Голубой огонь

Таких глаз я больше никогда не видела. Да и эти пришлось видеть лишь раз, хотя они с тех пор стоят у меня в памяти, сияя своим голубым огнем.
Шел 2001 год. Я ехала в поезде до Питера. Уже и не помню, в командировку или так, от-дохнуть. Полдороги я провела в размышлениях о свободе слова и давлении государства – самой популярной в те дни темой. Произвол уже давно стал реальностью, изредка упоми-наемой данностью. Потому мысли о захвате негосударственной телекомпании носили скорее профессиональный характер, ведь я – журналист.
Теплел апрель под мерный стук колес. Я прятала за темными очками усталые глаза. Когда он вошел, в купе уже было трое: бодрая старушка с внуком лет девяти и я. Он показался мне тогда симпатичным, хотя, как я думаю теперь, некрасивость его была очевидна. Про-долговатое лицо, нос, губы показались мне знакомыми. Видимо, я где-то видела его рань-ше. Но нет, этот ошеломляющий взгляд я бы не забыла. Да, он почему-то очень долго та-ращился на меня, не решаясь войти. Я приветливо улыбнулась. Его по-детски пухлые гу-бы готовно расползлись в улыбке, и он, задев локтем столик, неловко плюхнулся рядом со мной.
- Могу я быть вашим попутчиком? – спросил он.
- Можете, - кивнула я и хотела уже отвернуться к окну, но юноша не унимался.
- А собеседником?
- Что ж, вы уже им стали.
Он вежливо помолчал. Я выжидала. Уж не смутился ли? Оказалось, нет.
- Вы пьете?
- Да, - легко согласилась я, привыкшая к подобным вопросам. – Водку.
- Жаль, - мой собеседник светло улыбался. – Я хотел предложить вам чаю.
С опаской посмотрев на нас, старушка открыла было рот, но вовремя вспомнила о внуке и под каким-то предлогом увела его из купе. Жаль, его голубые глаза меня вдохновляли.
Между тем, воспользовавшись их отлучкой, юноша пересел на освободившееся место на-против. Так действительно было удобнее разговаривать.
- У вас есть ребенок? – трудно было понять, являлся ли этот вопрос случайным, навеян-ным недавним присутствием ребенка, или был заготовлен с какой-то целью. Я решила не задумываться, все-таки это был обыкновенный разговор двух попутчиков, и перевести все в шутку.
- Я так плохо выгляжу?
- Нет, что вы, - мой попутчик сдержанно улыбался, но говорил вполне серьезно. – Но… у вас нет надежды. Дети – это надежда.
- Я предпочитаю надеяться на себя, - посерьезнела я.
- Зря.
- Почему же?
- Я мог бы вам ответить, но не хочу с вами ссориться. Просто поверьте мне, прошу.
Я не поверила, но и возражать не стала. А он продолжал.
- Шел по перрону и думал: вот увижу хорошего человека, ровесника, и поделюсь. А те-перь думаю: не надо. Вы все узнаете, когда придет время. А пока живите так, как живете. Потерпите еще немного…
Он отвернулся к окну и замолчал. Я видела, как напряженно мечется его мысль. Это от-ражали его глаза, мимика, даже легкое подергивание пальцев. Я знаю таких людей. Одер-жимых идеей. Это либо гении, либо сумасшедшие. Вторых больше. Но приходилось встречать и первых. Юноша возбудил во мне интерес. Отчасти профессиональный. Захо-телось узнать подробнее.
- Простите… О чем это вы?
Он вздрогнул. Оказалось, его мысли были уже так далеко, что он успел забыть о моем присутствии. Потом посмотрел на меня как-то странно, пристально так, изучающе. И вдруг вскочил, упал передо мной на колени, схватил мои ноги за щиколотки, словно опа-саясь, что сбегу, и заговорил. Его глаза сияли каким-то отчаянно голубым светом, а речь была очень быстрой от возбуждения. Подавив в себе испуг, я попыталась понять, о чем он говорит, но речь его была так сумбурна, а предмет ее для меня темен, что это мне так и не удалось. Помню только, что речь шла о политике, государственном строе, свободе, благе человека, разумном устройстве общества и, кажется, революции. Затем он умолк, но еще долго не менял позы. Ноги мои затекли, от его пылких и странных речей разболелась го-лова, я разозлилась.
- Вы – псих, - констатировала я беззлобно, высвобождаясь из его рук.
Он посмотрел на меня так, словно я его ударила. Его глаза вмиг потухли, словно умерли. Он молча встал и вышел из купе.

Я – циник. Я просто легла и уснула.
Утром меня разбудил тихий шепот мальчика. Бабушка его спала, а он стоял надо мной и что-то спрашивал.
- Что такое голубая кровь? Она существует?
- Нет, - отрезала я.
Мальчик расстроился, но возражать не стал, пролепетал «спасибо» и ушел к себе. Я за-крыла глаза, и вдруг услышала его тихий голос, ни к кому, казалось, не обращенный.
- Огонь бывает желтым и синим. Желтый можно трогать, он не горячий, а синий – нет. Он больно жжется.
Я распахнула глаза от неожиданности.
- Христос воскрес! – провозгласила проснувшаяся старушка, оповещая о наступившем празднике.
- Воистину воскрес, - согласилась я.
Юноши в купе уже не было.

В полумраке сырой комнаты среди кучи бумаг лежала записка: «Эту страну нельзя спасти. Она губит всех, кто пытается что-то изменить. Эти люди живут так, как им хочется, – в вечных нищете и похмелье. За какие-то грехи нам выпало любить все это, быть связанным с такой страной плотью и кровью. Дай, Боже, мне сил!» И внизу криво было приписано: «Простите мне мои ошибки, добрые люди!»
Это были последние строки и единственное объяснение самоубийства, совершенного в Москве в апреле 2001 года молодым человеком, при жизни невероятно похожим на декаб-риста С.П. Трубецкого.
2001 год