Прощение свейна

       
       «И восстанут кто с чем. Из морских глубин, с
       чугунными ядрами на ногах, из оврагов
       предстанут, с заколоченными землею ртами, с
       вывернутыми руками... из подвалов даже с
       пробитыми черепами предстанут на суд и подадут
       обвинение!.. Вот бенефис-то будет! Архангелы-то
       рты разинут!»
       Иван Шмелев

И зачем такой вояж на старости лет? Знакомые советовали лететь самолетом из Мурманска, быстро и с комфортом. Нет, нет, он захотел, как они, из Кеми на баркасе. А годы-то, годы не те… Суставы предательски ныли. Наверное, так выражается ностальгия тела. Не по холоду, голоду, конечно, нет. По молодости. По той отчаянной поре, когда кажется, что именно ты и будешь жить вечно на этой земле: такой же светловолосый и зеленоглазый, неунывающий сын этой северной вотчины господа Бога. Вотчины суровой и на первый взгляд неласковой, но оттого не менее любимой своим создателем. А ты, Жизнь, ты оказалась одна…
Недавно внук Хенрик хотел посвятить Свейна в премудрости одной компьютерной игры. Он уже пробился на верхний уровень и получил звание бессмертного. Сражаясь с какими-то киборгами, тратил свои жизни одну за другой, благо их у него было предостаточно. Свейн так и не подружился с компьютером, да и надо ли в его-то годы? Но попытался объяснить Хенрику всю бестолковость такого занятия: жизнь-то она одна, и другой не будет. Но Aндреассен-младший, при всей любви к деду упорно устанавливал мир с помощью американского М-14 на какой-то далекой планете, выбравшей недемократический путь развития.
У Свейна было четверо внуков, но тринадцатилетний Хенрик, сын старшего сына Гунара был втайне любим дедом сильнее остальных. Это и неудивительно: будучи слабоотличимой копией деда в юности, парень унаследовал такой же твердый характер. И хотя невестка считала это упрямством и пыталась бороться с помощью новейших педагогических методик (на то она и работала учительницей в школе), Свейн только посмеивался в усы.
Наверное, это и есть бессмертие, когда далекой частичкой тебя приходит в мир твой потомок, носитель всей той сотни тысяч генов, в которых, как в матрице отлилась память о его предках. Предки эти, будучи такими разными, примирились в этом, гораздом на выдумки мальчишке, и жизнь рода Андреассенов текла подобно реке Гломме. Река, то низвергаясь водопадами, то становясь ручной и судоходной, несла свои холодные воды в Осло-фьорд, олицетворяя вечную непредсказуемость человеческой жизни.
И теперь, спустя 60 с лишним лет старик помнил те годы испытаний, свидетелем которых он стал. Свейна всегда задевало, когда говорили, что Норвегия не сильно пострадала в годы Второй Мировой войны. Кто дал им такое право?! Да, десять тысяч погибших норвежцев, по сравнению с миллионами павших в других странах, выглядят не так трагично. Но у каждого из этих десяти тысяч были матери, жены, дети, братья. Смерть миллионов – это боль Земли, но смерть одного близкого, это твоя личная трагедия, сокрушающая твой мир.
Мир Свейна рухнул в 45-ом, после ареста брата. Нет, он разрушался не сразу, а по мере того как приходили обрывочные сведения: Хенрика арестовали органы НКВД, потом суд, потом концлагерь. Потом… Не было никакого «потом». И только спустя годы, с началом перестройки в России Свейн узнал правду. Родители к этому времени уже давно перешли в Валгаллу. Хотя, какая Валгалла для примерных христиан? Но сам, не зная почему, с детства Свейн верил в этот языческий рай. Это не мешало ему временами посещать церковь, минуя при этом таинство исповеди. И не то, что бы он не доверял местному священнику. Конечно, его смущало некое посредничество между человеком и Богом другого человека, но дело было еще и в другом: две попытки исповедоваться, предпринятые очень давно, еще в молодости, убедили его в том, что служители церкви с легкостью отпускают все грехи. «Иди, сын мой, и не греши», - разве о таком очистительном катарсисе он мечтал? Этот грех оставался с ним многие годы, разъедая остов его личности. Это разрушение подобно тому, как мощный водопад отвоевывает, год за годом, участки суши. Это чувство не было органично Свейну, как не было оно органично его северному народу. Чувство это – неумение прощать. Однако, поселившись в нём еще с ареста брата, с годами оно не притуплялось, а становилось все обширнее, весомее. Обладай Свейн другим, более горячим, темпераментом, эта обида переросла бы в ненависть, но ненависть также не присуща норвежцам, а он и ощущал себя, и был живой плотью своего рода.
Да и кого ненавидеть? Тех, кто ночью увел Хенрика? Да и что толку обрушивать свой гнев на исполнителей. Во всем виновата чертова коммунистическая система! Система, которая отняла у него брата и, которой так беззаветно верили его родители. Точнее, отец. А уж мама, обладая спокойным, но твердым характером была, тем не менее, всегда ведома им. Не стала она перечить отцу, и когда тот всерьез заболел коммунистической идеей.
Все это с началом немецкой оккупации в 1940 году повлекло отъезд из страны. Вместе с несколькими десятками семей норвежских коммунистов, Андреассены бежали морем в Советский Союз на Кольский полуостров. Всех поселили в одном совхозе, под Апатитами.
С нападением Германии на Советский Союз мужчины составили костяк партизанского движения, действующего в Финмарке. Отец и Хенрик ушли в партизаны, а Свейна, как малолетнего, отправили с мамой и другими норвежскими женщинами и детьми за Урал.
Из тех лет в памяти остался в основном голод. Свейн успел походить в русскую школу, благо язык за предыдущий год он освоил очень неплохо. Его определили в четвертый класс. Первые четыре года обучение в советских школах было смешанное, а, начиная с пятого класса, девочки учились отдельно от мальчиков. И рассаживали в классе всех попарно: мальчик и девочка. Свейну пары не хватило, и учительница определила его за одну парту с толстым неуклюжим мальчиком, сыном директора рынка.
Этот толстяк приносил из дома и, забившись под парту, жадно ел бутерброды с колбасой. А вся остальная, худая и оголодавшая ребятня молча на него поглядывала. Мало того, этот жирный ещё и портил воздух в классе, о чем Свейн и незатейливо сообщил учительнице, подняв руку при всем классе и попросив разрешения пересесть от пахучего соседа. После уроков у него с толстым состоялся мужской разговор, плачевно закончившийся для единственной Свейновой рубахи. Зато обжоре он настучал так, что мало не показалось, и колбасные оргии в классе прекратились.
Самым главным в школе был завтрак после третьего урока, ради которого, собственно, Свейн и ходил на занятия. Эта нехитрая трапеза неизменно состояла из одной крошечной пресной булочки, вкуснее которой ни до, ни после он уже ничего не ел…
Норвежцы и жили, и держались обособленно от русских. Это и понятно: русские боялись любого контакта с иностранцами: НКВД свирепствовало не так лихо, как перед войной, но страх, поселившийся под каждой крышей, внушил людям звериную осторожность.
Единственным другом среди русских у мальчика был Алька Шальнов, озорной и вихрастый мальчишка, грезивший военными подвигами. Алька страшно переживал, что война закончится без него и уговаривал Свейна бежать на фронт, желательно к танкистам или летчикам, а, на худой конец, к партизанам. Но спокойный и рассудительный норвежец объяснял ему всю глупость такой затеи: снимут с поезда на первом же полустанке, только мать расстраивать. А победу можно приближать и тут, работая на заводе. Не вняв скандинавскому благоразумию своего друга, Алька-таки убежал на фронт. Больше Свейн о нем ничего не слышал…
В 44-ом, когда Свейну исполнилось 12, он пошел работать на завод. Он вышел ростом, и ему даже не пришлось делать специальную скамейку под рост, как другим мальчишкам. Его отец всегда отличался выносливостью и, наверное, благодаря такой наследственности, подросток выдюживал наравне с более взрослыми парнями.
На игры с мальчишками почти не оставалось ни сил, ни времени, но тем ярче врезались в память их нечастые детские забавы. Вот они смастерили плот и пересекли на нем Урал. Вот Свейн спас маленького Кнута, которого унесло течением.
Но самым сложным было воровать сено у расположенного в городе обоза. Вокруг навесов ходил вооруженный часовой и мог в любой момент выстрелить. Со взрослым он наверное так бы и поступил, а с детей, что с них взять… От этого сена зависело очень много. В лютые уральские морозы только оно и спасало от голодной смерти козу Хильду, кормившую нескольких малышей из их норвежской коммуны.
За всю войну Свейн с мамой получили четыре весточки от отца и брата. Андреассен- старший описывал партизанский быт, был оптимистичен и уверял в полном отсутствии опасностей.
И, только спустя годы, Свейн узнал о той роли, которую сыграли его отец и брат. Германия понимала, что войну выиграет тот, кто первым создаст атомное оружие. И третий Рейх максимально форсировал работы по созданию атомной бомбы. С той поры, как в 1938 году немецкие физики открыли свойства ядра урана выделять огромное количество энергии, атомная бомба стала вожделенной целью Гитлера.
У немцев были и физики-ядерщики, и мощная промышленность. Для создания бомбы требовались еще два компонента: металлический уран и тяжелая вода, необходимая для производства плутония. В 1938 году, захватив Судетскую область в Чехословакии, Германия получила урановые рудники. А самые большие запасы тяжелой воды находились в то время в Норвегии. С апреля 40-го года, когда Германия оккупировала Норвегию и захватила в Рьюкане единственный в мире завод по производству тяжелой воды, часы апокалипсиса затикали еще неотвратимее. До той поры никто и не подозревал, что безобидную тяжелую воду, которая получается как побочный продукт при производстве удобрений, можно применять для создания столь страшного оружия.
Провал блицкрига в войне с Россией заставлял гитлеровское командование лихорадочно ускорить создание нового оружия, которое обеспечило бы победный перелом в войне.
В игру вступили англичане. В их планах было разбомбить завод, но это было не так просто: для бомбардировщиков это была трудная задача, с воздуха завод выглядел малозаметной мишенью, а еще он был надежно защищен силами противовоздушной обороны. Кроме того, руководители освободительного движения «Свободная Норвегия» предупредили англичан о том, что попадание бомб в цистерны с жидким аммиком приведет к гибели множества местных жителей. Единственный выход: взорвать завод силами диверсантов, подготовленных из числа норвежских партизан. Но англичане отказались, посчитав, что отлично справятся сами. Лишь только после того, как их операция провалилась, закончившись гибелью отряда из тридцати с лишним коммандос, британцы поняли, что без помощи норвежских партизан им не обойтись. После тщательной подготовки в феврале 1943 года два партизана, одним из которых был отец Свейна, проползли по тоннелю в цех с тяжелой водой. Они тащили на себе десятки киллограммов тротила, детонаторы. Обмотанные бикфордовыми шнурами мужчины напоминали рождественские елки. Только вот игрушки на этих «елках» были смертоносные. Остальные тридцать с лишним человек, среди которых был и Хенрик заняли круговую оборону у входа в тоннель. Взрыв задержали на 20 минут уже после того, как отец с товарищем выбрались обратно.
Обо всем этом Свейн узнал через много лет от приятеля отца. Операция, вошедшая в историю разведки, носила название «Ганнерсайд». Но не только природная скромность заставляла Андреасена-старшего молчать столько лет…
После войны почти все норвежцы вернулись с семьями на Родину. А восемь человек, среди которых был и Хенрик попали в сталинские лагеря. Свейн боялся спрашивать отца о причине, тот всегда темнел лицом, когда речь заходила о старшем сыне. Эта боль придавила Андреассена-старшего своей неумолимой безысходностью, от которой он так и не оправился.
Увы, на родину бывшие партизаны вернулись не героями, а, по мнению многих, советскими шпионами. Советский передатчик, якобы работавший в Киберге, послужил тому, что все бывшие партизаны были причислены к агентам Кремля. Свою печальную лепту внесла в это холодная война, постепенно набиравшая силу. Спецслужбы СССР и Норвегии поспешили стереть из памяти страницы совместной борьбы с фашизмом. А заложниками в этой игре двух разведок оказались простые люди, которые в меру своих сил приближали конец войны.
История менялась на глазах. Оказывается, как уверяли многие, и при фашистах в стране вполне можно было жить. Главное – не высовываться. Норвежцу, который отказывался садиться с фашистами в одно купе в поезде, грозила высадка на ближайшей станции, о чем предупреждала специальная табличка. Только и всего. Причиной такой лояльности по сравнению с другими народами, генетическая близость норвежцев и немцев, и общее происхождение, по мнению Гитлера, от ариев.
С другими нациями: русскими, евреями, поляками дело обстояло по-другому. Миллионы заживо сожженных, как плата за неарийское происхождение… Если бы Норвегия вкусила хотя бы часть того кровавого ада, но, к счастью, Родине повезло больше других.
Но разрушения, конечно, были. Особенно досталось Финмарку. Отступая под натиском Красной Армии, фашисты взрывали все, что можно, от заводов и любых административных зданий до домов местного населения. Спустя годы, когда боль от этого варварства улеглась, подросло новое мирное поколение не знакомое с прежними ужасами. Однажды Свейн услышал, как старший внук, которому в школе задали сообщение об исходе второй Мировой войны, обсуждает со своим товарищем эту тему. Мальчишки беспечно рассуждали о том, что даже хорошо, что немцы все взорвали, ведь благодаря этому, на деньги, полученные после войны по репарации от Германии, вместо сгоревших бараков были построены уютные современные дома с водой и электричеством. Свейн мог бы возразить мальчишкам, что пока люди обрели жилье, они годами ютились в землянках и наспех возведенных бараках. Это сейчас историю перекраивают, кто как может. А тогда такие же вот мальчишки и девчонки, ровесники его внука, как и взрослые, выражали свой протест против фашистского режима. И символом этого была обычная канцелярская скрепка, которую все несогласные с новым порядком цепляли на одежду, тем самым демонстрируя сплоченность нации перед нацистской угрозой. Вышел даже указ, согласно которому за ношение скрепок грозил концлагерь, но дети все равно цепляли их на одежду…
В канун 1945 года Северная Норвегия была освобождена от фашистов. В Финмарк пришел мир. Но на людей одновременно обрушились эпидемии дизентирии, дифтерии и брюшного тифа. Болели и красноармейцы, и местное население. Специальным самолетом из Сибири была доставлена противодифтерийная сыворотка, а еще противопаразитарные препараты и много других лекарств. В короткие сроки русские построили шесть больниц. Зачем Свейн вспоминает все это? Чтобы доказать мальчикам что они не правы? А надо ли? Ведь он так и не смог простить русским главного - Хенрика.
Он даже специально в первые годы хотел забыть русский язык, но удивительная, обладающая какой-то неизбывной долговременностью память, мешала это сделать. Память и на плохое, и на хорошее, память суровым судьей долбившая ему в темя: «Помни и не прощай». А он и не прощал. Только не совсем осознавал кому. Сталину? Коммунистам? Тупым исполнителям?
Горечь усугублялась еще и настороженным отношением окружающих ко всем вернувшимся от Советов. Только после того, как лично сам король Улаф V приехал в Киберг, чтобы извиниться, от лица всей нации, перед партизанами за многолетнее недоверие, сердца людей стали понемногу теплеть. Ведь это сделал сам король, любимец нации, истинно народный правитель. Ведь это они, вместе со свои отцом Хоконом VII, который был в те времена королем, организовали правительство Норвегии в изгнании. Хокон VII послал немцев к черту и отказался сделать премьер-министром нациста Квислинга. В тот же день немецкая авиация бомбила Нюбергсунд. Король с сыном и министрами укрылись в лесу, после чего, пробравшись на северо-запад страны эмигрировали в Англию.
В 1944 году Улаф стал министром обороны Норвегии и участвовал в освобождении своей страны. И вот, когда такой человек во всеуслышанье попросил прощенье перед партизанами, многие люди сумели все увидеть по-новому.
Только вот за Хенрика так никто и не ответил…
И все-таки в человеческой жизни всегда наступает момент истины. Хотя, порой, на его ожидание иногда уходит целая жизнь. Все началось со звонка из Мурманска: одна тамошняя аспирантка-историк писала монографию об освободительном движении в Норвегии. Девушку звали Мария. Она разыскивала партизан и членов их семей, живших в Советском Союзе. Свейн не без труда подбирал русские слова, но после нескольких разговоров адаптировался к языку так, будто и не молчал на нем несколько десятков лет. Жена Марта только дивилась, как быстро её Свейн говорит по-русски. Вот это память! И никакого атеросклероза.
Сорок лет брака только укрепили Марту в том, что её муж удивительный человек. Строгость и внешняя суровость сочеталась в нем с такой несеверной теплотой и какой-то телячьей нежностью к ней, что Марта свято верила в то, что именно их брак заключен на небесах. Два сына, четверо внуков (из них трое мальчиков) и славные, покладистые невестки, все это делало семью Андреассенов типично счастливым семейством, радостным и самодостаточным, с каким-то особым удовольствием
варившимся в собственном уютном и неспешном соку.
Свейн и Марта уже несколько лет были на пенсии, помогали детям воспитывать внуков и наслаждались размеренным, неторопливым бытом, да периодическими путешествиями в разные живописные места Норвегии и Европы.
«Время, когда сбываются мечты»,- так в Норвегии называют жизнь на пенсии. У людей молодых и работающих, воспитывающих детей, редко есть возможность остановиться, насладиться добрым и беспечным существованием. То ли дело - пенсионеры. Перед закатом солнца человек, как никогда ощущает многогранность жизни и радуется ей. Такое же незамутненное состояние духа свойственно, разве что детям.
Свейн даже увлёкся акварелью. Иногда они с Мартой уезжали в какой-нибудь кемпинг в фьордах. Море было главным героем всех его картин. И еще - леса. Иногда угрюмые, иногда сказочные, они наползали на скалы, отдельные сосны, даже, казалось, помышляли о самоубийстве, свисая с обрыва. Но, конечно, это было их друидское кокетство, направленное на привлечение внимания к своему изумрудному наряду.
Ничто, казалось, не сможет поколебать спокойствие, поселившееся в старшем из Андреассенов.
И вот эта давняя история. За десятилетия совместной жизни Марта все узнала о перипетиях семьи своего мужа в годы войны. Свейн не раз порывался поехать в Россию и во всем разобраться, да как-то не выпадало возможности. История шестидесятилетней давности представлялась таким запутанным клубком, что было совершенно неясно, за какую ниточку надо дернуть.
И вот чудо: аспирантка рассказала Свейну о том, что на Соловках готовится День памяти узников Соловецкого лагеря. К этому дню и приурочена встреча бывших узников и их родственников. К приближающейся дате вспомнили и об иностранных узниках ГУЛАГа: финнах, норвежцах, поляках. Было решено разыскать и пригласить уцелевших, а так же их близких, тех, кто захочет приехать.
Свейн решил ехать. За два месяца, предшествующие поездке, он узнал все, что мог о СЛОНе (Соловецком лагере особого назначения). Мария, благодаря каким-то знакомствам получила доступ к закрытым даже для историков архивам НКВД, касающимся послевоенных лет. И история Хенрика стала проясняться, сквозь годы безвестности. Отец и брат, уцелевшие в войне, вернувшись в Союз, столкнулись с произволом чиновников. Победители, и, что еще хуже, их жены и дети жили впроголодь. Отец уже тогда кое-что понял о Советской власти и не верил в эффективность обращения в вышестоящие инстанции. Более того, он справедливо считал это опасным и велел Хенрику даже не думать об этом. Но не тут-то было. Двадцатилетний парень, герой Сопротивления считал, что имеет право на справедливость в высшей инстанции. Его нравственная чистота не укладывалась в уродливую тоталитарную систему, к тому моменту перемоловшую уже миллионы своих сограждан. Хенрик с другом взяли да написали письмо Сталину с жалобой на местных чинуш. Парней провели, как котят: вызвали, якобы в Москву, а в Кеми сняли с поезда и арестовали.
Оттуда же их вместе с партией других заключенных на катере отправили на Соловки.
Свейн решил, что поедет этим же путем. Добравшись на автобусе до Мурманска, сел на поезд и отправился в Кемь…
Так вот она какая "Кемская волость". Убогие деревянные бараки источали скорбь народа российского за последние лет 100, не меньше.
Ох, неласково встретило его Белое море. А где катер? Народ на причале зябко нервничал. Хищный северный ветер вступил в симбиоз с мерзким ледяным дождиком, нещадно издеваясь над пилигримами на фоне исключительно серо-бурого пейзажа. Да вот же он. От удивления Свейн даже рассмеялся. Жалкое корытообразное трусливо пыхтело, пытаясь дотянуться росточком до причала. Это водоплавающее называлось: "ПРЕП. ЗОСИМА". Мерзнувшая тут же группа богомольцев, ничтоже сумняшеся занимает места. Свейн расположился в трюме. Суденышко покинуло бухту и тут началось! Шторм балла четыре. Через десять минут по количеству блюющих на единицу площади, пассажиры несчастного плавсредства заняли бы первое место в мире. В трюме - душегубка. Кто посильнее выползает на палубу, но, узрев светопреставление, и, промокнув на ледяном ветру, тут же возвращается. Выкидыш судостроения мужественно идёт против ветра, ежесекундно подпрыгивая до взбеленившихся мрачных небес. Пассажиров с особой жестокостью имеет каждая волна. Льёт отовсюду. Вода уже хлещет не только через корму, но и через нос... Свейна тоже замутило. А еще сердце. Чертова стенокардия, он и думать то про неё забыл, а она тут как тут, вгрызается в сердце. Он решил попробовать выбраться палубу…Зря…А чччёрт! Крошечная палуба, дверь тоже заклинило, внутрь не вернуться. Одной рукой он ухватился за перила, только б не свалиться, уперся ногами, другой ударил из последних сил. Ну же! Дверь открывают. Свейн летит через каюту на пол…
- Лежи, лежи не двигайся, может от сердца что дать?
Слабые голоса с разных сторон (большинство уже лежит) пытаются приободрить в меру своего православного мировоззрения,
- Он терпел и нам велел. А ты, дедуля, ложись-ка вот тут. На таблеточку, это -сердечное. Сейчас полегчает.
- Да такое место нам заслужить надо…
Верующие вяло обсуждают перспективы скорейшего отхождения в мир иной. Но как-то спокойно, умиротворённо.
Свейн подивился, всё-таки они, богомольцы эти, милые такие. Четыре старушки с наиболее стойким вестибулярным аппаратом (из отряда космонавтов что ли?) читают вслух молитвы. Люди помогают друг другу, как очень близкие…
Только через три с лишним часа кто-то в далёком занавесе мрачного горизонта увидел Соловки. Свейн провалился в забытьё…
Мария, она прилетела самолетом из Мурманска, встретила Свейна прямо у трапа. Её знакомый гид повел норвежского гостя показывать монастырь и прочие островные владения.
Вот кладка из дикого камня! Глыбины феноменальные. А вот крест в честь чудесного отражения атаки английской эскадры. У монахов то и была всего одна пушечка, из которой они и попали в британский флагман, напавший на монастырь во время крымской компании. Вся эскадра с перепугу и дала дёру. Да, неподражаем русский человек в гневе… Видно, что парня распирает гордость за свой народ. Эх, кабы так все гладко было… Но экскурсия была, и вправду, интересная: и единственный в мире заполярный ботанический сад, и сам собор, и иконостас в нем, восстанавливать который едут люди со вей страны. Вон как золотом сверкает. Только камень, лежавший на душе Свейна мешал ему слушать слова гида…
А потом была эта встреча. Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН) - реализация ада на земле. О Хенрике удалось узнать, что он был в Савватеевском скиту. Чем занимались? Валили лес, спускали плоты по Белому морю. Народ сутками стоял в ледяной воде. Умерших не считали. Многие умирали от укусов комаров, гнуса. И горячка, недоедание... Накомарники, хотя имелись на складах, начальство не выдавало. Все заключенные ходили отекшие и опухшие с искусанным, расплывшимся месивом вместо лица. Одна пытка гнусом чего стоила! На третий год, уже и избиений не боялись. Страх пропадал. Ничего не боялись вообще. Смотрели в глаза смерти бесстрашно и открыто. Неслучайно назвали острова Соловецкая Голгофа…
Свейн жадно вглядывался в лица людей. Выживших узников было мало, всего несколько человек. Много молодежи и людей среднего возраста. Хорошие открытые лица. Государство не каялось. Каялись обычные русские люди, просили прощения за тот режим, который подобно молоху пожирал людей разных национальностей.
Свейн смотрел на них и думал о том, что это неправильно, что нести вину должно государство. Но если это не происходит, то при чем тут эти люди?
Мария подошла к нему бережно взяла под руку.
- Присядьте, пожалуйста. Вам, наверное, очень тяжело… - Она достала тонкую папочку с какими-то документами на русском. - Хенрик умер в 1949-ом… Трудно сказать, от чего. Удивительно, что он вообще прожил в этих условиях четыре года… До наших дней из тех, кто уцелел тогда, не дожил никто… Место захоронения неизвестно…
Свейн проглотил комок. Ничего другого он и не ожидал…
Участники встречи несколько дней жили в монастырской гостинице. Сблизились, даже сроднились. Свейн не подозревал, что можно выжить после такого круговорота трагедий. А они не просто выжили. Эти люди приобрели уникальный, духовный опыт, пройдя сквозь чистилище, сохранили свою душу.
Свейн спустился с Секирной горы. Он намеренно отстал от попутчиков, милой русской пары, потерявшей в те годы здесь родителей. Ему хотелось побыть одному. Впервые за много лет он плакал. Он и сам не мог объяснить себе причину этих горючих слез. Может быть он понял, что слишком большую часть жизни потратил на ненависть… А палачи давно сгнили…
Был конец августа и небо настойчиво сохраняло унылый коллаж. И вдруг… легко. Хорошо стало! То есть слезы еще катились по его старым обветренным щекам, но всему остальному… Значит, остальное тоже есть. Есть. Люди тут особенные. Хорошие. И собаки такие крупные, степенные. Мужественные какие-то собаки. Благородные, хоть и дворняги. Прижаться к ним хочется. И к земле этой холодной, насупленной. И к людям. И бараки эти несчастные пожалеть. Покрасить…
Устав после спуска с горы, Свейн присел на скамейку. На другом конце сидела какая-то женщина. Протянула ему семечки. И запросто завела разговор.
- Откуда будете дедушка?
- Норвег.
- Ух ты! А я из Никеля. Почитай, соседи.
Свейн вглядывается в её лицо. Простая дружелюбная тётка. Может быть пьяная? Нет, не похоже. Она рассказывает про себя, свою семью, мужа, который пил, а после завязал, про своего малыша с удивительным именем Фрол…
Россия.
Свейн кивает и слушает, сначала из вежливости, а потом просто интересно стало. Всяк человек - Вселенная.
Всяк человек…