упавшая звезда

Иногда кажется, что твоя судьба уже давно кем-то решена. Живешь по нотам, написанным чьей-то рукой, и удивляешься ее новым поворотам. Смешно думать, что можешь сама все изменить, ведь ты лишь одно из обстоятельств, постоянно сменяющих друг друга.
Жизнь диктует законы, которые мы не в силах преступить. Мы, быть может, и пытаемся выделиться, измениться или побороть это угнетающее чувство обыденности, но новые потери или приобретения возвращают нас в обычный круг.
Казалось бы, нужен всего один шаг, один счастливый случай, изменивший навсегда всю жизнь. Ждешь его, надеешься, а время ускользает.
Вот и сейчас сидишь на перроне и смотришь на глупых суетливых людей, изо всех сил пытающихся изменить что-то. А зачем? Там свыше уже давно все решили. Эх вы, глупые люди, и чего вам на месте не сидится? Носитесь как крысы на тонущем судне, а без толку, все равно не выбраться. Жалко вас, жалко и стыдно. Жалко истраченные силы и нервы, время и деньги, стыдно, что я и сама такая же.
А вон парочка молодая на третьей платформе стоит. Не говорят, просто молча смотрят друг другу в глаза. Да и зачем им говорить, если и так все ясно без слов: он уезжает по работе на холодный север, где среди снежных вершин, лишь ее теплый голос по телефону будет его согревать. А она ловит каждую минуту с ним, уже предугадав, что больше его не увидит. Конечно, она будет ему звонить, будет писать длинные письма о своей семье, о друзьях, о глупых сплетнях, которые никогда ему не рассказала бы, будь они вместе. Потом звонки станут реже, письма короче, а может она и вовсе перестанет писать и звонить. Парень еще долго будет ждать новостей от любимой, которая уже давно нашла свое новое «солнышко» и забыла о прежней любви. Печально, но такова жизнь. Жаль, что у них нет будущего, хорошая могла бы получиться семья.
Невольно взгляд переключается на зрелую женщину с ребенком и баулами. Сразу понятно – вдова. Вся в черном, лицо заплаканное, глаза бесцельно направлены на железную дорогу. Остаться одной с маленьким ребенком! Бедная, муж, наверное, и не думал об этой плачевной картине, когда напивался до потери сознания с друзьями-собутыльниками! Живешь-живешь, вроде все нормально, а тут на тебе: муж-пьяница, перестает работать, тратит все деньги на алкоголь, а потом еще и концы отдает. И стоит же он слез! Любила, значит его, сильно любила. Теперь вот одна с ребенком далеко на север, к бабке какой-нибудь, там хот работать не придется.
Эх, люди, жалко вас, сил нет!
А вон ученый какой-то, или, может быть, профессор. Уж больно серьезный. Дает наставления дочери перед отъездом, вот чудной! Неужели она их соблюдать будет? Строгий папа за дверь – в доме праздник! И чего он интересно на севере изучать или преподавать будет? Там в глуши никто и читать пади не умеет. Ну, может, поэтому и едет, семью бросает, знакомых, работу, а ради чего? Ради каких-то экспериментов! Глупый, пожалеешь же потом! И когда люди перестанут столько думать? Жил бы себе в тепле и уюте со своей семьей, зарабатывал деньги, дочь замуж выдал бы, нет, ему на север надо, детей глупых из деревни учить!
Жалко мне вас, люди.
А самое обидное, что о себе вообще стыдно говорить. Нет, могу, конечно, соврать, что еду на ледяной север, чтобы навестить старую бабушку, которой вдруг стало очень одиноко. Вот только не правда это все, меня на севере никто не ждет. Меня и здесь больше никто не ждет, я ненавистна всем, а может меня просто жалеют, что еще противнее.
И зачем было разносить ссору по всем знакомым? До сих пор помню эти противные сочувствующие лица. « Не смейте меня жалеть!» - моя последняя фраза, которую я сказала перед отъездом. Ненавижу это чувство слабости, которое перерастает в отчаянье, когда тебя жалеют. Хорошо он не видит слез, которые я роняю, уже сидя на перроне. Объясни ему, почему я потратила полжизни, чтобы завоевать его внимание, обгрызла весь этот гранит его науки, чтобы хоть чем-то быть ему интересной, а он сказал, что не хотел бы больше встречаться – это мешает его новой семье! Так всегда бывает, когда для кого-то живешь, стараешься, а взамен ничего, ну совсем ничего не получаешь, разве что какой-нибудь равнодушный кивок.
Говорят на севере, в глуши спасительнее жить, когда сердце болит. Дикий зверь всегда в чащу леса бежит, раны зализывать, вот и мне чем дальше, тем легче.
И кто назвал нас людьми? Существо, называющее себя человеком лишь льстец и врун. А может, уже заранее было заложено, что человек хуже зверя дикого? Животное хоть хитрить и обманывать не умеет. Все-таки Бог перестарался. Ненависть и любовь в одном существе не уживаются в гармонии. Что-то одно всегда доминирует, а еще говорят, что все мы разные. А где эта разница? С какой стороны не посмотри – любой человек по-своему мерзость, это нас и сближает.
А вот и поезд подходит. Никогда не понимала поезда; чем-то они все-таки копируют людей: все свое существование двигаются себе по выстроенным рельсам, ни на миллиметр не сдвигаясь. Наверно, так спокойнее, когда тебе уже кто-то путь проложил – никогда не ошибешься. А ошибаться ведь больно.
Мне все время интересно: а машинисты такой же размеренной жизнью живут? Никогда не встречала живого машиниста. Их наверно сразу заметно: они людей не обходят, а прут как по начерченному пути! Глупо, но в нашей жизни все бывает.
Сейчас даже не буду пытаться вспомнить номер вагона, все равно забуду, когда поезд остановится. И выбивает же ожидание так из колеи! А может это просто пустота? Та самая, что приходит после какой-либо потери. Вряд ли, это обычно в сердце пусто, а разум холоден и работает очень даже активно.
Ну вот, что я и говорила. Поезд встал, стоит смирно и ждет, а люди как с ума посходили! Во глупые, как будто на Ноев ковчег! Носятся, вещи забывают на перроне… Да, если бы только Бог все это видел. Конечно, он этого не видит! Он сейчас больше где-нибудь в Голливуде или в дорогом казино – там люди счастливее.
Какой у меня вагон был двенадцатый или тринадцатый? Только бы двенадцатый! Не хватало еще под невезучим номером уезжать! Думаю, что при аварии первым делом именно этот вагон пострадает.
- Ваш билет, пожалуйста! – говорит мне молодая брюнетка в синей форме.
- Пожалуйста. – Протягиваю я ей билет и молюсь, как бы она меня в тринадцатый не отправила. Честно, в билет я больше не заглядывала.
 - Удачной поездки! – наигранно улыбается проводница и поворачивается к следующему пассажиру.
Ну, слава Богу! Хоть доеду нормально. Теперь можно и в билет заглянуть: третье купе, пойдет, главное, чтобы не последнее – уж больно оно близко к тринадцатому, обреченному на аварию вагону.
- Сколько ехать до последней станции? – раздается позади меня голос профессора.
- Трое суток. – отвечает парень, расставшийся с девушкой на перроне.
Значит нам всем по пути, как я и думала. А куда ж еще как ни в самую глушь?
Зайдя в купе, замечаю вдову с ребенком. Повезло, ничего не скажешь. Та молча сидит у окна, укачивая малыша. Не здороваясь, я сажусь напротив, стараясь не отрывать взгляда от окна.
Поезд трогается. Вот и все, прошлое оставлено далеко позади, на перроне. Вообще с поездами легче – чувствуешь расстояние. А на самолетах как ни летай – все кажется, что пару километров пересек.
За окном темнеет, дождь, мерзко барабанивший по стеклу, сменяется снежной пылью.
Можно, наверно и поспать. Только закрываю глаза, как ребенок начинает плакать.
Дети, все-таки эгоисты! Лежит себе, этот кулек, у мамки на руках, в тепле, нет бы спать! И ведь даже не хнычет, а уже ревет! Во скандалист вырастит! А сил то, сил то сколько! Я даже так громко не смогла бы! «Дети – цветы жизни, - успокаиваю я себя, - яркие, красивые цветы жизни, за ними нужно ухаживать…поливать…»
- Может он голодный? – не выдерживаю я.
- Ннет, он чужих не очень любит. – Извиняющимся тоном отвечает вдова.
Все ясно, я встаю и выхожу из купе. Значит, поспать не удастся. Ладно, можно и глупо в окно потаращиться.
Только смысл в окно глядеть, если кроме снежных полей ничего не видно.
В голове всплывает картина отъезда: беспорядочно валяющиеся вещи, разорванные фотографии, ругань хозяйки квартиры. Вот по кому я точно скучать не буду! Ни минуту лишнюю в квартире не подарила. Заплатил до шести – ровно в одну минуту седьмого должна стоять за дверью. Жадность когда-нибудь погубит человечество. Она все равно лишится всего, чего жалела когда-то. Это как закон справедливости. Мне ее даже не жалко!
- Красавица могла бы посидеть и со мной в купе! – услужливо говорит мужик из соседнего купе и гаденько улыбается.
Вот я даже и не знаю, кто лучше мужчины или тараканы? Оба вида – квартиранты-халявщики, живущие за чужой счет, бегают, едят, мусорят и размножаются. Тараканов хоть раздавить можно, некоторые их даже домашними питомцами считают. Все-таки это Адам из ребра создан был, здесь интеллектом и не пахнет.
Мужик, видимо, прочел отвращение в моих глазах, отвернулся и семенит в конец коридора. Ну и иди! Это единственное преимущество мужчин над тараканами, во время понимают, когда нужно уйти, хотя и не всегда.
Иногда одиночество спасает.
Поезд мчится, рассекая снежную пелену, которая становится все гуще и гуще. Еще 72 часа и я на месте. Не имею ни малейшего понятия, сколько там пробуду, да и вернусь ли. Начинаешь понимать отшельников, которые забиваются в углы и проводят там всю жизнь. Может, и меня теперь можно отшельницей назвать?
А может эти отшельники на жизнь обижены? Тогда я точно отшельница! Никогда не думала, что смогу над собой смеяться. А что еще мне остается, если мы, люди, такие глупые, что заслуживаем лишь насмешек или сострадания? Вот смеюсь сейчас над собой, а сердце ноет. Это, наверно, от голода. Не плохо бы и поесть.
Медленно двигаюсь в сторону вагона-ресторана, уже очень поздно или поезд почти пуст?
 Только открыв дверь вагона-ресторана, в нос ударяет противный запах кислых щей и рыбы. От еды, оказывается, также как и от людей воротит. Выпью кофе, раз пришла.
Сажусь за столик – вагон-ресторан пуст, лишь где-то в углу забился тот чудной профессор и курит за газетой. И сколько он интересно уже выкурил?
Беру меню и начинаю его лениво листать. Ну, люди, и вот как над вами не смеяться? В поезде какая-то тарелка супа в два раза дороже, чем в ресторане стоит! Варвары! Ну и о каком сострадании можно говорить! Ладно, на кофе можно и разориться.
Через десять минут мне приносят кофе. Могли бы и побыстрее за такие деньги. Тупо глядя в окно, я грею о горячую чашку руки. Сколько времени можно здесь убить, час, два? А потом, может, неуемный ребенок все-таки уснет?
Отпиваю глоток…ну надо! Эту бурду и кофеем то не назовешь! А мне за это еще и платить! Интересно, они сами то его пьют? Человек всегда создает два вида продуктов: первый, чтобы поесть, а второй – на продажу. И не важно, что люди травятся, а кому какое дело? На всех, мол, не угодишь – Божья воля!
Богом, наверно, вообще тяжело быть, он ведь, как психолог. Слушает проблемы, дает советы, вот только пациентов у него гораздо больше. А чем люди расплачиваются? Да ничем! Нет, они, конечно, строят церкви, молятся, но с определенной стороны это те же жадобы. Церковь, как приемный кабинет, а молитва – особый вид сетования на жизнь.
Вот шепнет Великий неверный совет человеку, тот и слепо последует на дно, а потом все ссылаются: «Ну, покинул он свет наш, значит на то воля Божья!»
Интересно, а людям суждено изменится? Ну, я имею в виду в лучшую сторону? В худшую они, по-моему, и не перестают меняться, как хамелеоны, в зависимости от ситуации. Чем вокруг все сложнее – тем они в цвет темнеют. Вот только человек сам все вокруг портит, а потом и самому меняться приходится.
Тот же кофе. Да 50 лет назад никто б и не подумал такое сотворить, разве что в Америке. Но Америка это вообще отдельный случай во всем. Что от них хорошего пришло? Разве что независимость женщин… Кофе, кофе характеризуется сильным запахом и горьким вкусом. А это что? То ли чай, то ли вода, по запаху не определить. А человек пьет, честно каждое утро, чтобы проснуться. В кино даже в маленьких чашечках, как раньше!
Ой, смешные мы все-таки, сил нет!
Проходит час, два, а может минут десять всего. Когда в раздумьях, время не замечаешь. А профессор уже исчез, во волшебник - я и не заметила! Может уже утро? Я выглядываю в окно – точно, светает уже. Как быстро время летит – как далеко я уже от своего прошлого?
Возвращаюсь в купе и ложусь спать. Вдова с ребенком, похоже, в другое купе перебрались, и на том спасибо.
- Девушка! Девушка, вам плохо? – слышу я противный женский голос.
Открываю глаза: склонились надо мной, вдова и проводница, глядят удивленно и перешептываются.
- Двое суток проспали! – Облегченно вздыхает проводница. – Мы уж думали врача вызывать надо…
Ну, посмотри на нее! Сияет, что живую нашла, меньше проблем! Да неужели я двое суток проспать смогла бы?
- Сколько еще ехать? – Спрашиваю я, медленно поднимаясь.
- Пять часов. – Отвечает проводница. – Может вам чаю принести?
Чаю! А у вас разница между чаем и кофе есть? Сомневаюсь. И правда двое суток проспала, смешно.
- Принесите. – Отвечаю ей и сажусь к окну.
- А я думаю: где она пропадает? Целый день вас не видела! – взволнованно бормочет вдова.
Можно подумать, что она волновалась! Как будто на этом свете кто-то еще кому-то интересен.
Вдова молча удаляется в свое купе. Мне приносят чай, очередной безвкусный напиток, удивительно что с лимоном.
- Спасибо. – хмыкаю я и глотаю уже заранее ненавистный чай.
Скоротав кое-как оставшиеся пять часов, вытаскиваю тяжелый чемодан в коридор. И хоть бы кто помог! Как в купе приглашать – это сразу, а помощи не дождешься.
Пассажиры утеплились – шапки, шарфы, сапоги на меху. Сразу чувствуется – север!
Поезд замедляет ход и скрежет по рельсам. За окном мелькают деревянные избушки, люди, навьюченные до глаз, дым из труб валит.
Через десять минут уже стою на перроне, если это можно так назвать: деревянная платформа с двумя покосившимися фонарями, мерцающими в снежной пыли.
Вот и моя чистая страница. С чего начинать? Куда идти? Есть ли здесь вообще гостиница?
Сзади подходит ко мне профессор и ставит свой чемодан подле моего.
- А вам, случайно, не в «Усталый путник»? – вежливо спрашивает он.
- А что это? – спрашиваю я.
- Что-то вроде гостиницы, единственной в этой деревне. – усмехается профессор.
- Да я еще и не решила, - медленно отвечаю я и думаю, донесет ли он мой чемодан?
- А тут больше и некуда идти, если у вас, конечно, здесь знакомых нет. – Поясняет он.
Я медленно киваю. Профессор улыбнулся, хватает мой чемодан и идет в сторону лестницы.
- Мир не без добрых людей! – Улыбнувшись, кидает он мне, почти угадав мои мысли.
Заметенная снегом лестница выходит на бедную кривую улочку без деревьев и дороги для транспорта, да и какой здесь транспорт!
Вдоль улочки один за другим утыканы деревянные избушки, подозрительно разглядывающие нас своими вечно горящими глазами-окошками.
Кое-где в окнах мелькают люди, одетые в теплые свитера и шарфы. Они от удивления бросают все свои дела и кидаются к окнам, рассматривая нас сквозь заледенелые стекла.
- Здесь гости редки. – Поясняет профессор, заметив мое смятение. – Кто приезжает в ледяную глушь в середине ноября?
Действительно, кто приезжает? Чудной профессор да разочаровавшаяся в жизни девушка, такое не каждый день увидишь – дураков мало.
Мы молча плетемся дальше. Улочка идет медленно вверх, где теряется среди снежных холмов, а мы с профессором сворачиваем направо и бредем по еще более узкой по колено заметенной тропинке среди покосившихся деревянных избушек, где люди телевизор видят только в своих снах.
Мы добираемся до более-менее высокого двухэтажного дома, где над скрипучей деревянной дверью висит табличка: «Усталый путник».
И много у них, интересно, усталых путников? Ну один-два забредут сюда раз в год, а на что жить тогда? Дом содержать? Да, здесь, похоже, гостиничный бизнес не особо процветает.
Профессор толкает дверь, и мы входим в теплую светлую комнату, где на деревянных стенах аккуратно развешаны фотографии киноактеров середины 20го века. У так называемого «ресепшена» стоит потертый коричневый диван, а в углу мерцает давно разожженный камин, на котором тоже расставлены какие-то фотографии.
Седой старичок с пивным брюшком вежливо нам улыбается. Еще бы! Мы здесь просто спасители экономики!
- Чем могу вам помочь? – Вежливо спрашивает он и широко улыбается, оголяя золотые зубы.
Интересно, а у него нога одна ни деревянная? Уж больно он на пирата похож, особенно запахом. Я смогла целый букет учуять: рыбы, спиртного и табака. Не плохо старик вечера коротает!
Профессор услужливо уступает мне черед первой заказывать комнату.
А мне и сказать то нечего. На сколько я ее беру, на каком этаже, без понятия.
- Молодая леди желает комнату с выходом на террасу? – вежливо спрашивает старичок.
Терраса! Вот чудной! На кой черт мне этот балкон зимой на ледяном севере!
- Да, спасибо. – машинально отвечаю я. – А там камин есть?
- Нет, камина нет, но есть очень хороший обогреватель! – отвечает старичок.
И на том спасибо. Чего я еще от этой глуши хотела, джакузи с креветками? Здесь хорошо, если у меня подушка будет.
Я беру ключ от комнаты, прощаюсь с профессором и поднимаюсь по скрипучей лестнице на второй этаж.
Как оказывается, в доме всего четыре гостевые комнаты, а сколько надо в таком глухом месте?
Я всовываю ключ в замочную скважину, замок послушно щелкает, и я вхожу внутрь.
Не знаю, что больше: эта комната или чулан в моей старой квартире? Ну, это просто волшебство, как в этот спичечный коробок влезла кровать, шкаф, стол, умывальник и кресло, да еще и место для балконной двери осталось. Мне кажется, что это поначалу не балкон был, а еще одно комната, причем больше моей. Потом эта комната странным образом сгорела, и из нее смастерили что-то вроде террасы, с которой открывается вид на белые заснеженные холмы.
У профессора даже террасы нет, у меня собственность больше, хотя мне эта терраса…
Я втаскиваю чемодан и сажусь на кровать. Ну, что типичная деревенская кровать на пружинках с толстым матрасом и белым пастельным бельем. И подушка есть, прям как в настоящей гостинице. Еще бы туалет не просто на этаже был, а свой собственный, тогда совсем здорово.
На стене над кроватью замечаю маленькую картинку – кусок вечернего неба где-то на южном побережье. Нет, все-таки мы, люди, смешные! Я ни разу не видела, чтобы в какой-нибудь даже самой захудалой комнатушке не висела картина с эпизодом из прекрасной жизни. Некоторые говорят, что это для уюта, я же думаю, что человек просто садист. Квартирант все равно вздохнет от обиды, глядя на теплое море, тем более, когда сам на ледяном севере. Но, не мне судить, я здесь по собственной прихоти.
Разбирать ли вещи? Вдруг слышу стук в дверь. Такой робкий и тихий.
- Войдите. – отвечаю я, не вставая с кровати.
Никто не входит, а через несколько мгновений снова раздается этот робкий стук. Я встаю с кровати, подхожу к двери и открываю ее. На пороге стоит девочка, лет семи, хорошенькая такая, в синем свитере и высоких сапогах. Сама черненькая, кудрявая, а глаза раскосые. Стоит и улыбается.
- Меня Жанни зовут, - начинает девочка, слегка картавя.
- Ну, заходи, Жанни. – как можно приветливее улыбаюсь я и указываю ей на кресло возле стола.
Девочка вприпрыжку влетает в комнату и усаживается в кресло. Я сажусь напротив, на кровать.
- Я внучка хозяина « Усталого путника». А вы здесь надолго? – Весело спрашивает она.
- Даже и не знаю, как получится. – задумчиво отвечаю я, разглядываю я эту простую девочку. Ее карие глаза весело проскальзывают по моему чемодану.
- А вещей вы немного взяли, - улыбаясь, замечает она, - в такой холод в одном свитере не проживешь. Вот у нас в прошлом году метеоролог какой-то приезжал, так он до «путника» даже не дошел, примерз! – И девочка заливается звонким смехом, от которого вся комната будто оживает.
- Представляете, какого было нашей молочнице, которая его утром в сугробе нашла? Еле отогрели! – и она снова от смеха откидывается на спинку кресла.
Все-таки деревенские дети приятнее городских, проще что ли. Начинаешь понимать профессора.
- А ты давно здесь? – Спрашиваю я.
- С пяти, - отвечает Жанни, - когда мама умерла, меня дед приютил, вот теперь ему помогаю!
И настолько у малышки глаза благодарностью горят, что мне со своими проблемами как-то неловко становится.
- Мы ведь с мамой раньше в городе жили. – Продолжает девочка. – Я когда вырасту – обязательно в город уеду и дедулю с собой заберу, а то как же он здесь без меня.
- А другие родственники кроме деда у тебя есть? – Спрашиваю я.
- Нет, он у меня один, нам больше и никого не надо! – Твердо отвечает Жанни. – А здесь тоже хорошо, только детей мало, одни старички. А у тебя семья есть?
- Есть, - отвечаю я, - и родители, и брат старший…
- Почему же вы здесь одна? Как же они вас одну отпустили? – Удивляется Жанни.
- Ну, в жизни всякое бывает. – Отвечаю я.
- Меня дедуля никуда одну бы не отпустил! – Серьезно отвечает девочка.
 - Значит у тебя очень хороший дедуля. – Отвечаю я и улыбаюсь, сама не понимая отчего.
А девочка смотрит на меня своим по-детски открытым взглядом и тоже улыбается.
- А я так городских и представляла! – Весело говорит она.
- Как? – Интересуюсь я.
- Ну, вы такая…такая…городская! – Отвечает Жанни и снова хохочет. – Немного серьезная, задумчивая, но все равно простая, я это всегда чувствую, мне деда говорит!
- Может я и простая, вот только жизнь всегда все усложняет. – Отвечаю я.
- Да вы не печальтесь так. И у вас жизнь изменится! Так Богом предписано! – Мило улыбается Жанни и игриво мне подмигивает. – Вот у меня когда подруга от воспаления легких умирала, я очень грустила, но все равно Бога помочь простила, так она выкарабкалась! Главное верить и все придет! – Жанни окидывает меня своим лучистым взглядом и переводит его на балконную дверь.
- Я сюда часто вечерами прихожу, если никто не живет. Здесь небо ночное, ну очень красиво! Особенно, если снегопада нет.
И мы вместе подходим к окну и глядим в темно-синее небо, где одна за другой загораются белые звезды.
- Звезда упала! – Радостно вскрикивает Жанни, указывая на небо.
И правда, одна маленькая звездочка, словно алмазная крупинка срывается с бархатного ночного неба и серебряной нитью летит вниз к заснеженным вершинам.
И я по глупой привычке загадываю совершенно глупое желание, можно даже сказать чудо, от которого на глазах выступают слезы.
       - Если быстро бежать, - заворожено шепчет Жанни, - то можно увидеть упавшую звезду, еще не успевшую остыть, жгущую белый снег!
Глупо, наверное, но хочется верить.
Хочется верить в звезду, растапливающую снег, в серебряную ленточку, оставленную звездой на темном небе и в несбыточные желания, которые мы, глупые люди, раз за разом загадываем вслед за глупой надеждой.
И в этот момент вся жизнь словно проносится мимо меня. Я вдруг понимаю, что моя жизнь – это та самая падающая звезда. Ее полет настолько мимолетен, что не успеваешь им насладиться. Никогда не знаешь, как долго будет падать твоя звезда, пока не достигнет белого снега и не раствориться в нем.
Никогда не знаешь, смотрит ли кто-то, вот как мы сейчас с Жанни, на падение этой звезды, загадывая глупые желания.
Нам всегда нужны свидетели нашей жизни, которые восхитились бы серебряным следом, оставленным нашей звездой, ощутили бы это тихое благоговение и, прослезившись, вздохнули бы, ловя каждый счастливый миг.
И я с ужасом понимаю, что я совершенно не наслаждалась полетом своей звезды, что молила Бога, как бы другие люди не стали свидетелями моего полета, что с каждым днем я все больше и больше жаждала приближения снежных вершин.
Моя звезда не жгла бы снег, потому что за весь полет так и осталась бы ледяной.
И я перевожу взгляд на Жанни, на это маленькое и радостное существо, которое, несмотря на все проказы судьбы, сохранила свою звезду ярко горящей. И мне становится до боли стыдно за свою холодность и безразличие к жизни, за ненависть к людям, за тягу к одиночеству.
До меня вдруг доходит смысл всей этой жизненной суеты, всей этой беспорядочной беготни, где лишь я одна, никуда не спеша, злобно смеялась над другими.
И вдруг зверски хочется все вернуть, все бросить и начать сначала. И уже на следующий день я беру билет на тот же длинный северный поезд, и от всей души отблагодарив Жанни, сама не понимая за что, уезжаю домой.
И словно вся жизнь поворачивается ко мне другой стороной. Люди, такие разные и интересные приветливо кивают мне, улыбаясь. В вагоне-ресторане кофе, заказанный мной по привычке, кажется мне невероятно вкусным, а дети, шумя, бегающие по вагону, доставляют радость.
И лишь подъезжая к перрону, я снова вспоминаю упавшую звезду. Не знаю, может она изменила мне жизнь, может это была деревенская девочка Жанни, а может, я и сама сумела это сделать.
Я, улыбаясь, поднимаю глаза и выглядываю в окно, рассматривая суетливых людей на перроне. И вдруг сердце у меня переворачивается в груди. На перроне, среди суетливых людей стоит, держа букет белых роз, тот, ради которого я потратила полжизни, чтобы завоевать его внимание, обгрызла весь этот гранит его науки, чтобы хоть чем-то быть ему интересной, стоит и машет мне, улыбаясь.
« Звезда упала!» - Проносятся у меня в голове слова Жанни.
Глупо, но все-таки, хочется верить!