаху. "Не говори глупостей. Надо держаться. Мы обязательно дойдем. Осталось немного, нельзя сдаваться. Ты сильная, я же знаю. Ты справишься. Я верю в тебя…" На себе я тащу ее наверх, борясь с неистовыми порывами ветра, сдирающими с костей окоченевшую плоть. "Оставь ее!" – кричит кто-то. Пропускаю эти слова мимо ушей и продолжаю упрямо карабкаться в гору. Каждый следующий шаг дается мне все труднее и труднее, но я знаю, что, скорее упаду замертво, чем остановлюсь или брошу Лекс. "Так нельзя. Мы же уже одолели больше половины пути. Я смогу. Потому что должен. Я никогда не отпущу тебя. Ни за что…"

…Потом, помнится, только благодаря какому-то сверхсильному зелью и феноменальному везению медикам Тер-Олара удалось сохранить жизнь в моем насквозь промерзшем теле. Но я вынес ее тогда на своих плечах из этого ледяного ада. Вытащил оттуда, заплатив за ее жизнь цену страха и отчаяния. Спас, но только для того, чтобы снова потерять сейчас…
- Назови… свое… имя… – я не уверен, что произношу эти слова вслух. Быть может, они только тенью проскальзывают у меня в голове…

- Мое имя? Что ж, люди называют меня Эравером Райзенхардом, если тебе будет от этого легче…

- Не будет. Но ты наемник, и поэтому лучше других должен пони-мать, что всему на этом свете есть цена. Вы заплатите свою цену. Заплатите сполна. С лихвой. С избытком. Я заставлю вас заплатить.

Что-то настойчиво рвется из меня, словно давно сдерживаемый крик. Что-то неведомое, древнее, темное, как сама тьма. Полузнакомое ощуще-ние глубоко в солнечном сплетении. Накрепко позабытое, словно прикосновение материнских рук к краю колыбели. Нечто, что было спрятано за семью печатями в бездне моего подсознания, в существовании чего я боялся признаться даже самому себе, пробуждение чего я видел в своих самых жутких ночных кошмарах. Оно жаждет вновь обрести свободу. Оно…

- Что вы наделали! Господи, что же вы наделали! Господи… – бьется в истерике старик, срываясь на тонкий визг.

- Замолкни. Ну что ж, это уже интереснее, - человек в богатых доспе-хах поднимает меч. – Говорят, в гневе ты ужасен. Пожалуй, раз уж я здесь, стоит это проверить. Или опровергнуть. У меня давно уже не было достойных противников, поэтому я хочу увидеть твою истинную сущность…

- НЕТ!!! ТОЛЬКО НЕ ЭТО!!! – в отчаянии плаксиво вопит старик…

Через секунду стальной сапог Эравера Райзенхарда с отвратительным звуком, от которого меня выворачивает наизнанку, врезается в плечо Лекс. Бездыханное тело, словно брошенная небрежно тряпичная кукла, безвольно опрокидывается на спину, оставляя в воздухе широкий шлейф алых брызг. Тяжелая карминовая капля срывается с клинка и медленно летит к земле. Звук ее удара о камень подобен далекому громовому раскату. Он посмел ударить Лекс. Посмел забрать ее жизнь. За это он умрет. Пурпурная вспышка в клочья разрывает темноту. В то же мгновение где-то глубоко внутри я чувствую короткий, тихий, почти беззвучный хруст. Словно в тонкую фарфоровую чашку на морозе плеснули крутой кипяток. В груди вдруг вздымается волна ледяной ярости, заволакивая все вокруг багровым туманом. Багровым, как ее кровь. Ощущение… будто лопнула туго натянутая струна. Словно бы какие-то оковы… упали…

Медленно, очень медленно поднимаю глаза и сразу натыкаюсь на его надменный взгляд. Время становится практически осязаемым, густым и вязким, точно смола. Я смотрю, как постепенно меняется выражение его лица. Сначала исчезает самоуверенная наглость. Затем сквозь бесстрастные черты проступает удивление. И только потом ему на смену приходит страх. Всепоглощающий безотчетный ужас, превращающий в студень мышцы, парализующий мысли, заставляющий колени дрожать, а сердце замирать в груди, словно сжатое когтистой лапой Зверя. Он остекленевшими глазами смотрит куда-то сквозь меня, словно что-то огромное стоит за моей спиной. Его бледные губы без остановки шепчут одно слово:
- Рагнар… Рагнар… Рагнар…

- Ты, жалкое смертное существо, осмелился коснуться ее своим про-клятым мечом!

За спиной Эравера Райзенхарда в сапфировое небо взметается крова-вый фонтан, словно взмах гигантской косы в мгновение ока рассекает пополам сразу дюжину солдат. Первые ряды элитных пикенеров Айшана, не сговариваясь, обращаются в бегство, сминая и топча ногами стоящих позади. Ветер крепчает. Тонкие струйки воздуха словно стягиваются ко мне и вливаются в мое существо. Переполняющая меня ярость кипящими волнами выплескивается наружу. Они чувствуют это. Звери чуют приближение своих последних минут…

- Ты, приведший их всех сюда на смерть, получишь то, чего так упорно добивался, то, зачем ты сюда пришел.

Крики умирающих, треск ломаемых пополам копий и скрежет разди-раемых доспехов доверху заполняют котловину. То там, то тут люди без видимых причин падают с отсеченными, словно невидимым лезвием го-ловами или конечностями. Разорванные надвое тела взвиваются в воздух, точно подброшенные какой-то могучей силой. Куски окровавленной плоти с отвратительными влажными шлепками падают на землю. Разноцветные знамена безвольно опускаются в кровавое месиво, еще секунду назад бывшее знаменосцами. Кровь дождем хлещет, будто с неба, окрашивает когда-то бывшие белыми одежды обезумевшего старика кармином, тысячей тонких струек стекает по лицу и богатым доспехам Эравера Райзенхарда. Меч наемника выскальзывает из трясущихся пальцев. Он и вправду жалок, но это лишь подхлестывает мой гнев.

- Вот твоя цена! Смотри же! Оглянись вокруг! Плати ее! Ты, по одной лишь глупости своей освободивший Багровое Пламя Шаэриэля , выпустивший на свободу легендарного Зверя Разрушения, приход которого предрекали оракулы на протяжении тысячелетий, ты, без сомнения, достоин награды. Поэтому, я не вырву из груди твое трепещущее сердце. Ты один уйдешь отсюда живым. Ты будешь смотреть, как я уничтожу весь этот бесполезный мирок, и погибнешь только вместе с ним. Вот твоя участь! Не это ли всегда было твоей мечтой? Воочию увидеть конец этого муравейника, который вы пафосно именуете Человечеством? Я подарю этому миру Ад! Я, носящий тысячу имен; Рагнар, чьим пришествием издревле пугали королей и героев, я утоплю в крови весь Лерайн! Он захлебнется моей болью! Но ты канешь в Лету последним…

Неожиданно сумасшедший старик вскакивает, точно ужаленный змеей, и бросается мне в ноги:

- Сжалься, о Великий! Умоляю, смилуйся, о Тот, Кому Возносили Молитвы! Убей нас всех!
Сотри Айшан с лица земли, если пожелаешь! Но пощади Лерайн! Не разрывай Золотую Цепь…

Я сильным пинком отшвыриваю его в сторону. Тело старика вдруг словно взрывается изнутри, расшвыривая на несколько шагов вокруг окровавленные лоскуты некогда белой ткани и обдавая меня горячей кровью.

- Наивный! Он думал, что мне хватит одного этого мира! О нет! Я не просто разорву Золотую Цепь, я пойду по ней, пожирая звено за звеном, пока не доберусь до самого конца, пока не превращу в пыль все обитаемые миры…

Остатки еще недавно многотысячного войска до сих пор пытаются бежать. Никто даже не думает о том, чтобы сражаться. Абсолютная паника и страх смерти. Словно дикие звери, в беспорядке бегущие от лесного пожара. Кровь ручьями стекает со скал, на которые, словно на колья, насажены изуродованные тела, потоками бурлит в глубоких расселинах, небольшими водопадами низвергается с уступов на дно котловины. Черно-багровые всполохи Sha'iyehr Righell (*Искаженное Sha'iyehr Righell. Sha'iyehr – самоназвание темноэльфийского верховного божества, означаю-щее дословно "багровый фонтан, пожирающий души", либо просто "кровь", "кровавый". Righell – с древне-эльфийского "огонь", "пламя", "бушующий пожар".) чертят в воздухе замысловатые узоры, точно кнутом рассекая бегущих на куски. До меня доносится нечеловеческий вой, издаваемый сотнями голосов. Это вспыхивает Алым Пламенем кровь в жилах айшанских солдат. Адский огонь выжигает их изнутри, и обугленные трупы, корчась, падают на землю, тут же обращаясь в невесомый пепел. Но это только слабая тень, лишь жалкое подобие моей боли…

Я бережно поднимаю бездыханное тело Лекс на руки и иду к выходу из заполненной смертью котловины. Вокруг меня бушует целый океан Кровавого Пламени, где капля крови – искра огня. От него трескаются гранитные глыбы, плавятся камни, и лишь двоих Шаэриэль щадит, не опаляет своим яростным дыханием: меня и бывшего наемника Эравера Райзенхарда, неподвижно стоящего на коленях точно посреди безумия адской стихии. Трус. Я подарил жизнь ему одному, и он не посмеет отказаться от моего дара…

Лекс… ты нужна мне. Нужна, как воздух. Больше, чем воздух. Нужна сильнее, чем когда бы то ни было… Почему тебя сейчас нет со мной? Зачем они забрали тебя у меня? Во что они превратили меня? Во что? Чем же я стал? Разбитая седьмая печать ноет в груди, и сквозь трещины в ней рвется на свободу Багровое Пламя. Я уже умер? Тогда где же ты? Почему не отвечаешь, не откликаешься на мой отчаянный зов? Почему? Ответь, прошу тебя, заклинаю! Где я? Что со мной? Почему вокруг бушует огонь, но мне все равно так холодно? Холоднее, чем было на Перевале Севера… Я никогда, никогда не отпущу, Лекс. Ни за что. Потому что я люблю тебя…

* * *

Город в объятиях огня. Взметая в черное ночное небо вихрящиеся снопы искр, с грохотом обваливаются перекрытия и стены домов. Из-за зарева громадного пожара совсем не видно звезд. Стонам умирающих нет конца.

На улице между охваченными пламенем зданиями друг напротив друга стоят двое. С одной стороны маленькая чумазая от сажи девочка лет десяти-двенадцати в оборванных лохмотьях. С другой – огромная, в два человеческих роста Тень. Могучая фигура, словно созданная из черного клубящегося тумана или дыма. В пустых глазницах Тени тлеют огоньки Багрового Пламени. В когтистых передних лапах существо, лишь весьма отдаленно напоминающее человека, держит старый обгоревший скелет. На груди Тени лицо. Обыкновенное человеческое лицо, бледное, изможденное, печальное. В его глазах тоже пляшут дикие отсветы Sha'iyehr Righell.

- Если ты собралась просить пощады, то можешь не унижаться и не тратить впустую времени: я не пощажу.

- Нет, я не буду просить, - девочка говорит поразительно спокойно. – Я уже соскучилась по своим родителям и хочу поскорее увидеть их на небесах.

- Прости, - усмехается лицо, - мои глаза настолько отвыкли видеть живых людей, что я даже не заметил, что ты не плачешь и не боишься меня. И почему-то не ненавидишь. Тогда, чего же ты от меня хочешь?

- За что ты мстишь? – вместо ответа спрашивает девочка. – Ведь все эти люди не виноваты в том, что тебе больно.

- Это не месть. Это уничтожение. Виноватых и невиновных нет.

- Тогда зачем? Почему так жестоко? Женщины… дети… все…

- Как ты сказала? – лицо кажется ошеломленным. – Откуда… Хотя нет, ты не можешь этого знать, ведь тебя тогда еще даже не было на свете. Наверное, просто совпадение. Но это не жестокость. Наоборот, это проявление высшего божественного милосердия. Когда весь мир обратится в прах, то никто уже больше не будет страдать так, как страдала она и как продолжаю страдать я. Больше не будет подобной несправедливости. Не будет боли, не будет страха, не будет жестокости, не будет ни смерти, ни печали. Идеальный мир. Пустота.

- Понятно, - кивает девочка. - Я не согласна с тобой, но не буду спо-рить. У тебя есть основания делать то, что ты делаешь, хотя многие, конечно, и сочтут их недостаточными. Тогда у меня к тебе последний вопрос: кто ты? Я всегда хотела знать.

- Ты изумляешь меня, дитя. Столь мудрые и рассудительные речи в столь юном и нежном возрасте. Ты кажешься гораздо старше, чем есть на самом деле. А что касается меня, то я уже давно не существую, умер много лет назад, уступив свое место этому существу, именуемому Шаэриэлем или, по-вашему, Рагнаром. Оно – один из осколков Великой Души. Его запечатали внутри меня, в глубине моего подсознания еще до того, как я родился на свет. Семь Печатей. Тогда это, наверное, казалось надежной защитой. Но, отмеряя свой жизненный путь, я одну за другой терял их.

Первая Печать, Печать Доблести, лопнула, когда мне не было еще и восьми. Я не помню, что тогда произошло и как это случилось. Вторую, Печать Справедливости, сломали пыточные камеры подземелий Тер-Орраха, когда мне едва только исполнилось двенадцать. Горцы ни в чем не делали различий между детьми и взрослыми. Печать Чести раскололась два года спустя на рудниках Мглистого Шпиля. Не буду вдаваться в подробности, ты же все-таки еще ребенок. Еще через четыре года настала очередь Печати Долга. Я спас Лекс во время атаки орретов на Мельсину, но несколько сотен людей, доверявших мне, повстанцев, связанных со мной одной клятвой, погибли из-за этого. И это был вполне осознанный выбор. Мой выбор.
Печать Веры дала трещину почти через год на Перевале Севера, когда я и сам чуть не погиб от холода и безысходности. Печать Надежды пала и того быстрее – через полгода, во время небезызвестной битвы под Танавегой, Кристальным Бастионом. Если ты хоть немного знаешь историю, то, думаю, нет нужды объяснять, почему это случилось. Осталась лишь одна Седьмая Печать, Печать Любви. Она была в десятки раз сильнее всех остальных Печатей и могла бы одна сдерживать Шаэриэль внутри меня вечно. Но вскоре – через каких-то там два месяца – они умудрились разбить и ее.

Кровавый туман застлал мне глаза. С тех пор мы поменялись местами: Оно оказалось на свободе, а я стал лишь безвольным узником, навсегда запечатанным в его темных глубинах. Назад дороги не стало. Багровым Пламенем чистой Ярости я безжалостно выжег из своей души всю теплоту и сострадание. Очищающим огнем Отчаяния обратил в пепельную пустыню некогда прекрасные сады моей памяти, оставив лишь кровавый обелиск Цели и… крошечный уголок… одно-единственное воспоминание…

Ты получила ответ на свой вопрос?

- Да. Но неужели ты думаешь, что она одобрила бы твою Цель? Согласилась бы с возможностью создания идеального мира путем одного лишь уничтожения? А, легендарный Зверь Разрушения?

- Конечно же, нет. Скорее всего, она возненавидела бы меня за это. Я слишком хорошо знал ее, чтобы тешить себя глупыми иллюзиями, будто я исполняю ее последнюю волю. Но разве это должно останавливать меня?

- Если так, то тогда, возможно…

- Хватит. Ты не поняла меня с самого начала, и, боюсь, я сам невольно ввел тебя в это заблуждение. Мы с Шаэриэлем составляем одно единое целое. Неразрывное. Все наши цели, стремления, мысли подчинены ярости, одной ярости и только ярости. Уничтожение – смысл нашего существования. Все остальное не имеет никакого значения. И то, что она подумала бы обо мне, ровным счетом ничего не меняет. Ее не вернуть. Пламя ушедшей любви никогда не гаснет до конца. Но отгоревшая любовь неизбежно однажды обращается слепой и бездумной яростью. Я больше не человек. Во мне нет ничего, присущего вам, людям. Прощай же, странная девочка.

- Прощай, Тень…

Но бешеный рев пламени заглушает ее голос.

* * *

И все же чародеи прошлого были мудры. Я уничтожил этот мир, обратив его в пыль, согласно собственному же обещанию. Но потом… Даже разбитая вдребезги, Седьмая Печать смогла-таки смирить неистовство Багрового Пламени. Бесполезная Ярость улеглась, отошла на второй план, и ее место заняла опустошающая Печаль. Накатила какая-то странная апатия и безразличие ко всему. Бескрайняя черно-звездная пустота поглотила меня. Я знал, что Мерцание без колебаний примет меня и проведет в следующий мир, но желание уничтожать и разрушать пропало, исчезло, растворилось без следа. Шаэриэль еще бушевало где-то внутри, но мы были уже разъединены, и оно не могло приказывать, вести. Я перестал быть сторонним наблюдателем.

Текли часы, дни, годы, столетия сменяли друг друга. Разрыв, создан-ный мной в Золотой Цепи постепенно затянулся. Видимо, ее создатель был куда предусмотрительнее, чем полагали люди. Я выпал на обочину Небесной Дороги, будучи больше не в состоянии вернуться на нее вновь. Может, к тому времени мое превратившееся в ледяную глыбу тело уже было частью какой-нибудь кометы, астероида или даже новой планеты. Я не знал. Мне было все равно. Я был далеко оттуда. Я вернулся в тот крохотный уголок своей души, который почему-то пощадило даже Багровое Пламя. Туда, на этот небольшой островок весны посреди бескрайней, выжженной Отчаянием пустыни – все, что у меня осталось. Там всегда был один и тот же день. День нашей первой встречи. Цвела вишня, и все вокруг было бело-розовым. А Лекс смеялась. Громко, заразительно, как ребенок…

Поначалу меня сильно угнетало то, что это была всего лишь иллюзия – обрывок воспоминания, оживленный моим собственным воображением. Но я быстро научился не думать об этом. Ведь впереди у нас была вечность. Целая вечность только для нас двоих. И пускай эта самая вечность была длинною всего лишь в один день…


Тула. Январь 2008 года.