Операция

О. хотел было скопировать отработанный файл с рабочей на чистую, только что купленную дискету – то ли от частого копирования, то ли просто от старости прежняя дискета-дубликат пришла в негодность и уже не воспринималась машиной, - но вдруг, как бы спохватившись, стал быстро набирать чуть было не упущенные, возникшие по пути из супермаркета мысли, очень важные, связанные как раз с тем, почему он может жить только таким образом – через записи.

«Твоя жизнь – это постановка, - записывал О., - в которой тебе приходится быть и автором идеи, и сценаристом, и режиссером, и оператором, и композитором; звук и свет ты тоже должен выставить сам, единственное, что отличает ее от театральной, это то, что работать приходится на опережение и без дублей, то есть озвучиваешь, освещаешь, снимаешь и монтируешь не то, что уже есть в твоем распоряжении, а как раз то, чего еще нет, но вот-вот будет – или не будет – это уже зависит только от тебя, от твоей воли и режиссерского таланта извлекать все возможное из того, что в данный момент оказывается под рукой, ведь тебе надо знать, как это будет выглядеть в кадре, впишется ли этот кадр в ленту твоей жизни...»

О. еще не поставил этого многоточия, а образы, предложившие ему себя, уже действовали на нервы. Он знал, что опереться о них может лишь на какую-то долю секунды – это, собственно, и делает их такими заманчивыми, но перебегать по ним на другой берег его уже не привлекает. Образы и сравнения, обороты и метафоры все равно, что камни и валуны, льдины и бревна в узких реках, слишком мелких, бурных и пенных. Реки, нехотя ворочающие мускулами подводных течений, с тихой, маслянисто-гладкой поверхностью, скрывающей настоящую мощь, и, главное, с более дальними берегами требуют своих свай для моста, своих рисков и усилий. Мост, тоннель, натянутый канат – что угодно, лишь бы было установлено постоянное сообщение напрямую, меньшее его не устраивает...

Слишком резко вскочив из-за стола, О. задел ножкой стула провод удлинителя, и компьютер с длинным выдохом отключился.

Сколько раз он нажал? У этой машины нет жесткого диска и ей требуется давать подтверждение не одинарным, а двойным кликом. Нажал ли он повторно? Нажал или нет?

О. Бросился к штепсельной разводке, прижал высунувшуюся наполовину вилку - его древняя машина зажужжала и принялась, потрескивая, загружаться своей громоздкой допотопной программой. Все это время на его голове шевелились волосы, словно под кожей свернулась питающая их кровь, и этот огромный, быстро остывающий сгусток, скользкий, как масло, ерзал туда-сюда, раздражая луковицы волос.

Старая дискета, как он и думал, посыпалась. Новая была совершенно чиста.

Он попытался выйти на свою директорию, но вместо нее выскочил блок каких-то символов и закорючек. Несколько раз он повторял свои попытки, не столько вызывая свои файлы, сколько взывая к ним, но вместо всех его записей всякий раз возникала черная стена белой клинописи.

Три ящика неряшливых, не поддававшихся никакому упорядочиванию бумаг разместились, наконец, на одной дискете, но она стала тормозить и накрылась, а для того, чтобы сделать дубликат ему не хватило одного клика. Так что только что все пропало. Напрочь, потому что листы с записями он выбросил.

Поняв это, он ощутил, что с него стали осыпаться волосы. Один за другим, начиная с темени, с шорохом сухой хвои.

С каким наслаждением он впивался в очередной набросок, сделанный на ходу, на каком-нибудь бумажном клочке, как тянул из него соки и, преобразовав в не занимающий почти никакого места электронный формат, бросал за спину!

Помнится, комкал, и кисть наливалась такой силой...

Голыми руками очень медленно, затем все резче и быстрей О. стал ломать на мелкие части сперва старую, а затем и новую, ни в чем не повинную дискету.

Как будто от новокаина становился чужим и расширялся лоб; он надвигался на веки, отчего те медленно закрывались – О. констатировал это с уже отстраненностью хирурга в операционной.

- Надо заметить, - сказал этот хирург совершенно бесстрастно, - что почему-то сразу же ищешь, как из крайнего положения выйти.

Он взял скальпель. Наркоз не понадобится: человек этот, совершенно одеревенев от случившегося, не почувствует боли. Это не у компьютера, а у него отключили ток.

- А мы как раз вот будем входить, - мягко продолжил он и ловко отхватил одно за другим оба века.

- Чтобы не закрывались, - добавил весело и промокнул оголившиеся глазные яблоки одним тампоном, перекатывая его туда-сюда с нажимом мягким, но плотным, как делают при дактилоскопии.

Обрезание глаз прошло не бескровно, но слезы, хлынувшие потоком, кровь быстро убрали.

- Промыли? - Хирург поинтересовался не столько у О., сколько у его слезных желез, причем так, будто это была их самая прямая обязанность. - Ну и довольно, иначе не хватит на увлажнение. Глаза ведь, когда пересыхают, воспаляются, что нам, – это слово он разбил на два слога, потому, что в этот момент делал короткий, но довольно сложный надрез на правом ухе, - что на-ам... Совсем не на-адо. - На слове на-адо он сделал точно такой же надрез и над левым ухом.

- Потому, что глаза должны все видеть, а вы, - ласково обратился он к изуродованным ушам, на которых почему-то совсем не было крови, - должны все слышать.

- Готово! – прошептал он скальпелю, приблизив его к лицу, ровно наполовину скрытому в тени специальной, низко нависающей над О. лампы, и тут же отшвырнул его куда-то в угол. От неожиданности тот даже не звякнул.

Виртуозно, в два приема стянув тонкие резиновые перчатки, и при этом как бы что-то обдумывая, хирург принялся с профессиональной быстротой вращать кистями, потирая одну о другую. Он так увлекся этим сухим мытьем, что еще немного – и из них мог потянуться тонкий, сладко-едкий дымок, а то и полыхнуть пламя.

Хирург остановился, встряхнул пальцами, распрямил их, развел ладони на некоторое расстояние, разок-другой им спружинил, затем сложил пальцы в щепоть и проник О. одной рукой под дых, подбираясь к сердцу, другой же взял прозрачный шланг от бутылки, подвешенной высоко на треноге, и через затылок вонзил его О. прямо в мозг.

Ухватившись за что-то и внизу, и вверху, хирург повернул это обеими руками одновременно в разные стороны, и с глаз О. вмиг сошла пелена наркоза, они увидели себя прямо над собой, и хоть их зрачки и расширились, они не смогли уже добавить ни капли ужаса в выражение, приданное им обрезанием век.

Лампа, оказавшаяся плоским зеркалом, пускавшим на тело огромный, неведомо откуда взявшийся солнечный блик, немного приподнялась, и кроме собственных изуродованных глаз, сразу, однако же, себя распознавших, О. увидел то, что должно было заменить ему уши, то есть разрезы, прошедшие по спирали бывшей ушной раковины, теперь растянутой, как нить РНК, по которой проходил сквозняк: возможно, это было самовнушением, но сквозило по всей голове, как между окном и занавеской, отчего лицо его слегка двигалось, выражения сменялись неуловимо, как волны свободно подвешенной ткани, а иногда оно вздрагивало, как поверхность какой-нибудь одинокой ночной лужи, но самое неприятное было то, что из уголков глаз прилично поддувало при том, что сморгнуть О. не мог.

- Что-то хочется сообщить? – полюбопытствовал хирург, взбираясь правой рукой по стволу мозга и время от времени задевая кабели глазных нервов; искры выскакивали по ним наружу и рассыпались. На более узком участке, непосредственно перед выходом к полушариям, где все очень густо переплеталось, рука прижала глазные нервы О. так, что в глазах его полностью померк свет.

- Не думал же ты, что я смогу добраться куда надо без некоторых не очень приятных ощущений? – заговорил хирург почти знахарским речитативом. – Ты же все-таки не железный и не кремниевый и проблемы у тебя немного другие. У чистой машины все связано в основном с памятью, да и то с однотипной, пусть она там оперативная или какая-то еще, все равно, где бы у чистых машин что ни крылось, они, как я думаю, устроены попроще...

Набор слов, но хирург их использует не для того, чтобы что-то сказать, а чтобы отвлечь внимание от боли, которую он вот-вот, вот-вот причинит.

Только успел О. заподозрить о том, как вторая кисть, мягко проникшая ему под грудину, встретила на своем пути к сердцу какие-то спайки и, разлепляя их, растопырила вдруг все свои пальцы, и О. резануло так, что, если бы не речитатив хирурга, он дернулся бы куда сильнее и наверняка бы что-то там у себя непоправимо нарушил.

- Ты помнишь не только информацию, - продолжал болтать его то ли спаситель, то ли убийца, - не только знаки и символы; ты помнишь еще много чего, и все это замешано если не на крови, то на боли. – На этих словах возле самого сердца О. что-то лопнуло. Со страху ему показалось, что это разорвалось оно само, но, как ни странно, сердце после этого обрыва забилось свободнее и мощнее. Скорее всего, лопнул перикард, решил О.

От испуга его глазам на короткий миг вернулось зрение, и О. будто сфотографировал то, что успел увидеть над собой в никелированном отражателе: абсолютно голый, он лежит навзничь в узком неглубоком каноэ, белые простыни свисают в черноту с его низких бортов, изуродованные глаза и уши на этот раз смазаны, зато очень отчетливо видны голубоватые халат и шапочка хирурга; особенно резко выделяется его сильная рука, ровно по локоть вошедшая внутрь его бледного живота – в самое мягкое и уязвимое место его тела. И при этом нигде никакой крови!..

Но, едва вспыхнув, зрение опять пропало, и тут же мощной, скручивающейся в районе пупка струей, на внутренности О. пролился жар, а у горла, как в его отошедшем давным-давно детстве, вздулся огромный и горячий ком.

- Забыл уже, что это такое? – с нескрываемо фальшивой заинтересованностью вопросил хирург. И не преминул тут же пояснить: - Это сле-езы. Вспомнил, как пахнут? Когда последний раз у нас такое бывало?

О., продолжая не видеть, тем не менее, заметил мерцание отсветов в черноте своего черепа, по бокам, примерно в районе висков.

У нервной ткани, самой чувствительной, нет болевых рецепторов, и он может только гадать, что там в его голове да как, но хирург этот, судя по всему, виртуоз: тремя свободными пальцами, – хотя какая свобода может быть внутри мозга? – перебирает невидимые клавиши его мозговой коры, а двумя другими нажимает на глазные нервы, как на педали фортепиано.

- Неужели это могло для нас что-то значить? – не скрывая разочарования по поводу доставшегося ему материала, который, однако, требуется как-то скомпоновать, шептал, пыхтя, хирург.

Вместо музыки пока шла сплошная настройка. Дрожащие эпизоды, отзвуки да отголоски. Согласовать все это по мелодическим законам было нелегко.

Что-то, впрочем, вытаскивать удавалось. Из яркой черноты всплывали и – волей пальцев хирурга - будто попав под увеличительное стекло, приближались веера чего-то собранного воедино и иногда одни дольки играли какое-то, очень краткое время, с другими наподобие игры северного сияния. Обычно же, приблизившись, они сразу же пропадали, уступая место другим. Или просто уступая.

- Еще не плачем? – спросил сквозь свои усилия, почти что бесплодные, хирург. – А уж пора бы!

В этот самый момент то, что О. только что переименовал в голограммы, вдруг уплотнилось и стало оставлять следы. Перебрав варианты, на что бы это могло походить, и почти нащупав, что, скорее всего, на смазанные, сочные и полные жизни холсты импрессионистов, О. вместо подтверждения этой ассоциации ощутил огромную, катастрофическую силу, сгустившуюся в неожиданной для него глубине, к которой он начал было примеряться, но не успел, так как они, все разом, захлебнулись в хлынувшем, откуда ни возьмись потоке слез, в целой реке, вскипавшей на перекате носоглотки и горла, как вскипает, попав на живое, перекись водорода или концентрированная кислота.

Давясь то ли дымом, то ли едким запахом, О. каждой своей клеткой ощущал, что его вот-вот не станет, что он, как и каждая клетка на пути этих слез, взорвется немым воплем, после чего все равно будет выеден до самого дна.

- Какой крик! – всплеснулся голос хирурга. – Просто конец света! Клетка какого-то там плоского эпителия вопит так, что способна, кажется, вывернуть наизнанку все свои гены, в том числе те, что спокон веку молчат. Как же! Ее не повторить никогда и никому!..

- Но мы-то, - склоняется он к уху О., - мы-то знаем, что это не так! И резко отдернул занавес перикарда, возможно, даже оборвал его – О. уже ни в чем не мог быть уверен из-за новой боли, впрочем, почти сразу же смытой свежим потоком слез.

- Как раз наоборот – повторимы и притом с высшей степенью точности повторимы, - продолжал ворковать хирург. – В том их главная ценность. В особенности для нас...

Слезы тем временем делали свое дело: рука орудовала в полости под грудиной уже заметно свободнее, она входила туда, наверное, вся целиком, потому что хирургу приходилось склоняться все ниже.

Подумать только, - окончив расчищать все подступы к сердцу и переводя дух перед менее неприятной, но куда более сложной работой, хирург перешел на расслабленное мало внятное бормотание, - подумать только, до сих пор каждая из них работала на жизнь совершенно неведомого ей целого, воспринимала свою задачу в меру подавленности собственного генома, исполняла, благодаря своей узости, предельно четко все функции, а тут будто сняли заговор... До сего времени икс ничто не могло сдерживать гены, кроме опять-таки генов, наборы которых во всех без исключения клетках данной системы совершенно одинаковы...

Не закончив мысль, не сделав паузы и даже не привстав, хирург резко провернул сердце на его оси. Оно отделилось с непокорным влажным звуком, как плод, который еще не вполне созрел.

Жар прокатился волной по всему телу О., и оно содрогнулось.

Агония, с облегчением подумал он, однако это оказались всего лишь всхлипы, следующие один за другим. Как ни странно, он все не гас, наоборот, он восстанавливал силы, он так же, как и его хирург, переводил дух, настраивался соответственно ему, а на каком-то из всхлипов через руку хирурга он смог ощутить собственное сердце: оторванное, оно все еще билось о дно ладони, расталкивая обхватившие его пальцы и хотя в этих холостых толчках, конечно же, не было прежней силы, зато оно впервые обрело вес и форму.

Когда его сердце затихло в руке хирурга, вместо отчаяния О. почувствовал признательность к ней - как бы то ни было, благодаря ей он смог ощутить свое сердце, какое оно.

После того, что произошло, он был уверен, что плакать ему уже нечем, но слезы нашлись, только на этот раз они хлынули не наружу, а внутрь, где жгли сильнее, но суше, не как кислота или перекись, а как бурлящий жидкий азот.

- Когда не можешь сдвинуться с места... Работать без ассистентов... Одной рукой, - раздавался в ухе О. прерывистый от напряжения шепот хирурга. - Использовать лишь то, до чего сможешь дотянуться... Риск неизбежен. Да, может быть, это и к лучшему...

Судя по всему, хирург осторожно, чтобы не брызнуло на руку, опускал сердце в разрываемую холодом грудь О. Когда оно соскользнуло, он немного отпрянул и приотпустил глазной нерв – О. заметил, как в отражателе над столом метнулось белое – халат хирурга – но потом сразу опять вернулось и закрыло собой картину, которую О. успел увидеть.

Доли секунды было достаточно, чтобы с ужасом убедиться: ощущения его не подвели, белесая жидкость – азот или не азот неизвестно – действительно клокотала в его наполовину распахнутой груди.

Тут рука в его голове вернулась на прежнее место, все померкло, как перед обмороком, и опять О. услышал голос хирурга:

- Забавно, - поделился тот, имея в виду непонятно что или кого, - когда ее останавливаешь холодом, она не пропадает. Все ее секреты и коды остаются в целости и сохранности. Единственно, что не работают. Но не беда! Мы их заставим...

Тут он вынул руку из головы О. и тот опять смог увидеть, как хирург достал откуда-то из-под стола шприц со стальным корпусом и странно короткой для ее толщины иглой, задвинул поршень вперед до упора, вместо того, чтобы его выдвинуть, занес, вероятно, над сердцем, примерился, и тоном торгового представителя прокомментировал: микротом портативный шприцевой для криогенной миопсии, каленая сталь, диаметр наружной иглы 2,8 миллиметра, внутренняя выдвижная игла снабжена алмазным резцом, забор ткани гарантирует целостность как минимум одной мышечной клетки, - здесь хирург сделал паузу и, добавив: аналогов не имеет, – ударил микротомом по затвердевшему сердцу.

Толстая игла вошла туго, как во влажное дерево. Будь это жидкий азот, оно раскололось бы, как кусок льда, подумалось О., не ощутившему никакой, даже фантомной, боли.

Тем временем, придерживая корпус микротома ладонью, хирург вложил пальцы в два ушка по его бокам, потянул вверх, затем передвинул нанизанное сердце к краю грудной клетки и, упершись в него, вынул основную иглу.

- Осталось самое сложное, - задумчиво сказал хирург. Отложив шприц, он перешел к голове О., прикоснулся мизинцем к заранее отмеченному месту на верху его головы – примерно там, где у младенцев находится родничок – и резким движением продавил ему темя.

- Я имею в виду не предстоящую процедуру, - продолжал он, будто ничего существенного не произошло, - а предстоящие нам заблуждения. Мы ведь наверняка думаем о себе, как о потерпевшем. Как о мученике, страдальце, чуть ли не как о жертве, приговоренной к смерти от ножа безумца.

Хирург выпрямился, убрал руки от головы О., встряхнул ими и понизил голос, будто обращаясь к кому-то еще:

- Кто он такой, что с нами делает, как его называть? Просто хирургом явно недостаточно... Может быть, сдвинутым в фанатизм ученым-исследователем? Зрение отключил, отражатель наставил, сам все время в тени...

- От этих заблуждений нам надо избавляться, - переменил тон хирург. - И не только от них.

И снова стал говорить, как актер, делающий очередной прогон перед зеркалом:

- Все, что мы еще можем, это худо-бедно формулировать наши домыслы. Но от них не остается камня на камне, когда их нам пересказывают слово в слово. Особенно, если это делает тот, кого мы вовсе не знаем и с кем даже не думали ими делиться.

- Итак, вот вам ваши одежки или назовем вещи своими именами, - сказал он, будто объявлял название предстоящего спектакля. - До тех пор, пока я не отбросил скальпель, я еще мог выглядеть в ваших глазах не более чем хирургом, после превратился во владеющего гипнозом хиропрактика, а теперь стал тронувшемся в уме ученым, наподобие того, что якобы клонировал овцу по имени Долли.

Новая перемена голоса сверху – он стал немного гнусавым и безапелляционным, как у судебного обвинителя:

- Отключенное, изъятое и зафиксированное сердце; биопсия его, наиболее богатой ядрами ткани; помещение биоптата непосредственно в мозг, как семени в матку при искусственном оплодотворении, с тем лишь различием, что ткань мозга способна обеспечить рост и неоплодотворенной зиготы – такой интенсивный у нее обмен; и, наконец, манипуляции с различными мозговыми зонами; так сказать, допинг вызванными в них образами с целью...

Тут, будто перейдя с декламации стихов на прозу, хирург устало добавил:

- Не будем о грустном... Напоследок, однако, неплохо заметить, что даже если бы какому-нибудь поднатаскавшемуся в медицинской генетике юристу и вправду взбрело в голову инкриминировать мне весь этот бред, клонирование ведь пока что официально не запрещено.

- Нет ни в одном законе на этот счет ни единой статьи! - взвился было он, но тут же примирительно добавил: - Так или иначе, нам уже не миновать того, что нам предстоит.

- Что? - сказал он, помолчав. - Мы хотели бы знать чего же именно? Могу сказать только, что репликацией не занимаюсь. Никаких тупых копий. Нас ждет, раз уж мы пользуемся образами, качественный ритмико-смысловой перевод. Не подстрочник. Если говорить обо мне, как о переводчике, я все-таки больше толмач...

- Теперь рассказываю популярно, чтобы у нас не было никаких ненужных движений, как правильно относиться к этому всему и, главное, как себя вести.

- О том кто я, лучше думать так: желанный компьютерщик, который взялся свершить чудо и восстановить утраченный файл. Проделавший необходимую черновую работу с железом и приступивший к софту.

- Бойтесь ваших желаний, ежели не знаете точно, что они такое и откуда идут, - проинтонировал было, паясничая, он и тут же бесцветно добавил: - Шучу.

- Вот и все, - подытожил он. - Больше ни о чем лучше не думать. Чтобы не тратить силы – они нам еще пригодятся. Процесс перевода происходит сам по себе, но приходится делать все возможное и невозможное, чтобы ему не мешать.

- В идеале, конечно, открыться, пойти навстречу, - хирург вернул руки к темени О., - то есть не дать ему воли, - он имел в виду мозг.

О. не чувствовал этого, но знал, что микротом уже находится где-то по центру его мозга.

- Принципы работы этого устройства, вопреки общепринятому мнению, прямо противоположны тому, как устроен компьютер, - все еще продолжал слышать О. – Мозг ведь настолько мощная штука, что для нее было бы слишком просто держать наготове полученную информацию в том виде, как она поступила, и потом оперировать ею, наподобие обычно компа, как стекляшками в калейдоскопе. Нет, он сохраняет каждую крупицу полученных впечатлений так основательно, что иногда кажется, что он их в себе хоронит. Его память больше направлена на забывание - ни в коем случае не путать с уничтожением. Наоборот. У него ничего и ни при каких обстоятельствах не теряется, что сплошь и рядом случается у железных машин.

О. услышал щелчок вдвинутой до конца внутренней иглы, означавший, что его мозг обрел частичку его сердца, и после этого раздался звон - это разлетелся ненужный уже микротом – вынув его хирург, швырнул тем же движением о кафельную стену и выпрямился.

О. увидел, как, его поддетое двумя пальцами и ничего не ощущающее тело покачивается над столом. От того ли, что все позади или от самой имплантации О. вдруг стало очень, даже слишком, легко.

- Да, все, никаких больше препятствий, - подтвердили из-под маски его основную догадку. – Проба в порядке.

Быстро клакая клавишами выдвинутой из операционного стола клавиатуры, хирург или кто он там, бросал свои слова не в пустоту, а в прищепленный к халату микрофон – для улучшения качества обслуживания все комментарии в серьезных организациях записываются на пленку:

- На резонанс вышли, языковая решетка, правда, фифти-фифти, на пределе. Звук то сводится, то плывет, но, в общем и целом, первое приближение, можно сказать, есть. Поехали!

Хирург нажал Enter, и тело высветилось, как догорающее полено. Парадокс: чем больше оно отгорало, тем больше оно дышало жизнью. Темные участки, словно гася яркие, становились ими.

Еще одна клавиша клацнула, и тело стало плавно поворачиваться на невидимой горизонтальной оси.

- Для нас оно всегда либо больше, либо меньше своих размеров. Никогда не бывает таким, как оно есть на самом деле. Неизменным, как эталон, которым можно все мерить, - задумчиво говорил хирург. – Что поддалось мерке, с тем и покончено. Простой и чистый принцип работы. Никакого дерьма разгребать не надо. Никаких сгустков крови, хлопьев желчи, спекшейся в закоулках перегоревшей спермы и ставшего как камень дерьма. То, что поддалось его мерке, то и умерло. Умерилось. Перевесило.

- Ему сейчас так одиноко, - пробормотал хирург про себя и, перебирая клавиатуру, надолго умолк.

Эта его пауза была невыносимо долгой, как у всех тех, кто обладает неограниченной властью. Она так и не кончилась – в какой-то момент так же между прочим, как и все остальные, была нажата клавиша и вместо тонких нитей, которые с предельной четкостью вырезали в теле О. бессчетные голографические дольки, остались лишь смутные участки яркости и черноты, которые таяли, а тело сжималось, как шагрень, на глазах.

В какой-то момент стало неясно, где яркость, где чернота, наконец, остался крошечный, мигающий, как зола на ветру, клочок, но вот и он, пару раз вспыхнув, исчез.

1996