Па великий освободитель

Па, стараясь не шуметь, подкрался ночью к огромному нубийцу. Все в доме уснули, и в ночной тишине слышен был только стрекот цикад, да повизгивание бегающих по двору мастиффов.  Огромных, сравнимых с ним по весу собак, которых на ночь выпускали во двор. Па не мог затаивать дыхание и поэтому, прерывисто посапывая простуженным носом, издавал им громкие, даже слишком громкие для спящего дома, погруженного в ночную тишину, звуки. Па был осторожен и напряжен, подобно львице, подкрадывающейся к ничего не подозревающему, спокойно дремлющему буйволу. Эфиоп, так часто по приказу хозяина стегавший Па, спал на животе. Это был добрый знак. Па приготовился, сдерживая волнение и какой-то неподходящий к ситуации зуд в груди и стремительно придавив эфиопа коленкой, обнял его. Затем резким Па движением, как будто он скручивал пробку с пивной бутылки, попытался провернуть голову так невовремя проснувшегося раба, градусов эдак на триста шестьдесят, против часовой. Но проклятый африканец, окончательно пробудившись, начал оказывать сопротивление и поэтому голова его курчавая повернулась градусов всего-то на двести, примерно. Проклятый эфиоп никак не хотел умирать. Он извивался всем телом, при этом, не переставая крутил своей бесовской головой. Па даже больно ударился пальцем об нашейное кольцо раба. Но при этом, ни на секунду не выпускал извивающегося черненького из рук. Па даже показалось, что негр чрезвычайно похож на пойманную щуку. И он, уловив этот момент, сразу же начал бить щуку-негра по голове своими  такими добрыми и большими руками профессионального сапожника, умеющими быть, когда надо, чрезвычайно чуткими, а когда это требуется - невероятно жесткими и требовательными. Уже на глазах у проснувшейся, испуганно смотрящей из-за полуоткрытых дверей челяди Па все-таки уговорил его. Поднявшись, и поправляя немного помятую тунику, подумал о том, что, как, будто ничего особенного и не произошло. Зловредный эфиоп все также лежал на животе, как и до прихода Па. Ну, может, единственным отличием было лишь то, что, несмотря на столь неудобную для сна позу, смотрел теперь он почему-то на потолок.
       После этого пошло легче. Остальные рабы не отличались большой физической силой. Так что душить их Па любил. Душил много и часто. Не торопясь, смакуя крики своих обидчиков, напоминая им разные случаи из совместного проживания, и о том, что, видите ли, не нравился им Па запах. Хотя если взять летнего, распаренного Московской жарой бомжа, то еще неизвестно, чей запах был бы отвратительней.
 В-общем вкладывал Па в эти свои занятия всю свою ненависть за то что: Он, человек из 21 века оказался в этой глухой Римской провинции да еще на положении раба. Без пива, без телевизора. Даже по профессии своей основной не мог работать. В эти древние времена и обуви то нормальной не было. Одни сандалии.  Па в сердцах плюнул.
И ведь оказался то здесь по своей глупости. Он вспомнил, как подрезал мобильник у какого-то седого палеоботаника в автобусной толчее. Не то чтобы он там вором, каким был, но просто отказываться от содержимого раскрытого прямо перед лицом кармана, он не мог. Так вот, вовсе и не мобила оказалась. Понял он это, только, когда на него набросились дикие полуголые люди. И тут же на глазах у плачущего Па разбили и растоптали машинку для перемещений во времени, а его самого, повалив, связали. Взяли они его тогда количеством и неожиданностью нападения.
 Ну, в общем, старался Па, мстил этим ископаемым, даже, несмотря на то, что частенько за свои проделки сиживал в яме. Да и плетей навидался разных. И чрезвычайно жесткие, шершавые из гипопотамовой кожи и помягче, свиные. Пробовал он своей терпеливой спиной и просто прутья, вымоченные в вине. Ну, потом, после очередного наказания, его конечно, выпускали. И он снова был в деле.
 Расходы хозяина на челядь, благодаря стараниям Па, чрезвычайно возросли. В последнее время он пристрастился к душению молодых рабынь и портил даже тот товар, за который хозяин еще не уплатил. Ну не мог их Па не душить. Мстил он этим красивым, высоким и стройным самкам. Мстил за жену свою, за Наденьку зеленоглазую.
Рабы боялись Па и, наказывая, хлестали его в полсилы. Но даже такого наказания было достаточно, для того, чтобы он на них обижался...
       На исходе дня Па испытывал необыкновенные ощущении прилива сил и ожидания чудесной ночи. Ночи  Па мести. Передушив за ночь тридцать шесть  рабов. Собственно всех, что оставались у господина, Па понял, что надо расширяться и мыслить глобальнее. На следующую ночь он прокрался в соседствующую усадьбу и всю ночь до утра душил всех, кто попался под руку. Домой прибежал лишь под утро. Ужасно уставший, но довольный. Упал камнем на подстилку из соломы и уснул сразу, не ворочаясь.
А сегодня, хозяин ехал на повозке в Рим, используя тягловую силу Па. Ведь хозяйских лошадей и собак он тоже задушил. И предчувствовало сердце Па, хотел он от него избавиться. Продать в школу гладиаторов города Капуя, вроде так назывался находящийся возле столицы городок. У Па на глаза навернулась  горькая, обжигающая кожу, слеза. Это его-то продать, а он-то так привык к хозяину и к тихой и опустевшей усадьбе.
       Самые худшие предположения Па подтвердились - его продали в школу гладиаторов. Грубые коренастые войны с короткими мечами на перевязи вели Па к директору школы - он много отдал золотых за этого раба.
       - Как зовут тебя раб? Вопрос застал его врасплох.  Па набрал воздуха в грудь, расставил широко ноги, и с вызовом посмотрев в глаза суровому войну, сказал - Ну Спартаком зовут и что дальше?