И свет во снах. Глава 2

       Жаркое марево, перемешанное с удушающим выхлопом машин, повисло над подтаявшим асфальтом, идя по которому, кажется, что в туфли кто-то насыпал пригоршню горячих углей. Воздух, густой и тяжелый, едва колыхался в расщелинах улиц, тревожимый редкими порывами жесткого, как дыхание огненного горнила, ветра. Взмокшие, с измученным выражением лиц пешеходы отрешенно передвигали ногами, предпринимая вялые попытки избежать участи быть заживо сваренным в собственном поту. И лишь сверкающие стеклами автомобили резво проносились мимо страдающих от жары людей, отражаясь в затуманенных витринах магазинов и офисов.
       Кен вышел из душной норы магазина, разворачивая пачку «лаки страйк». Его безразличный взгляд остановился на пыльной потускневшей вывеске, пристроившейся между «Брэдли фудз» и «Старки шоу» на противоположной стороне улицы. «Доктор Мэллвик. Частная практика». Здесь папаша Дины заколачивает свои миллионы, наживаясь на инфарктах, язвах и циррозах своих богатых, но расползающихся по швам пациентах. В его просторной конторе, всегда сумрачной и прохладной, есть несколько небольших стеклянных шкафов, доверху набитых разным фармацевтическим хламом, среди которого можно отыскать такие вещи, от одной мысли о которых у Кена начинали непроизвольно дрожать руки. Он почти всегда покупал сигареты в этом магазинчике и всякий раз, выходя на улицу, некоторое время всматривался в зеркальный блеск большого окна докторской конторы, прикидывая шансы на успех возможного вторжения в частную собственность своего потенциального тестя.
       Огромные электронные часы «Макдоналдса» невнятно пробулькали на манер Биг Бэна два часа, объявляя время ланча. Минуты через три, блеснула стеклянная дверь, из-за которой показался доктор в сопровождении молоденькой, цветущей наивной улыбкой секретарши. Он запер контору и, отвесив ее заднице неизменный, должно быть чертовски возбуждающий, горчичник, повел свою «милочку» на свидание с чизбургером под часами Биг Бэна – Макдоналдса.
       Так повторялось изо дня в день, и Кен знал наверняка, что однажды, он обязательно воспользуется отсутствием доктора, забравшись в контору, чтобы встряхнуть содержимое стеклянных шкафчиков. Пока же план дозревал в затвердевшем мозгу, он неторопливо закурил, покрутив изогнувшуюся спичку, и зашагал по ртутным лужицам миража, прочь от дневного пекла.


       Несмотря на абсолютное отсутствие каких-либо мыслей, ноги выбрали правильное направление, безошибочно приведя своего владельца туда, где ему все еще были рады, хотя уже и большой натяжкой. Он не ел с прошлого вечера, и под ложечкой сосало так тоскливо, что Кену было совершенно наплевать, желанный он в этом доме гость или нет. Поесть и убраться – все, что интересовало сейчас проголодавшийся организм. Возможно, даже удастся немного поспать или заняться любовью с Диной, которая сейчас, скорее всего, развалилась на кровати, коротая время душного дня с томом Селинджера. Она не любила читать, но находила приятным слушать задумчивый шелест запутавшегося в хрустящих страницах ветерка. Безобидное бездействие в вечном ожидании нечто нового, способного перевернуть всю жизнь, глубоко погрязшую в трясине примитивного счастья. Философия безвредной пассивности стара и незыблема как все наивное, поэтому ее так часто использовали в собственных амбициях те, кто, в силу своей неуемной активности, в первую очередь ненавидел инертность и восторженную простоту. В конечном счете, первые (сами того не замечая) становились безжалостным оружием в руках вторых, и те, без остатка расходуя мощь глупости, не без успеха расслаблялись с себе подобными.
       Кен пошарил в карманах и достал шпильку для волос, собираясь открыть замок входной двери. Он не раз проделывал подобную операцию с замками от разных дверей, доставляя людям приятные и совсем наоборот сюрпризы. Уличные университеты, которые Кен закончил с отличием, научили его мастерски справляться с любыми замками, особенно если речь шла о чужих. До сих пор ни один из них не мог устоять более двух минут перед его рукой, вооруженной изогнутой шпилькой для волос. А уж этот замок был и вовсе родным: Кен на ощупь знал каждый изгиб его лабиринта, и если бы понадобилось, то мог вскрыть его даже зубочисткой.
       Он точно изогнул усик шпильки, мысленно представив ее движение во внутренностях замка, прицелился и… рука замерла на полпути от скважины.
 - Не сегодня.
Кен воровато оглянулся и вдавил кнопку звонка, услышав далекий колокольный перезвон. Взошедшие, точно в старом музейном фонографе, отголоски памяти на мгновение вернули его прошлое, в подробностях воссоздав эпизод, когда, уже казалось давнишним вечером такой же нежданный звонок длинной серией жестоких ударов озверевших молодчиков разом решил многие проблемы, запутавшегося в тупиках собственного неблагополучия отступника.
 - Звонок!? Они пришли за тобой. Пришли надругаться над твоей скорбью.
       Кен почувствовал, как пальцы сомкнулись на резной дверной ручке. В другой руке сверкнуло жало острого как лезвие бритвы ножа, предназначенного для вспарывания рыхлых обвисших брюх визгливых, как свиньи, домовладельцев. Не затупится он и о костлявых сосунков в диснеевских масках с дубинками и кастетами. Его нож – классный парень, он всегда знает, что сказать самоуверенным незваным гостям, потому что он знал всего одно, но почти универсальное слово – Убивать. Все остальное для него просто не существовало.
 - Теперь давай, открывай.
       Ручка вырвалась из мокрой от волнения ладони, дверь распахнулась, обдав его синтезированной кондиционером прохлады. На пороге стояла Дина, босая, в одной только длинной футболке, ошарашено хлопая глазами, будто перед ней внезапно выросло эдакое страшилище из комиксов о болотной твари. В следующее мгновение Кен вернулся к реальности, лезвие ножа, оказавшегося у ее подбородка, тут же исчезло в рукоятке.
- Если ты считаешь это шуткой, - сказала Дина, отворачиваясь, - то знай – так шутят идиоты.
- Привет, - сказал Кен ее спине, закрывая за собой дверь. – Прости, нервы. Издергался весь.
       Она отмахнулась.
- Спала?
- Не-а … пыталась почитать. Через неделю – экзамен.
       Кен плюхнулся в блестящее кожаное кресло, предназначенное для гостей.
- Есть будешь? – спросила Дина, открывая холодильник.
- Угу.
- В таком случае, прими душ, пока я что-нибудь приготовлю. И брось рубашку в корзину – она мокрая от пота … и дурно пахнет.
- Ладно, - бросил он, поднимаясь по лестнице, по дороге расстегивая мятые манжеты.
       Теплые струи душа усыпляли. Кен закрыл глаза и, подставив лицо пьянящей влаге, почувствовал неуютное покалывание в затылке, как с глубокого похмелья. Усталость проведенной без сна ночи брала свое; руки и ноги налились свинцом, слабость звенела в ушах, заполнив пурпурными разводами мрак под закрытыми веками.
- Дина, - крикнул он, едва услышав собственный голос в завесе шумящей воды.
       Она отозвалась их кухни.
- Ты бы не могла принести мне пива. От сегодняшней жары голова вот-вот взорвется.
- Я не поняла…
- Пиво, черт возьми…Если тебе не трудно…
- Сейча-ас, - послышался ее раздраженный голос.
       Через пару минут она появилась в ванной комнате, протягивая ему запотевшую банку. Она наклонила голову и испытующе смотрела, плотно сжав губы, только помятое лицо Джимми Хендрикса издевательски посмеивалось с футболки, топорщась на волнующих бугорках ее упругой груди. Кен улыбнулся и, схватив протянутую руку, притянул Дину к себе, не обращая внимания на ее протест и вялое сопротивление. Она уже смеялась и мотала головой, хлеща его мокрыми длинными прядями волос, когда Кен стягивал с нее отяжелевшую от воды футболку. Банка выскользнула из ее ослабевшей ладони и, лопнув от удара о пол, омыла их ступни желтоватой ледяной пеной. Он плавно скользнул на колени, прижимая к губам влажную, вздрагивающую от его прикосновений плоть. Тонкие пальцы легли на его затылок, и, чем ниже Кен опускался, тем сильнее становились толчки в ее напрягшихся мускулах, а объятия вонзившихся в шею пальцев – крепче и настойчивее. Прерывистое дыхание перешло в глухой стон, когда его подбородок коснулся трепетного, обтянутого намокшим шелком лобка. Испытывая крайнее возбуждение, обостренное голодом и недосыпанием, Кен ухватил зубами край скользких трусиков, но в этот момент руки Дины безжалостно отстранили его. Она быстро спустилась к нему и, положив руки ему на плечи, вкрадчиво улыбнулась, приоткрыв ослепленные близким оргазмом глаза.
- Обед, должно быть, уже остыл.
- Черт с ним, с обедом…
       Она не настаивала.
- Полетаем? – медленно, словно смакуя, произнесла Дина.
       После длительного перерыва, его организм истосковался по дурману, и эта идея, сейчас, безусловно была ему по душе.
- Годится.
       Кен сидел на краю широкой кровати, опершись руками на прохладные простыни, и задумчиво наблюдал за тем, как Дина надевала новое белье. Ее бархатная, цвета матовой бронзы кожа манила, но не больше, чем пища. Единственная мысль, безраздельно поработившая истощенный разум, неприемлила ничего материального, принося безрассудство плотских ощущений в жертву аморфным ипостасям. Очищение голодом до предела обострило сладостное предвкушение таинства слияния с иными реалиями, понятными лишь немногим, безупречно чистыми и совершенными в сравнении с привычной, набившей оскомину метафизикой жизни. Не раз бурные воды запредельной страсти рассыпали перед ним сверкающие брызги через приоткрытую дверь в другой мир, опьяняя соблазном непостижимых перевоплощений. Кен неоднократно переступал священный порог между земной жизнью и отражением ее иного проявления, покидая, при этом, свою материальную сущность ради непродолжительного пребывания вне бытия, времени и пространства – в новом, поначалу пугающем бесконечным величием, но с каждым разом все более притягивающем мире. И имя тому миру – сны.
       Голос Дины разогнал туман наваждения, далекий, словно из могилы, но исполненный жизни голос.
- Удачное приобретение… жирафа свалит.
       Она облокотилась на его колено, щекоча поросшую курчавым мхом ногу своей теплой грудью. На аккуратно расстеленном пластиковом пакете самодовольно возвышалась бурая горка растертой марихуаны, которую нежно ворошили чуткие пальцы Дины. Возбужденная видом изрядной, надо признаться, дозы, она заворожено взирала на кучку сухой травы, так, будто перед ней рассыпались алмазы, вдохновлявшие искусных ювелиров на творение бессмертных шедевров.
- Чувствуешь аромат? – пространно изрекла она, словно обращаясь к самой себе.
       Кен недвусмысленно скривился, давая понять, что не любит заменять чистый кайф грубым необработанным сырьем вроде разной дряни, соломки, канабис или грибов.
- Знатная травка, - мурлыкала Дина, набивая тонкую полированную трубку из темного твердого дерева, с просто алхимической дотошностью перетирая траву с варварски растерзанным обрубком первоклассного черута. Для Дины специальная трубка с дорогим табаком были скорее частью некого ритуала, чем-то вроде смокинга для светских раутов, исключительного, но далекого от нормального удобства. Заурядный же косяк она предпочитала для более тривиальных ситуаций.
- Неужели ты серьезно надеешься словить настоящий приход этой детской сопелкой?
- Можешь не сомневаться, - пробормотала она, не отрываясь от своего занятия.
       Кен болезненно закатил глаза. Весь день был безнадежно испорчен, как спекшееся яблоко -–он уже не хотел ни есть, ни спать, ни заниматься любовью. Всякое желание раздуло как ветром, обнажив серый гранит холодного безразличия.
       С треском взорвалась спичечная головка, воздух наполнился запахом горящего тростника. Дина глубоко затянулась и, опустив веки, замерла, запрокинув голову. На ее худой шее заиграла жилка. Она переменилась в лице, на несколько мгновений задержав дыхание. Когда Дина приблизилась к его щеке, Кен услышал ее далекий, будто из под толстого слоя ваты, голос. Она говорила, а изо рта лениво растекался густой белесый дым.
- Разве ты не хочешь составить мне компанию?
       Кен покосился на протянутую трубку, из которой струился сладкий дурман. Вопреки устойчивой неприязни, он взял трубку из рук уже уплывающей Дины. Марихуана не пошла, заставив его разразиться сухим кашлем от охватившего горло едкого и приторного запаха.
- Тебе не нравится мой маленький коктейль, милый?
- Никогда так не говори больше.
       В памяти пронеслись черно-белые отпечатки счастливых мгновений, проведенных с Джуди. Он судорожно сглотнул, отведя взгляд от отсутствующих глаз Дины.
- Знаешь, Кен. Я не выношу, когда кто-то портит мне настроение, особенно по пустякам и когда мне бывает так хорошо… - она хитро прищурилась, - но мне кажется, я знаю, как тебе помочь…
       Она оперлась подбородком о его плечо, глядя в глаза.
- Но ты должен пообещать, что будешь хорошим мальчиком.
       Дина потянулась и заигрывающе укусила Кена за мочку уха. Тот втянул голову в плечи, и, едва сдерживая раздражение, перекосил челюсть. Его порядком доставали выражения вроде «хороший мальчик», но недвусмысленный намек девушки, от которого у Кена засосало под ложечкой, подействовал. Тело наполнилось трепетным зудом.
       Не оборачиваясь, Дина пошарила под подушкой и, через несколько мгновений, Кен обнаружил на своей ладони наполовину наполненный инсулиновый шприц. Морфий…Героин… А впрочем, какая разница. Неуемная дрожь в руках упрямо твердила об одном – за тонким пластиком шприца притаилась излучавшая жизнь сила.
- Эту штуковину я умыкнула у отца в кабинете. У него весь вечер сидел один их тех богатых посетителей, которые…
       Кен уже не слышал Дину; острие иглы обожгло перетянутую вену, стремительный напор жидкой страсти сокрушил порожденное мучительным ожиданием напряжение, сонное озеро покоя до краев заполнило чашу сознания, утопив в своих призрачных водах острогранные кристаллы боли.
       На мгновение ощущения вернулись в прежнее, привычное русло. Кен выдохнул, резко выдернув иглу, и швырнул выжатый шприц в висящий на стене, подаренный когда-то им самим, постер из «Плейбоя» – шприц вонзился прямо в пышную грудь томно изогнувшейся блондинки года.
       Побледневшие губы слегка растянулись в улыбке, через которую, как сквозь огромную дыру уносились оставшиеся силы. Свет померк, запутавшись в липкой завесе, сотканной из колючих ледяных нот мертвой мелодии, настойчивой и терпеливой, точно раздвоенный язык чудовищного питона, совершающего предобеденный ритуал смерти для завороженного ее вечной красотой кролика. Мир пошатнулся, потеряв обычные очертания, словно кто-то бросил невидимый камень в зеркало водной глади, и Кен вдруг оказался балансирующим на тонкой струне, туго натянутой над пустотой. Хотя он по-прежнему ощущал свое тело, населяющее его сознание, неуклонно переливалось на другой край, в иное измерение, освобождаясь от жесткой скорлупы своей неуклюжей оболочки. Страх, порожденный уязвимостью, уступил место строптивой уверенности, подвижной как ртуть и не в меру горластой. Начисто забыв об осторожности, Кен, в очередной раз, сделав беспечный шаг по почти незримой грани, оступился, но вместо стремительного, захватывающего дух падения, ощутил медленное планирующее скольжение, поддерживаемый восходящими потоками чьей-то энергии. Сконцентрировавшись на новом ощущении, Кен вновь оказался в реальности, обнаружив прямо под собой похотливую плоть, буквально истекавшую пьянящим сладострастием. Дина изогнула тело в неистовой позе, по лицу блуждала безучастная улыбка, из-под приоткрытых век девушки сверкали молнии безумства. Даже малейшее прикосновение к ее коже отзывалось мощным электрическим разрядом, и когда ее влажные руки заключили его в объятия, Кена словно обварило колючим фейерверком чувств. Их тела сомкнулись в неистовом порыве, потоки блаженства вырывались наружу, стремясь слиться в единый ревущий водопад безрассудной страсти. Дина потянулась к его губам, и было видно, как в уголках рта, благоухавшего марихуаной, с треском пробегали голубые искры электричества. Тело утонуло в сладких стенаниях, каждой своей порой впуская Кена внутрь своего естества, принимая в охваченное пожаром лоно. Кен сжался, испытав головокружительный взлет над пропастью собственного бессилия противостоять могуществу сил, увлекавших его в самое сердце пламени. Он почувствовал, как вся его сущность, лишенная воли, напряглась под воздействием извне, и, подхваченная ветром безвозвратности, скользнула в зиявшую бездну, растворяясь за порогом ненасытного преддверия…

       … комната Кена была прежней и в то же время совсем неузнаваемой; покосившийся письменный стол с знакомым чернильным пятном в форме морячка Папая был сдвинут с привычного места и, казалось, уменьшился в размерах. Большая металлическая кровать с резными шишечками на спинках бесследно пропала (наверно, ее убрал отец), не оставив даже пыльного прямоугольника на том месте, где она все время стояла. Вместо выцветших постеров рок звезд на стенах висели фотографии из семейного альбома – многие из них Кен вообще никогда не видел. С потускневших черно-белых карточек улыбается мама в простом летнем платье, снятая, по видимости, еще задолго до болезни, отец в рабочей униформе держит на руках пухлого насупившегося карапуза, отец и Кен на рыбалке – дым от костра окутал их счастливые лица, на отточенных палочках румянятся аппетитные кусочки должно быть не мелкой рыбы, отец с мамой, мама с дядей Натаном… зачем отец их все сюда повесил?
       Чуть ниже Кен увидел совсем незнакомые фотоснимки. Он подошел ближе, и внутри все похолодело; изобилие наркотиков, одурманенные лица и неприкрытый, разнузданный разврат – и во всем этом Кен увидел самого себя – обкуренного, вульгарного, злобного… Если отец увидит Это, он его точно убьет.
       В замке входной двери повернулся ключ, звук прогремел в самой голове. Тяжелые, неуверенные шаги проухали в гостиной подобно мячам для кегельбана… Вернулся отец и, наверняка, пьяный…
       Кен стал торопливо сдирать намертво приклеенные фотографии… в дверь постучали… кровь пульсировала в голове… теперь снимки были уже повсюду – на полу и потолке, все стены и даже оконное стекло было залеплено пьяными улыбками и грязными голыми телами… дверь трещала от ударов… Кен выдвинул ящик стола, где лежал нож для резки бумаги и увидел, что он доверху набит марихуаной. В стаканчике для карандашей и в распоротом футбольном мяче было то же самое. Под потолком, на забрызганной чем-то желтым лампе болтался испачканный землей и кровью кружевной лифчик… Кен взвыл, увидев, что запертая дверь уже едва держится на петлях… он окликнул отца, но в ответ услышал лишь тяжелое сипящее дыхание…
       Через распахнутое окно пролился яркий и неестественный свет, заполнив комнату как молоко огромный аквариум… дверь ввалилась в комнату, когда Кен уже висел на руках, стараясь найти опору на стене. В окне возникло искаженное гневом лицо со звериным блеском в глазах… Это не отец!!! Тяжелая рука нависла над Кеном, медленно опуская большую бутылку из толстого стекла прямо к его лицо… оглушенный страхом перед приближавшимся ударом, Кен с криком начал проваливаться в черную молчаливую бездну, судорожно цепляясь за леденящую пустоту…

 - Падая – вознесешься. - Голос матери звучал над вечностью, проносившейся как один миг. - Благодеяние обречено на забвение через минуту, даже неумышленное зло переживет столетия.

       Кен вздрогнул, сделал короткий вздох и, поперхнувшись слюной, закашлялся. Сознание вернулось подобно тому, как лицо поднимается на поверхность воды; сначала рассеивается туманное колыхание перед глазами, еще мокрое лицо начинает дышать, а затем восстанавливается притупленный водой слух. Лишь после всего этого пробуждается разум.
       Для Кена первым ощущением реальности была близость теплого и ровного, едва различимого дыхания спящей Дины, чье тело он узрел сквозь сонную пелену. Она лежала неподвижно, обвив Кена своими крепкими бедрами, одна рука обнимала его шею, в другой она сжимала погасшую трубку – нелепая интерпретация печального финала «Ромео и Джульетты». Падая – вознесешься. Почувствовав подступавшую к горлу тошноту, он осторожно высвободился из нежных объятий и, накрыв даже не пошевелившуюся Дину простыней, оделся и нетвердой поступью спустился в гостиную. Недолгий сон окончательно отступил, напоследок дохнув на прозрачное, но холодное стекло реальности – зыбкий автограф скоротечного наваждения. Стертое в кровь безжалостными оковами ограниченности, тело неохотно принимало блудный разум, по доброй воле отравленный призрачным идеалом обманчивых иллюзий. Невидимые пальцы методично разминали пересохшую вату, заполнившую череп, короткий путь от спальни Дины до входной двери обернулся изнурительным восхождением к поднебесным снегам Царицы Гималаев. Прилипший к позвоночнику желудок разразился бурным, обильным протестом на неуверенную попытку влить в слипшееся как пожарный рукав горло изрядный глоток ледяного пива. Насытившаяся похоть, отгородившаяся безучастным самодовольством, продемонстрировала свой тучный, нетронутый румянцем стыдливости зад, оставляя Кена наедине с горьким, беззлобным отвращением к собственному, изувеченному бессилием телу, населенному мутным, наполовину ущербным разумом, находившимся в состоянии полной прострации. Безвозвратно утраченная часть естества, достоинства, неповторимости – ощутимая, и в то же время неуловимая, была лишь малой платой за использованный билет в страну идеальных возможностей, где изгой обращается неизменным кумиром, недостаток – достоинством, порок – добродетелью. Бескорыстность и безграничное гостеприимство снов обманчивы, зловещая тень распростертых крыльев иллюзий дюйм за дюймом затмевают цветущие жизнью равнины яви, погружая непорочный свет в глубины безвозвратного забвения – и так продолжается до тех пор, пока последний животрепещущий луч не погаснет в бездонном зиянии десницы нового властелина царства жизни.

       Блистательный, многоголосый мир вновь угасал, склоняя долгий день к вечеру, буйство бдения – к спокойствию сна. Вернувшись из небытия, Кен почти инстинктивно направился к океану, ощутив острую потребность в его защите. Неусыпный страж равновесия между жизнью и смертью, океан был едва ли не единственным местом, где Кен чувствовал свою полноценность; его острые брызги отрезвляли, вонзаясь в самое сознание, монотонный гул бушующих волн успокаивал лучше любой колыбельной. Кен любил океан – его могущество, дарящее жизнь и грозящее гибелью, приносящее умиротворение и полностью лишенное обмана…
       Океан породил жизнь и, однажды, неминуемо поглотит ее, чтобы после вновь возродить в своей пучине, не знающей ни расстояний, ни времени.

       …звук шагов Кена растворился в перманентном шуме океана.