По мотивам русских сказок

 Где-то снизу раздался рев, словно быку прищемили хвост, и из-за кромки облака вылетела огромная ступа, почти кадушка, с серебряными обручами стягивающими по кругу верх и закопченное днище. За ступой тянулась полоса марева, воздух плавился, словно над костром.
Положив перед собой поперек кадушки ивовую метлу, в ступе стояла древняя старуха. Из-под темного платка, спущенного почти на брови и завязанного узлом сзади, выбились и струились по ветру седые космы. На сморщенном, как яблоко в костре, смуглом лице сильно выделялся большой крючковатый нос. Больше Иваш ничего не успел заметить. Бросив хмурый взгляд на Пана, старуха пригнулась, рев раздался сильнее и ступа взмыла вверх. Гул пронесся где-то за спинами, сместился вбок.
-- Бабуль! Ты куда? – заорал во всю глотку Пан, прыгая на месте и махая руками, как огородное пугало на ветру.
Теперь ступа появилась с другого края, остановилась на одном месте. Хмурая старушенция зорко осмотрела Пана, заглянула, казалось, за каждый бугорок. Ивашу даже показалось, что синие глаза пролезли в дырку и теперь шарятся в их убежище. С испугу он резко опустил голову, стараясь зарыться поглубже. Внезапно его рука провалилась по локоть, холодный ветер цапнул за пальцы. Выдернув руку, он глянул в дыру и вцепился в Никиту. Далеко-далеко внизу была твердая, надежная земля. Какая-то ворона, отчаянно махая крыльями, пыталась догнать их. Вытянув вперед шею, выкатив глаза и крепко сцепив клюв, словно они уносили с собой ее сыр, она колотила перьями по воздуху. Наконец, она отказалась от преследования, обидно каркнула во все воронье горло вдогонку облаку и в крутом пике понеслась к земле.
Старуха, помогая себе метлой, словно веслом, подгребла на середину облака. Ступа медленно стала опускаться. Марево под днищем стало сильнее, облако протаяло под ним. Басовитый гул перешел в тонкий свист, что оборвался на самой высокой ноте. Погрузившись наполовину в белую плоть, ступа остановилась, слегка накренившись набок, и все стихло.
Старуха пошамкала ртом, что-то бурча, поставила метлу в ступу, закинула ногу на край, пытаясь вылезти. Она возилась, как курица на насесте. Маленькая нога в новом кожаном сапоге, в который заправлены черные шаровары, выглядывающие из-под черной длинной юбки, искала и не находила опору.
Пан спохватился, подскочил, широкие ладони почти сомкнулись на худенькой талии. Высоко подняв старуху над ступой, он весело гаркнул:
-- Нянюшка, здравствуй, – и аккуратно опустил ее на облако.
-- У-у, окаянный! – сурово замахнулась на него сухим кулачком бабка, – а ежели уронил бы?
-- Да ты что, бабуль? – засмеялся Пан, обняв ее за плечи и прижав к себе. Платок на голове бабки оказался аккурат посереди его груди. -- Ты ж у меня самая-самая, я тебя больше всех люблю…
Старуха заметно оттаяла, но все равно недоверчиво проворчала:
-- Знамо, любишь. Чтой-то ты, внучок, шибко любезный ноне? – она оглянулась, нахмурила брови, пряча хитрые огоньки в глазах:
-- Чтой-то русским духом пахнет! Опять на Руси бывал, олух царя небесного?
Пан загородил спиной дыру с кулак в облаке, через которую выглядывали серый и синий глаза, виновато сказал:
-- Деревню родную навещал.
-- Что там делать? Чай, поди, все быльем поросло, а терем-то по маковку в землю ушел? – бабка тяжело вздохнула, добавила:
-- Али, богатырев шукал? Ноне богатыри-то, тьфу, – она презрительно сплюнула за край облака, – один с сошкой, семеро с ложкой, да и ту еле держат. Вот раньше было время, – она мечтательно вздохнула, развязала платок. Густые снежно-белые волосы рассыпались по худым плечам, скрыли большой горб на спине. Она как бы невзначай заглянула за спину Пану, лукаво улыбнулась бледными губами:
-- Да ты сядь, Панька, сядь. А то свет застишь.
Пан послушно сел.
-- … так вот, ране-то. Придет какой-нибудь Ивашка, – почему-то всех богатырей так раньше звали, ну, и царевичей тоже, – как гаркнет в молодецкое горло, мол, яйки, млеко и баньку ему подать. Быват, сперва водицы попросит. Оно, конечно, напоишь его дурман-зельем, а как без того? Потом в баньку - пот, грязь соскоблишь конским скребком, а там и на ухват, да в печку. Ох, добры молодцы были... сочны, румяны… Ась? – старуха прислушалась, недоуменно спросила внука:
-- Али кто стучит? То ль зубами щелкает?
Пан покраснел, быстро встал на колени, попятился назад, закрыв дырку в облаке белыми штанами, выпрямился, огляделся вокруг.
-- Не, бабуль, тебе показалось.
-- А и, правда, стихло, внучок. Да ты сядь, не волнуйся, поблезилось мне, старой. А у Ивашки косточки-то сахарные, печень крупная, на всю седмицу хватало покушать и мне, и котику Баюну, чай помнишь его. Головы раньше у богатырей огромные были, с пивной котел, я в них все квасок держала. От, опять стучит! – старушенция потянула внука за руку. -- Слышь?
Пан нехотя сдвинулся с места. Бабка ехидно продолжала:
-- Сколь я косточек погрызла зубками вот этими, и не счесть, – она показала внуку один-единственный зуб, повела носом:
-- Еще дух примешался, богатырский… – вредно хихикнула старуха, -- полечу-ка я домой, внучек. А пошто ты меня кликал-то? – она подозрительно оглядела Пана. -- Опять что-то надобно, коли так ластишься?
Пан смущенно потупился.
-- Бабуль, а ты мне скатерку на два дня дашь?
-- Оголодал, соколик? – заботливо спросила бабка.
Пан согласно кивнул головой.
-- Как не дать? Дам… – старуха поднялась, держась за спину, проковыляла к ступе.
-- Держи, – на колени Пану шлепнулся синий сверток с бахромой по краям. -- И друзей своих покорми, а то, поди, локти грызут уже от моих рассказок, – притворно ворчливо добавила она, пытаясь вскарабкаться в ступу.
Пан расцвел, вскочил на ноги, подбежал к бабке, схватил ее на руки и закружил.
-- Бабулечка, золотая ты моя, я тебя обожаю! – орал он во все горло прямо над ухом няньки. -- Ты у меня самая-самая хорошая!
Бабка заохала, обхватила тонкими руками толстую шею внука, закрыла от страха глаза. -- Пусти, охламон, уронишь!
Пан крепко прижал бабку к широченной груди, бережно опустил в ступу, чмокнул в сморщенную щеку.
Старуха повязала платок, достала откуда-то из складок кофты маленькое зеркальце на деревянной ручке и в резной оправе, посмотрелась в него, заправила седую прядь под платок, неожиданно зычно крикнула:
-- Эй, Ивашка-богатырь, а ну, встань передо мной, как лист перед травой, уважь старуху.
Бледный, с красными пятнами на щеках Иваш вылез из укрытия наружу, встал на ноги, не отходя далеко от норы.
-- Хорош! – весело сказала бабка, – а ты, второй, от которого кожей прет? Дай гляну и на тебя, что хоть за друзья у мово внука?
Никита медленно выкарабкался, встал рядом с Ивашем, тесно прижавшись к нему плечом.
-- Добро, добро, не перевелись еще на Руси богатыри, – одобрительно покачала головой бабка и весело рассмеялась.
-- Эх, сладкие вы мои, – цокнула она, показав при этом единственный зуб.
У Никиты затряслись ноги, он ухватился за Иваша, который сам пытался спрятаться за спину друга.
Старуха лихо свистнула, ступа сорвалась с места, взмыла вверх, с диким ревом описала над облаком мертвую петлю и пронеслась мимо. Иваш едва успел заметить суровое старушечье лицо с крючковатым носом, с приставленной козырьком ко лбу ладонью. Оставляя за собой слабый дымный след, ступа по большой дуге унеслась к земле, где виднелась необъятная полоса дремучего леса.