Мэтр

Второй звонок взорвал пространство изнутри надрывным визгом.
Мэтр приподнял тяжелые, почти женские ресницы, морща белый до аристократизма лоб. Какой противный, режущий звук... Гримерка вся в надписях каких-то, старых записках. Отвратительный цвет, кстати. Такой себе вызывающий бордо, смесь старинного театрального китча с останками соцреализма. Господи, зачем нужно было сюда приезжать?
Он поспешно отвернулся от зеркала - нельзя разглядывать себя перед выходом на сцену после нанесения грима. Самолюбование, "там" этого не прощают. В пятнадцатый раз снял и надел чересчур желтые перчатки, поймал себя на этом движении и молча выругался.
"А врать себе не стоит, дружище. Ты прекрасно знаешь, зачем приехал. И что сейчас будет - знаешь".
Повернулся на каблуках. Попробовать первую реплику снова? Странно, слова как будто забываются. Пробормотал про себя начальную короткую фразу.
«Нет. Не так. Не то. Интонация фальшивит. Ладно. Нефиг, ты прекрасно знаешь, что перед самым спектаклем уже ничего проверять не должно».
Мэтр. Да. Мэтр, ходящий взад-вперед по уборной, как самый зеленый новичок, с выходом в «кушать подано».
Об этом не говорят. Не пишут. Не принято как-то. Чтобы не спугнуть удачу или из скромности. А может быть – из желания утаить самое сокровенное свое, важное, тот механизм, который и позволяет писать или вещать нам, грешным.
Нет, есть у Пастернака одно заветное стихотворение, как там:
«Ах, если б знал, что так бывает, когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью – убивают. Нахлынут горлом и убьют…»
Сволочь он был, этот Борис. Вот так взять и выдать профессиональную тайну, священную, оберегаемую. Им знать не нужно. Тем, что в зале. Пусть думают, что для нас это – счастье.
Дверь омерзительно скрипнула, открываясь. И таким же скрипучим, ненужным показался голос распорядителя или как его бишь там, возвещающий о необходимости скорого выхода. Мэтр «держал лицо». Про себя можно трястись и выть сколько угодно. Окружающим желательно наблюдать олимпийское спокойствие небожителя. Тем более – в этой дыре.
Самый последний и странный секрет заключается в том, что все стадии нервного напряжения, от легкого волнения до паники, от паники – до транса, ты проходишь каждый раз заново.
Двадцать лет на сцене. Двадцать. Но каждый раз снова чувствуешь себя желторотым новичком. И сейчас – тоже. Несмотря на и вопреки.
Он прошел по нескончаемому, плохо освещенному, противному коридору вплоть до серого, изнаночного закулисья с тряпичным барьером занавеса. За гранью – в который раз – рождение. Или смерть. Эшафот, триумфальная арка, позорный столб, храм, бордель – Ее Величество, Старая Потаскуха Сцена.

2
Когда-то, много лет назад, Мэтр был вовсе не Мэтром. Его называли не по имени-отчеству с гаденьким подсюсюкиванием, как сейчас, а больше по одному обнаженному имени, да еще приправленному суффиксом «к». Был он арамисоподобным на вид, подающим надежды студентом первого курса маленького провинциального театрального училища. По совместительству – подающим кофе и чай в маленьком провинциальном театре. Венце мечтаний и надежд. Он безумно хотел попасть в этот театр. В жизни не существовало более высокой цели.
Режиссер, многократно опоенный кофе и чаем, в конце концов, заметил талантливого мальчика и дал ему первую роль. Крошечную. Будущей звезде мирового театрального искусства надлежало несколько раз за вечер выйти на сцену и объявить приезд гостей. «Графиня такая-то с дочерьми». «Барон такой-то с супругой».
Единственное требование было – подавать реплики громко.
«Чтобы на галерке слышали сволочи безбилетники. И дергались с испугу!»
Сложного в этой задаче не было ничего. Во всяком случае, для мальчика, читавшего на экзамене заезженный и забитый всеми монолог Гамлета так, что видавшая виды и слыхавшая слухи комиссия чувствовала какое-то шевеление с левой стороны грудной клетки. Говорят, у экзаменаторов это – признак сильнейшего произведенного эффекта. Хотя, возможно, все дело в стенокардии.
Никто толком не понимал, что произошло, когда талантливый молодой актер вышел на сцену и забыл свои несчастные три реплики. Перепутал.
Хорошо поставленным голосом он объявил барона с мужем тогда, когда следовало вывести графиню с дочерьми. Бедная графиня, озабоченная собственным текстом, к счастью, просто не поняла, что произошло. И яростный смех сволочей безбилетников с галерки приписала общему бескультурью театральной публики.
Впрочем, на бароне нетрадиционной ориентации позор не завершился. Получивший страшный втык за кулисами, красный, жалкий, перепуганный мальчик, вылетел на Ее Величество Сцену вторично и…не смог произнести вообще не слова. Горловой спазм.
После этого его заменили.
Потом было много всего. Жуткая депрессия, из которой его вытаскивали друзья, вопреки «помощи» родителей. Преодоление страха и поступление в столичное театральное училище. Чужой город. Случайно встретившийся антрепренер.
Дикий ужас перед следующим сценическим выходом не помешал актеру сыграть так, что об этом событии заговорили даже журналисты. А потом начался взлет, от которого захватывало дыхание. И через какое-то время его уже называли не иначе, как по имени-отчеству. Впрочем, некоторые позволяли себе почтительно-фамильярное «Мэтр».
Дальше были гастроли, постоянные разъезды, овации. Триумфальное шествие Его Величества Актера по сценам и площадкам. К сорока годам Мэтр приобрел необходимую мужественность в облике, не теряя, однако, импозантности и шарма. Уже было понятно, что жизнь удалась – окончательно и бесповоротно.
Женат он не был, но ахающих и восторженных женщин вокруг всегда было вполне достаточно для некоторого комфорта.
О забавном случае с забытым на сцене текстом сам Мэтр рассказывал порой в интервью, вспоминая о случившемся с явным удовольствием. От превосходства себя теперешнего над собой прошлым, по всей видимости. Безусловно, парочка хороших ролей в кино создала бы ему настоящую славу и вывела на международный уровень…но актер не желал изменять театру.
В маленьком провинциальном городке им теперь гордились как главной достопримечательностью. Впрочем, заочно - он не появлялся здесь с тех пор, как уехал поступать в столицу. Режиссер, некогда милостиво принимавший из рук арамисоподобного мальчика кофе, теперь водил по своему театру экскурсии, показывая гримерную, где Сам наносил грим (целый один раз!) и кулисы, из-за которых Мэтр тогда так неудачно выскочил на сцену. О страшном провале своего знаменитого дебютанта режиссер говорил с подхихикиванием и краснея, как будто стесняясь. Правда, внимательные наблюдатели замечали, что рассказ о позорном случае с Мэтром теперь составляет главную радость жизни провинциального и бездарного, в общем-то, режиссера, так и не вырвавшегося никуда.
Новость о предполагаемых гастролях Мэтра на исторической родине оказалась взрывоподобной для городка. Местные газеты в количестве трех штук были в восторге. Театральный режиссер брызгал слюной и плевался ядом. Директор театра пил валерианку, судорожно соображая, где разместить звезду, как переоборудовать уборную в божеский вид – хотя бы одну и куда бы послать режиссера, дабы его плевки не долетели, не дай бог, до следов от ботинок Великого Мэтра.
Но, в конце концов, в гримерке быстренько сделали косметический ремонт, самый фешенебельный из местных отелей (он же, по совместительству – единственный) – мобилизовали до тотально мытых ушей, труппу поставили на ресницы и велели ходить на цыпочках, режиссер срочно получил официальный отпуск и неофициальную рекомендацию идти на…покой. В общем, к приезду актера все было готово.
Он ехал с моноспектаклем. Это было обязательным условием – чтобы больше на сцене никто не болтался.
3.
Мэтр стоял за кулисами.
Все-таки зачем нужно было приезжать? Двадцать лет и ни разу – никогда, ничего, после того самого случая. Все всегда было безукоризненно чисто. Как ни у кого.
Хорошо бы закурить сейчас. Если бы курил.
«Главное – не допускать мандража. Настройка – настройкой, а трястись нельзя. Тем более, не с чего. Этот спектакль ты возишь уже три года, неизменно успешно. Ты же там каждое слово, каждый звук помнишь, знаешь точно, как подавать, где какой жест сделать. А ну прекрати истерить!»
Он стоял совершенно неподвижно.
Привычку бегать за кулисами взад и вперед до выхода на сцену Мэтр искоренял в себе намеренно и целенаправленно. Хотя бы для того, чтобы «сочувствующие» коллеги-конкуренты не спрашивали с неподдельным участием «Волнуетесь, да?».
За этот вопрос по-хорошему нужно бы колесовать каждого вопрошавшего. Но избавиться от внешних признаков страха оказалось технически проще.
«Не ври себе, дружок, не ври. Ты приехал доказывать себе, им, этому ублюдку режиссеру, газетчикам, каждому последнему дураку в зале, что ты – можешь. По стенке их размазывать сюда явился. А ты знаешь, что за это бывает? Знаешь. Не первый год в деле».
Сжал виски ладонями. Нет. Нельзя. Забыть, отвлечься. Может, все обойдется.
Третий звонок врезался прямо в пальцы, пробивая защиту насквозь.
Пора? Нет. Есть еще минута или даже две. Пока зрители усядутся, опоздавшие добегут, пока дойдешь до своего места на сцене, с которого все начинается, потом еще пару секунд будет подниматься занавес…
Отвратительно бордовый занавес, скрипя, пополз вверх.
Не видя, не понимая, где находится, проваливаясь в пропасть между далеким «до» и невозможным «после», он заученным движением поднял голову и устремил горящий взор куда-то в область последнего ряда. А затем начал длинный, беспроигрышный, драматический монолог, за которым всегда следовали овации.
И когда до него посреди монолога донесся смех, он поначалу просто не услышал. А услышав, подумал, что спит и снова видит свой постоянный кошмар.
Зрителей не стоило винить. Они честно ждали минут пять, уверенные в том, что великий Мэтр просто держит гениальную паузу. Потом им стало как-то недоуменно. Но через десять минут молчания актера - все в той же позе и с тем же выражением лица – некоторых обитателей галерки начал душить смех. Жителям партера было не смешно: они заплатили за билет цену в двадцать раз выше обычной и хотели получить свою долю высокого искусства за свои деньги.
4.
Кажется, его выносили со сцены.
А потом навязчиво хлопотали вокруг, предлагая то валидол, то скорую, то холодную воду. Он отмахивался. Попросил только открыть окно.
Растерянное лицо распорядителя сменялось перепуганной физиономией директора или наоборот. Странно, его никто не винил в произошедшем. Только испугались до поросячьего визгу.
Какая-то милосердная душа сумела вытолкать взашей из гримерки журналистов местных газет (в количестве трех).
Очень хотелось потерять сознание. Но разум, как назло, был омерзительно ясным. И реальность не смягчила ни одной своей краски для него.
Через какое-то время хлопотавшие сами поняли, что следует его оставить.
Еще несколько минут он полулежал в жестком кресле. Потом поднялся.
Почему-то только на одной его левой руке осталась желтая перчатка.
Все-таки, до чего душно у них тут в гримерках. Вроде бы и окно открыли. Четвертый этаж, а душно, как в подвале.
Он подошел к распахнутым ставням, осторожно снял новые лакированные ботинки. Поставил рядышком, зачем-то выравнивая линию носков.
Потом медленно, аккуратно, забрался на подоконник.
Мэтру было совершенно все равно, что о нем завтра напишут местные газеты.