В городе дождей

.1.
Светлое завтра для меня было навеяно неизменной вечерней бутылкой портвейна накануне. Впрочем, как всегда. Светодиоды завтрашнего дня мгновенно перегорали с наступлением утра того же завтра.
Небо вяло сочилось в узких руслах сереющих улиц. Небо болело проказой. Я никогда не любил открывать своих глаз. С детства. Наверно, это то же самое, что не любить смотреть телевизор. Или холодильник. Всегда наперёд знаешь что увидишь, а если и не знаешь, то непременно скажут.
Проспект был возмутительно пуст в то утро. Толпы безликих тел, бредущих в противоположные стороны, с матом и цыканьем, смачно врезались друг в друга. Этакая мясорубка, из которой медленно, с хлюпаньем вылезал качественный фарш из плохого настроения, раздражённости и обессиленности, и шлёпался в алюминиевую миску Большого Всеобщего Дела. Такое Дело есть в каждом более или менее большом городе. Оно невидимо собирается из каждого маленького дельца, которым обычно гордится про себя всякий городской обитатель.
С ума схожу от крыс. Толстые, тонкие, молодые, пожилые, голодные, хамовато-злые, с больными головами и печенью. Как люди. А как, собственно, люди? Нормально! Всякий раз слышу справа и слева. Нормально! Грубая оценка каждодневного геморроя. Нормально! Стук колёс, который уже не слышно на второй день пути в вагоне Махачкала-Владивосток. Говорят, из крыс делают шаверму недобропорядочные гастарбайтеры. Не верю, но всё равно жалко. Жальче, чем людей. Люди говорят: "Нормально!", - гадят друг другу в души, лезут в чужие дела. Крысы убивают молча. Насмерть. За малейшую возможность выжить.

.2.
Больно думать в тишине обрубками чужих мыслей. Они, как черви, проникают в кровоточащий от сложности бытия мозг, и исходят зловонной слизью объяснения поступков окружающих людей. Бесполезно избавляться от них. Черви ползут на запах гнилого, несвежего, коим представляется мне собственный мозг.
Сон, словно небо – далеко, и, в то же время, рядом. Хочется взлететь, парить, наслаждаться возвышенным одиночеством и свободой. Но свободой от чего?! От суеты и бесполезности бытия? Бренности и пошлости событий? Я стану камнем. Преодолев, по сути, плотское желание быть выше, я оставлю для себя только свободу. Пусть, незримую, непонятную, даже метафизическую свободу, которая, по-моему, является высшим, конечным, и, в то же время, не до конца осознанным желанием человека. Камень может находиться, небо – только быть. Камнем можно быть, небом – только хотеть.
Я развёл энтропию в себе. Словно костёр из сырых веток можжевельника. И она, потрескивая и шипя, постепенно поглощает то, в чём я живу. Я разлагаюсь с каждым мигом, проведённым в зреющей конечности мира. Но, погибнув плотью, я войду в камень. Это философия рыб, выброшенных на берег. Их последний вздох и внезапное озарение; переход в иное.
Смирение камня, молчание рыб. Молчание камня, смирение рыб. Всё существенно, и ничто не важно. Простота стекла под водой, которому не суждено быть разбитым.
Ещё один миг в моей энтропии, - и я стремительно приближаюсь к смерти. Ток мыслей по проводам бытия я безжалостно пилю тупым ножом смирения.
Я почти мёртв, и это прекрасно. Боль, вызванная обрубками чужих мыслей, упирается в простоту и незамысловатость смерти, покорно подчиняясь стремительному течению времени. А самого времени нет. Есть только чувство, что события вокруг меня длятся и продолжаются.
Я безвременно и бесконечно спокоен.


3.
Над горизонтом парили три огромных сиреневых облака. Утро кололо в открытую грудь стрелами холодного, пронизывающего ветра. Я стоял на середине моста и смотрел плотно закрытыми глазами в иллюзорную утреннюю даль. Слеза, вынырнув из-под ресниц, застыла в трафике пыльной щеки. Навеки.
В ладони спряталась заскорузлая корка вчерашней крови. Никчёмная. Я говорил. Говорил много и по делу, не отвлекаясь на посторонние мысли. Говорил молча. Руки дрожали. На лбу выступила бисерная росинка холодного пота. Сорвавшись на крик, я потерял сознание. Этот крик, вырвавшийся через сомкнутые губы из самой сердцевины груди, с жутким треском пронёсся сквозь барабанные перепонки. Только я его слышал. Только я был свидетелем своей слабости и безумия. Чтобы это не повторилось, оставалось только избавиться от себя. В который раз я безвременно почил. Просто умер. Ничего страшного. Умер, открыл глаза, и побрёл пить кислое вино с незнакомцем.
Дома тоже много слов. Под батареей, на тёплом, грязном паркете. Среди обрывков доисторических газет о коммунизме, в уютном заграничном свете уличного фонаря. Слова тихие и мягкие, как варенье из облепихи. Вспомнил деда. Слегка горчит, но, в общем, достаточно сладко.
Чёртовы суеверия! Они вгрызаются в разговор, уводят его от меня на поводке повседневности. Крадут. А потом издеваются, хрипя басами ежедневной пошлости.
Я слишком для себя, наверно. Не для никого.