Все пути ведут в Рим

       В основу этого рассказа
       положена реальная история.


       

       У меня всегда были самые серьезные намерения по отношению к Нате. Я собирался на ней жениться. Это длилось тринадцать лет. С первого сентября 1973 года, когда я остановил свой робкий детский взгляд на остроносой, похожей на лисичку, девочке со светлыми прямыми волосами и до утра 11 ноября 1986, когда ворвавшись домой и скинув с плеча армейский сидор и, забыв при этом про сержантскую фуражку, по-молодецки и нелепо восседавшую на моей коротко стриженой голове, я набрал натин телефон, мысленно представляя, как скажу: «Здравствуйте, Георгий Васильевич!» или «Здравствуйте, Виктория Игоревна, я вернулся!» или просто: «Привет, ты куда пропала?»
Я услышал незнакомый голос: «Алло?». Понимая, что это голос не тети Вики, я, тем не менее, на всякий случай, спросил:
- Виктория Игоревна? Кто это? Можно Нату?
- Они здесь не живут больше, - сухо ответила мне незнакомая женщина.
- А куда, куда они переехали?
- Я не знаю, молодой человек, мы только заселились.
       Я повесил трубку. Хорошие дела. Четыре месяца назад я получил от Наты последнее письмо, она еще говорила, что дядя Жора подарил им с Викторией Игоревной две путевки в Европу на двенадцать дней – Париж, Рим и еще там куда-то – не помню. И что фату надевать ни в коем случае не будет – чтоб я даже не рассчитывал…
       И с тех пор ничего…
       Я переоделся – надел джинсы, свитер и кроссовки, поверх куртку старую зеленого цвета на искусственном меху – мала стала, и поехал в военкомат – надо было встать на учет.
       Там, получая назад паспорт, я вдруг вспомнил! Ну, конечно, здесь должны знать, куда перевели подполковника Духовникова с семьей!
- Товарищ майор, помогите мне пожалуйста! У меня родственник у вас в городском отделе служил, а сейчас они переехали, я вот не знаю куда…
- Фамилия?
- Духовников, подполковник Духовников.
- Да, знаю… Его перевели на север.
- А куда на север? Адрес посмотрите, пожалуйста.
- Адресов мы не даем. Письмо, если хочешь, пойди купи конверт, запечатай, я отправлю. Марку не забудь.
- Да, конечно, спасибо. Я мигом.
- Давай, давай. А ты ему кто?
- Зять. Почти…
       Я был молод. Мне не было еще двадцати. И физиономии все мне казались тогда на одно лицо. Особенно, военных, особенно после армии. Но я разглядел в глазах майора жуткую тоску, сверкнувшую на миг, и тут же погасшую. «Показалось» - подумал я, а может просто не нашел слов, чтобы что-то спросить.
       Письмо я отдал, но ответа так и не дождался.

       Прошло двенадцать лет. По приезду в Нью-Йорк я почти что сразу, после третьего интервью, получил «executive manager», служебное лимо, если сижу на работе после семи, и такое количество денег еженедельно, что, по началу, я не понимал, что с ними делать. Спасибо, Алла, помогла. Дома, в Кленове, я столько и за год не зарабатывал. Английский, конечно, сперва мешал, точнее его отсутствие, но я набрал потихоньку.
       Я всегда помнил про Нату. Так же, как и про то, что никогда ее не увижу. Я всегда успокаивал, себя: это – жизнь, школьная влюбленность никогда ни во что не переходит, наверное, давно вышла замуж, детей родила, весьма вероятно, пополнела и подурнела. И ничего не получалось… Да не могла она! ОНА – не могла!
       И снова: «это – жизнь, школьная влюбленность…» и т.д. И так – круг за кругом.
       Мысли о ней порой уходили на задний план, сидели там годами, как в засаде, потом проявлялись вновь еще более выпукло и вновь исчезали.
       После моего возвращения из армии я не мог смотреть на девчонок. Потому, что в каждой из них… ну да, конечно, Ната… Сколько бы это длилось – не знаю, если бы, однажды, на вечеринке меня, двадцати двухлетнего девственного обалдуя, предварительно сильно подпоив, не «трахнула» женщина лет… 35, наверное. И спасибо ей большое. Как сейчас, помню, ее звали Римма, у нее были пухлые губы, отвлекавшие меня своими шлепаниями по моему лицу и телу от смущения и ужаса, в которое приводила меня ее большая жаркая грудь. И все это – на ограниченном пространстве между ванной и унитазом. По-моему, кто-то даже заглянул, потом сказал «пардон» и вышел. Еще раз – спасибо ей... После Риммы я «развязал».
       И через три года женился. На Алле. Которая меня любила и… боже мой, ну я же никогда не давал поводов для ревности! Если не считать Нату. Потому, что честно ответил на вопрос – любил я кого-нибудь раньше, до Аллы. Честно сказал – да, любил.
- И сейчас любишь? – спросила Алла, полушутя.
- Нет. – соврал я и, это было понятно, что соврал.
- Вот дурачок, - ласково пролепетала Алла и погладила меня по голове. – Она давно тебя забыла. Женщины – кова-а-а-рные существа.
- Угу. – понуро кивнул я.
- Господи, сто лет назад школьная любовь натянула тебе нос, а ты до сих пор…- Алла попыталась снова погладить меня, но я высвободился и ушел на кухню.
       Мы поженились семь месяцев спустя. Но каждый раз, стоило мне на минуту задуматься о чем-то, она начала беситься. Она была права. Я любил Нату. Которую лишь однажды поцеловал, перед армией. Но я помню все мелочи, и, даже, маленькую родинку на подъеме заостренной левой груди, которую я подсмотрел сквозь треугольный разрез платья, опустив взгляд вниз после поцелуя в губы, когда она в первый и последний раз прижалась ко мне. Она заметила мой взгляд, и я почувствовал, что ей это приятно.

       С утра Алла сказала мне: «Постарайся приехать пораньше, нас звали Золотаревы». «Фиг вам!» – решил я в ответ. Ну я понимаю, на шоу куда-нибудь или в кино или к Димке с Ленкой, или к Джоан с Уэйном, хоть я их и недолюбливаю… Но только не Золотаревы… Целый вечер разговаривать с Костей о ценах на компьютеры и автомобили и слушать песни каких-то жутких бардов в маринином исполнении! Лучше уж я посижу на работе. Пускай Алла возьмет Игоря и Аньку и дует сама на кар-сервисе. А я их позже подберу.
Я глянул на экран моего ноутбука – в правом нижнем углу мигал желтый квадратик. Так и есть, кто-то хочет потрепаться по ICQ…Только бы не «голубой», мне что-то последние время на них «везет». Я открыл мессэдж и почел:
«Vy govorite po russki?»
«Da». – ответил я. Ну конечно, у меня же там адрес электронной почты с моей, абсолютно русской, фамилией.
«Я в Москве, меня зовут Таня, а вы?»
«Я в Нью-Йорке, Юра»
«Вы там живете, работаете?»
«Да. А вы?»
«Я не работаю, дома сижу, скучновато…»
«А чего ни куда не пойдете?»
«Куда же я пойду одна? А муж допоздна на работе»
«Милиционер, что ли?»
«Что-то вроде… Банкир.»
«Ну это, наверное, неплохо – быть женой банкира…»
«Хорошо. Только я его не люблю.»
«Опс! Он вас старше?»
«Нет, мы ровесники – ему тридцать три».
«Почему вы его не любите?»
«Сложно ответить. Я пыталась разобраться… то долгая история.»
«А Вам не тяжело – жить с нелюбимым человеком, играть, наверное… – извините, может, я себе много позволяю…»
«Нет, не много, я же сама напросилась на этот разговор. Я не играю. Он – знает.»
«Что вы его не любите?»
«Да. Он сказал, что будет ждать… ради сына нашего…»
«А сыну сколько?»
«Три, Коля.»
«У вас благородный муж. Особенно для банкира.»
«Насчет банкира – так себе шутка, если честно».
«Простите, я не хотел, вырвалось.»
«Ладно, ничего. Роберт – очень хороший человек.»
«Так почему, все-таки?»
«Я люблю другого человека. Уже много лет. Хотя и не видела его вечность. А вы?»
«Что?»
«Вы женаты?»
«Да.»
«И все хорошо?»
«Конечно»
«Тогда почему вы со мной разговариваете?»
«Не понимаю…»
«Не важно. Юра , а чем Вы занимаетесь?»
«Я работаю в компьютерной компании, большой.»
«Сколько вам лет?»
«Как Вашему мужу – тридцать три»
«Юра, пришел Роберт, поговорим в другой раз. Пока.»
«Пока.»
       Странные люди – люди. Никогда не чувствовал разницу между истиной и игрой. И очень часто ошибался. Так вот сходу – мужа не люблю! Незнакомому человеку. Ладно уж, поеду к Золотаревым.
       Весь остаток дня я, почему-то, думал о Тане. То есть, как думал – не думал, конечно, но вспоминал наш короткий разговор. Нет, она задела меня. Зацепила. Россия сильно изменилась за те шесть лет, что я уехал оттуда. И у меня дома, в Кленове, тоже, наверное, где-то сидит на «аське» такая вот эмансипированная дамочка, нигде не работающая и не любящая своего мужа-банкира. Глупая и взбалмошная или умная и несчастная?
       Все мои мысли перемежались с размышлениями Кости Золотарева о достоинствах и недостатках нового американского трака с приводом 4Х4. «Кадиллак», по-моему. С компьютером на борту.
- Ты только представь себе, старик, - захлебывался Костя, - фо вил драйв, найт вижн! Можно ночью по лесу, по болоту, без фар ездить! Я хочу этот трак!
- Зачем? – искренне удивился я.
- Что «зачем»? – переспросил Костя.
- Ну зачем тебе, человеку, живущему в Ривердэйле, ночью по лесу без фар ездить? Тем более, по болоту?
       Костя ничего не ответил, но было видно, что он обиделся.
       Марина, тем временем, читала Алле свои новые стихи. Она работала социологом и могла заниматься творчеством в рабочее время. Марина очень гордилась тем, что ее стихотворения постоянно печатают русские газеты. Алла тонко улыбалась, изображая удовольствие и понимание.
       Когда мы, уже, совсем было, собрались уходить, Костя вспомнил, что забыл показать мне новый каталог «Кратчфилда» и, только усилием воли жены, его удалось удержать. Я заметил, что он расстроился окончательно.

       Вечером следующего дня в правом нижнем углу моего «компа» снова возник желтый мерцающий квадратик:
«Юра, здравствуйте!»
«Здравствуйте! Снова мужа нет дома?»
«Да»
«А сколько у Вас в Москве времени?»
«Около четырех утра»
«Это что же, он до четырех утра работает?»
«Наверное, я не знаю. По крайней мере, он мне не изменяет. Хотя, мне и все равно. А сколько времени у Вас?»
«Восемь вечера»
«А почему Вы не идете домой?»
«Ну, мы же с вами разговариваем»
«Ой, извините, я Вас, должно быть, задерживаю…»
«Нет, все в порядке. А кто Вы по профессии?»
«Переводчик. Я закончила «ИН-ЯЗ». Английский»
«А мне здесь английский с таким трудом давался – я не способен к языкам»
«Это – неправильно. Просто должна быть система. Я Вас могу научить»
«Вы – меня? Я ведь живу в Америке и целый день говорю по-английски…»
«Наглость какая!» – подумал я про себя.
«Английский язык, как и любой другой – идиоматичен. А Вы, я думаю, больше используете бытовой. Так?»
«Да, так»
«Правильно, даже, если вы говорите без акцента, то любому ясно, что это – не родной для Вас язык. Хотите, я буду посылать Вам английские идиомы – по 10-20 за раз?»
«Конечно, с удовольствием»
«Хорошо, я завтра пришлю. На самом деле, я просто хотела сказать «привет». Пойду спать Юра, ладно?»
«Конечно, а я – поеду домой. Привет и пока.»
«Спасибо, мне очень приятно с Вами общаться. Можно еще один вопрос на последок?»
«Конечно»
«Может перейдем на ты – а то неловко как-то «выкать»
«Уже договорились. Спокойной ночи, Таня»
«Спокойной ночи.».

       На следующий день я ушел с работы рано – позвонила Алла и сказала, что мама, то есть теща, пригласила нас на обед.
- Аллочка, я же работаю! – пытался отбрыкаться я, - У меня тут сумасшедший дом! Ну какой может быть обед в среду! В субботу!
- Слушай, они – пожилые люди. Мама специально ездила на Брайтон за продуктами, они ждут. Отец сказал, что бы я обязательно тебя привезла.
       Я подумал, что лучше все-таки ездить к ее родителям, чем к Косте с Мариной. Эта мысль успокоила меня и вечером я поперся в Бруклин.
       Стол был накрыт так, как накрывается любой стол в русском доме в Бруклине. Полный ассортимент кулинарии русского магазина, водка, вино и «кока-кола» со «спрайтом». За обедом, которого хватило бы на десятерых, последовал десерт – торт "Киевский" и чай.
- Вот ты, сынок, пьешь зеленый чай, – не торопясь, сказал тесть. - Ты знаешь, что если пьешь зеленый чай, у тебя и с почками будет хорошо, и с желудком никаких проблем не будет, и еще кое-где…
- Юлик, прекрати! – оборвала его теща.
- Вот ты мне ответь, – продолжал он, - почему в Туркмении все пьют зеленый чай? А я, вот, тебе скажу – он всю дрянь из организма выводит.
- Потому, что мочегонное! – подсказала теща.
- Вот, правильно! - обрадовался тесть, - молодец! Почки, они как…
- …фильтр, - подсказала теща.
- Вот, как фильтр, молодец! Через них из организма все все…
- …шлаки, - снова помогла теща.
- Правильно… поэтому в Туркмении столько санаториев почечных. Меня, когда у меня заболели почки, направили лечиться в профилакторий в Байрам-Али. Это было после войны, в тысяча девятьсот…
- Пятьдесят восьмом, - опять вмешалась теща.
- Да. Там всем давали зеленый чай. Всем. И мед. Туркмены пьют только зеленый чай. И потеют. Вся дрянь из человека выходит. С потом. Вот, ты мне скажи, ты знаешь, как мед полезен? Нет! Настоящий мед, самый лучший – это мед из верблюжьей колючки. Верблюжья колючка – это…
- …то, что верблюды едят, - пришла подмога.
- Да, так этот мед – лечебный. За него англичане и китайцы любые деньги дают. Особенно японцы. Не торгуются. Вот, сколько просят – столько и дают. – Он замолчал. – Но, только, если мед настоящий, без сахара. Они его проверяют, анализ делают. Потому, что в него специально, иногда, сахар кладут. Для весу. Если с сахаром – те не берут. Раньше, когда Союз был – они его по дешевке покупали. А, как туркмены отделились, они говорят: «Про те цены забудьте! Теперь цена такая, вот, будет!». Те сначала года два ждали, пока цены упадут. А туркмены – ни-ни! Сейчас снова стали покупать.
- Ладно тебе, пап! – улыбнулась Алла.
- Хорошо. Вот ты мне скажи – если я про товарища моего, про Виталика, к примеру, или, вот, про Юру, скажу, что он «май бойфренд», это значит, что я – «гей»?
- Пап, - мягко сказала Алла, - ну что ты ерунду всякую спрашиваешь? Смотри русское телевидение!
- А мне американское больше нравится! – запальчиво возразил папа.
- Ну, хорошо, хорошо, смотри американское!
- Ты думаешь, я почему экзамен на гражданство сразу сдал? Ты, вообще, знаешь, кто был первым президентом США?
- Вашингтон.
- Правильно. Я когда ему это сказал, он мне: «напиши мне «санни дэй» - я правильно говорю? И я написал. С двумя «эн». Он это, как увидел, два «эн» подчеркнул, тут же подписался и поставил «сто процентов». Вот так, - папа изобразил все вышеописанное на салфетке: написал «sunny day», подчеркнул двойное «н», подписался за экзаменатора и поставил себе оценку «сто».
- А то я с этим русским языком – как немой. И – ведь не выучишь! – продолжал он. - Здесь, в билдинге – одни русские. В магазине – одни русские. Даже пенсию приходим получать – там русская сидит, белобрысая баба, противная. Вот вы бы нашли мне работу где-нибудь далеко от Нью-Йорка, чтоб одни американцы… ты, Юра, знаешь, как я готовить могу? Плов, например. Это я, как раз, в Байрам-Али-то и научился. Я знаю, как плов и на шесть человек сделать, и на двадцать, и на сто. Сколько мяса, сколько риса, сколько моркови. Рецепт, одним словом. Морковь – это самое главное. Ее надо т-о-онко так порезать, потом взять казан, лучше чугунный…
- Ладно, пап, - перебила его Алла, - мы домой поедем, а то этих гавриков спать потом не уложишь.
- Езжайте, езжайте с богом, - захлопотала мама, - я вам сейчас пирожков с собой…
       Когда мы садились в машину, я сказал жене:
- У тебя чудные старики!
       Она улыбнулась. Я знал, что ей приятно.
       
       Часов в семь я обратил внимание, что Таня была «онлайн». Я подумал, надо поздороваться. В этот момент позвонил Майк, я минут десять разговаривал с ним, потом стал проверять отчеты за вчерашний день, потом звонила Алла, потом еще кто-то…
       Когда я посмотрел на экран компьютера, было уже начало девятого. Я открыл сообщение и прочел:
«Как дела? Что хорошего?»
«Никаких изменений» – ответил я, - «а как Вы?»
«Все хорошо. Кажется, мы перешли на «ты»… или?»
«Да, конечно. Просто я забыл»
«Ты вчера не был на работе? Я пыталась тебя найти и …»
«Я ушел с работы рано.»
«Дела? Семья?»
«Семья. Жена потащила к своим родителям на обед. Визит вежливости. И потерянное время».
"Почему ты так говоришь? Это же нормально - пойти на семейный обед".
"Я не говорю ничего. Но у меня много работы"
"Ой, извини, я, наверное, тоже тебя отвлекаю. Может, поговорим завтра?"
"Нет, не отвлекаешь".
"Ты мне скажи честно, ладно? Я не хочу тебе мешать"
"Нет, ты не мешаешь".
"Я думала, что я тебе сильно надоела, поэтому ты вчера и не вышел "на связь".
"Да, нет, глупости"
"Я послала тебе на твой е-майл свое фото. Когда разговариваешь с человеком, наверное нелишне представлять себе - каков он. Правильно?"
"Здорово. Сейчас поглядим".
       Фотография мне действительно понравилось. Большие глаза. Прямые темные волосы. Чуть выдающиеся скулы. Чуть пухлые, чувственные губы. И совершенно непобедимая улыбка.
       "На сумасшедшую она не похожа". - подумал я. - "И на искательницу приключений тоже".
       Если еще минуту назад я сохранял шанс считать, что мои разговоры с Таней - всего лишь ни к чему не обязывающая игра, в которой один - притворщик, а другой - праздно существующий глупец, то сейчас увиденное мной разбило вдребезги, точно хрустальный бокал о каменный пол, все мои иллюзии.
       Эта была несчастная и одинокая женщина, бесспорно заслуживающая счастья и внимания.
"У тебя очень хорошее лицо", - искренне написал я, - "Умное. И доброе. Мне понравилось".
"Спасибо. Приятно слышать".
"У меня фото нет. Извини"
У меня, действительно, не было фотографии, да и будь она - я бы не послал. Может, это и снобизм - но я не готов рассылать по всему земному шару свою физиономию вот так просто - на третий день виртуального знакомства.
"Да нет, я это не имела ввиду… даже неудобно, что ты так подумал. Да это и не важно"
"А что ты вчера делала весь день?"
"А ничего не делала… Роберт вчера был выходной, он забрал Колю и они поехали в зоопарк и на аттракционы. Я с ними не езжу – меня раздражают эти его мордовороты- телохранители. Евдокия Федоровна (это - наша домработница) два дня выходная. Я лежала на диване и смотрела кино. Кстати, там в Нью-Йорке все происходит... у вас там, оказывается мафия есть".
"Судя по твоим словам, мафия - это у вас…" - заметил я.
"Нью-Йорк - очень красивый город. Не хуже Москвы"
"Ты не была в Америке, да?"
"Я была в Лос-Анжелесе только. Полгода назад. Три дня. Роберт ездил по каким-то делам и я с ним. А в Нью-Йорк мы хотели заехать, но не получилось…"
"Ты много потеряла. Нью-Йорк того стоит."
"Да жаль. Но я всегда могу прилететь еще раз."
"А виза? Я слышал, что сейчас очень сложно ее получить."
"Я могу въежать, сколько хочешь. В течение десяти лет, по-моему. Все-таки, банкирская жена."
"Соберешься, дай знать. Я думаю, что смогу показать тебе Манхэттэн."
"Юра, ты меня, наверное, неправильно понял. Я в гости не напрашиваюсь"
"Это ты неправильно меня поняла. Я не стал бы приглашать в гости человека, тем более - уж, извини, замужнюю женщину из Москвы, с которой я знаком целых три дня. Но если ты, когда-нибудь, действительно, соберешься в Нью-Йорк, я с удовольствием выберу для тебя день, потому, что ты - милый человек и мне приятно с тобой разговаривать. Просто позвони и мы договоримся."
"Хорошо. Спасибо. Все ясно и все правильно."
"Заранее приглашаю тебя на обед".
"Спасибо. Приглашение принимается. Пойду спать?".
"Пока."

       В воскресенье я повез детей в Бруклин – на аттракционы. Честно говоря, надо бы было их в «Шесть флагов» свозить, но два часа в один конец на машине… Лень меня взяла. Игорь очень просил отвезти его на Брайтон.
- Мама всегда покупает мне саслык, – сказал Игорь. - А Аньке – нет, потому, что она маленькая.
- А ты – дылда! – обиделась Анька.
- Дети, давайте, не ругайтесь, а то поедем домой.
       Мы зашли в кафе. Проходя мимо одного из столиков, Игорь, как всегда двигающийся во всех направлениях одновременно, смахнул с него стакан с каким-то напитком прямо на колени сидевшей за ним женщине. Ко мне мигом подскочил высокий черноволосый мужчина и закричал:
- Ты чего, брат? А? Это жена моя!
- Извините, ради бога, - вымолвил я и развел руками. – Дети!
- Дети! Это твои дети, ты должен за ними следить, не я.
- Правильно, правильно… извините.
- Что «извините»? Что мне с твоего «извините»?
- Ну я не знаю, - растерялся я. – Что же я теперь могу сделать!
- Вот, послушай. Ты, я вижу, парень правильный. Так, что, я думаю, обойдется без проблем… не перебивай, нехорошо. Сегодня воскресенье. Выходной, стало быть. Я с женой погулял, теперь пообедать зашел. Культурно все, значит. Да…
- Извините, но…
- Ну не перебивай, брат, не перебивай, - полушопотом продолжал он, запанибратски положив руку мне плечо, – христом богом прошу, от греха подальше, не перебивай. Ты ж не прав. Пойдем на улицу выйдем, перетрем, что к чему…
- Никуда я не пойду! - сказал я, высвобождая свое плечо из-под его руки. - Чего вы хотите, в конце концов?
- Я брат, всегда хочу только одного – справедливости!
- Так…
- Ты смотри, ты мне выходной испортил, платье, подарок жене на именины, испортил, настроение… сам понимаешь… Двести долларов – и мы краями…
- Двести долларов? – удивился я. – А почему не сто восемьдесят или не двести шестьдесят пять? Вы в своем уме?
- Видишь, брат, по хорошему ты не понимаешь. Ладно. Ты мне по любому заплатишь, только больше.
       «Господи!», - подумал я, - «кто же всю эту шваль сюда понапускал? Блатота!».
       Понимая, что дело принимает неприятный оборот, я встал и направился к выходу.
Мужчина вырос передо мной и толчком усадил меня на стул:
- Сиди! Сейчас поговорим!
       Он достал из кармана тренировочных штанов «Пума» радиотелефон и позвонил:
- Алле! Это кто? А, это Армен! Слушай, подъедь тут к пельменной, базар есть. Прямо сейчас.
       Он сел рядом со мной, ни слова не говоря и, не смотря в мою сторону. Мои дети, испугавшись, тоже сидели рядом и не двигались – Анька на моих коленях, а Игорь – на соседнем стуле. Мимо ходили люди, сновали официанты и никто не обращал на нас никого внимания.
       Прошло минут пять. Мы молчали. Мне было как-то неловко попросить кого-то позвонить в полицию.
- Мне туда! – я резко встал. – Сейчас вернусь!
       Не дожидаясь ответной реакции Армена, я направился в туалет и, поскольку, он взглядом смог проследить мой путь до самых дверей, я спокойно зашел вовнутрь, достал телефон и позвонил в полицию сам.
       Когда я вернулся обратно, меня уже поджидали три или четыре человека. Все они были в тренировочных штанах, кроссовках и золотых цепях.
- Ну, - обратился ко мне незнакомый мужчина, - платить будем? Или хочешь, чтоб мы тебя конкретно загрузили?
- Нет, - сказал я.
- Тут, вот, байстрюки твои бегают, - заметил другой, - поэтому мы с тобой нормально разговариваем. Ты, вообще, по жизни, кто?
       Я пожал плечами, не зная, что отвечать.
- Ну, что ты, в принципе, можешь, по этому вопросу сказать? – продолжал он.
       Я снова пожал плечами.
- у тебя есть двести долларов? – спросил самый старший.
       Я отрицательно покачал головой.
- Кредитная карточка?
- Нет.
- Как тебя зовут?
- Юра.
- А фамилия?
- Иванов, - честно сказал я.
- Юра, Дай мне свое «ID»! – он протянул руку в сторону моего нагрудного кармана.
       В это время в дверь вошли четверо полицейских.
- Вломил ты нас, сука! – прошипел старший в сторону Армена.
- Кто вызывал полицию? – на ходу спросил офицер, направляясь прямо к нам.
- Я, - ответил я.
- Что случилось?
- Мой сын пролил сок на платье жены вот этого джентльмена. – объяснил я. - Он потребовал, чтобы я, в качестве компенсации, прямо на месте, заплатил ему двести долларов. Я отказался. Он позвал вот этих вот джентльменов и вот, теперь они все вместе требуют двести долларов. Я так думаю…
- Это правда? – обратился полицеский к Армену.
- Что «правда»? – не понял тот.
- Вы у него требовали двести долларов? И не давали ему отсюда уйти?
- Он оскорбил мою жену! Я защищал ее… - он не мог вспомнить это слово по-английски, - …честь!
- Я понимаю, - вмешался второй полицейский, - Вашу жену обесчетил четырехлетний мальчик…
- Чего он говорит? - спросил один из мужчин, видимо совсем не понимавший языка, другого.
- Если вы считаете, что кто-то должен заплатить Вам компенсацию, Вы обязаны идти в суд! – заметил первый полицейский.
- Я собирался…
- Вы туда попадете, видимо, прямо сегодня. Вы хотите, чтобы я его арестовал? – спросил он, обращаясь ко мне, - я советую Вам сказать мне «да». Это называется «агравэйтэд харасcмент» и нет сомнений в том, что он будет наказан.
- Да, за что меня арестовывать? За что? – вскричал, никак не ожидавший такого поворота событий, Армен.
- За то, что ты – мразь! – неожиданно раздался женский голос. – Что ты к человеку прицепился? Честь он мою защишает! Сволочь! Чурка!
       Не раздумывая, Армен бросился на свою спутницу, но двое полицейских схватили его, повалили на пол и застегнули за его спиной наручники. Мужчин тоже арестовали.
- Извините меня! – сказал я, обращаясь к женщине. – И за платье тоже…
- Да, что там платье! – она махнула рукой. – Этому платью десять долларов цена. Достал он меня, гадина. Там он них покоя не было и здесь нету.
       Я понимающе кивнул.
- Если честно, я жене Вашей завидую. Муж у нее, дети… Да, ладно… - она махнула рукой и, не поварачиваясь, пошла.
- Погодите!
- Чего? – женщина остановилась, обернулась и в упор посмотрела на меня.
- Спасибо!
- Удивительно! – она развела руками. - Есть люди, у которых все нормально! Семья, работа… Меня Антонина зовут. Можно Тоня.
- Меня – Юра. А это – Игорь и Аня.
- Если жена надоест, Юра, - размеренно сказала она, - заходи. Я здесь, за углом, живу. Квартира пятнадцать «би». Очень давно, понимаешь, нормальных мужиков не видала. Одни армены да додики. «Жизнь блатная нравится, а воровать – боюсь!»
       Усаживая детей в такси, я, вдруг, неожиданно для себя, подумал, что с удовольствием получил бы с Армена и компании двести долларов компенсации за отравленный выходной.

       Таня позвонила мне на мобильный телефон:
- Привет, я прилетела!
- Привет, а где ты? – удивился я.
- Я в гостинице «Уолсдорф-Астория», подожди, я сейчас попытаюсь узнать, где это…
- Не надо. Только сумасшедший не знает, где это.
- Я тут, внизу, в холле. Вот… звоню.
- Я приеду где-то через час, – не раздумывая ответил я.
       Я понимал, что это неправильно. И не по-американски. Я женатый человек. Мне вдруг в голову пришло слово «преуспевающий». Я примерил его к себе и оно, неожиданно, удивительно точно легло на все неровности моей прошлой и нынешней жизни. «Преуспевающий»… Потянуло на приключения на старости лет.
       Я отпросился у Майка, предупредил Гертруду, что, если кто позвонит – я на митинге, и поехал на Парк-авеню.
       Было около полудня. Таня сидела в холле и курила. То есть, она была в холле одна, но, окажись там еще сотня человек, я бы выделил ее сразу – вот это – она, Таня. Вдруг, совсем нежданно, передо мной возникла Ната, ее лицо лисички и та самая подсмотренная родинка на груди, чуть выше соска. Нет, это было не то воспоминание, не «конфликтное», скорее наоборот, быть может, впервые за тринадцать лет, прошедших со времени моего возвращения из армии, смотря, на женщину и предполагая в ней будущую любовницу, я чувствовал себя удивительно легко и комфортно. Казалось, что рядом стоящая Ната шепчет мне: «о'кэй».
       Таня встала, выбросила недокуренную сигарету, и сказав на ходу «Привет!», сладко и знакомо чмокнула меня в губы:
- Пойдем?
- Куда, в бар?
- Ко мне, зачем в бар? Или ты хочешь в баре разговаривать?
- Нет, конечно, но…
- Пошли!
       Я шел, как в тумане. Мягкие ковры везде, длинный коридор, потом лифт, потом опять длинный коридор с холлом, еще коридор…
       Открыв дверь, Таня пропустила меня вперед и мне в лицо дыхнула прохлада, простор и темнота. Я запутался, было, где-то при входе, но она подтолкнула меня вперед и усадила в громадное, глубокое, низкое и засасывающее, как болото, кресло. «Как в «Корвете!» - пронеслось у меня в голове и я, почему-то, на миг припомнил придурка Костю Золотарева.
       По-хозяйски, строго и ласково глядя на мое, теряющееся в недрах кресла и, оттого беспомощное, тело, Таня встала на колени так, что ее лицо оказалось почти что вровень с моим и совсем близко, чтобы почувствовать ноздрями сладкое тепло ее рта, его запах и дыхание, и, положив тонкие сухие руки мне на скос плеч и проведя несколько раз вниз и обратно по моему торсу, произнесла:
- Как долго я тебя ждала! – и потом, – Дай-ка, я тебя раздену, я хочу посмотреть на тебя!
       Она развязала галстук, сняла с меня рубашку, опять, как за минуту до этого, прогладила своими руками мои плечи и грудь, и, затем, коротко поцеловав меня в выемку над солнечным сплетением, прижалась щекой к моей груди и застыла.
       Это длилось долго, и чем дольше оно длилось, тем сильней мне хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Чтобы так вот, как сейчас, она прикладывала щеку к моей груди, и чтобы можно было зарыться носом в ее волосы, вдыхать их запах и сплетать свои пальцы с ее.
- Я знаю, что мы знакомы много лет! - сказала она.
- Мне тоже так кажется, - искренне согласился я.
- Я хочу, чтобы ты поцеловал меня в губы, - она потянулась ко мне.
Я поцеловал, ненадолго соприкоснувшись своим ртом с ее.
- Еще! - сказала она.
- Я не могу. Таня, Танечка, я… я не знаю почему, но ты, твой запах, твой рот, твое дыхание, твои ладони в моих - это сводит меня с ума! Если я сейчас поцелую тебя по-настоящему - я знаю, мне дороги назад не будет. Вся моя жизнь поменяется! Я не смогу потом выйти в эту дверь, так вот просто захлопнуть ее за собой. Понимаешь?
- Юра, я прошу, пожалуйста, поцелуй меня! - прошептала она, - Поцелуй! Потом - все, что ты хочешь, а сейчас - поцелуй меня.
       С того мгновения, как я снова прикоснулся к ее губам, моя жизнь начала отсчет заново. Это было, как наваждение. Я пытался выпить из ее рта всю влагу и вобрать в себя весь ее запах.
- Еще! Еще! - говорила мне она.
Я снова и снова целовал ее.
- Еще! Юра, еще! - опять шептала она.
       Голова моя кружилась, я сильно опьянел, я перестал представлять - где я. Я не понимал - где кровать и где пол. В одежде я или без. Я стал неинтересен себе со стороны, я перестал контролировать, что происходит. Я полностью находился во власти запахов, вкуса и ощущений.
       Все поменялось. Мне не нужна была работа. Мне не нужна была Америка. Я не хотел думать про Аллу. И вспоминать про детей. И мне не мерещилась, как обычно, Ната.
       Я с трудом добрался до телефона и позвонил Майку:
- Майк, это я.
- Ну, где ты? Ты же сказал – «три часа»!
- Майк… мне нужно два дня! Или три…
- Ты чего – с ума сошел?
- Мне надо!!! – закричал я.
- Ну ладно, ладно… надо, так надо.
- Если будет звонить моя жена, по-жжа-луйста, скажи Гертруде, что ты меня отправил в коммандировку…
- В… Калифорнию?
- Ну да… в Сан-Франциско.
- Хо-р-р-р-оший у меня в компании комъютерный аналитик! О’кэй, в Сан-Франциско, - покорно повторил Майк.
- Спасибо.
- Будь осторожен.

       Мы не выходили из номера три дня. Каждое утро я просыпался, клал руку ей на голову, и медленно спускался вдоль спины, проглаживая каждую ложбинку на ее теле. Когда моя рука доходила до ее попы и ног, она говорила сквозь сон: «Только не щипать! Противно!». Я обнимал ее за спину и вдыхал сладкий приторный мускусный терпкий запах несвежего тела, какой бывают лишь после подробных, неповерхностных и совершенно недружеских отношений.
       Раз я предлагал Тане пойти погулять. Все-таки, Нью-Йорк.
- Мне сказали, - кротко ответила она, - что здесь строгие правила. После одиннадцати гостей в отель не пускают…
- Я не думаю… - сомнительно покачал головой я. – Хотя в этой пуританской стране и не такое возможно…
- А что возможно? «Не такое?», - она получше положила голову на мое плечо.
- Ну… например, нельзя пиво пить на улице…
- Что? Пиво нельзя пить на улице? Это, что – свобода?
- Пить можно, только надо завернуть его в пакет…
- А если без пакета…
- Тогда получишь штраф – тикет.
- Э… нет, - протянула она. - Такая демократия нам не демократия… в Москве получше будет… сейчас же идем пить пиво без пакета! Свободу доктору Хайдеру и Нельсону Мандела! - она, голая, выскочила из-под одеяла и, вытянув руки вверх, подпрыгнула на кровати несколько раз. - Будем скандалить! Русские не Здаются!
- Так пойдем гулять? – спросил я. - Или будем бояться?
- Будем бояться. Я никуда не хочу идти. Митинг закончен. Мне тут под одеялом совсем неплохо.
       На третий день, с утра, она сказала:
- Я сегодня улетаю. «Финнэйром». В пять.
       Я молча кивнул.
- Ты меня не провожай. И так тяжело. И тебе надо «из командировки» возвращаться. Из-за меня у тебя вся жизнь может пойти вверх тормашками.
       Я улыбнулся и покачал головой:
- Вниз.
- Что «вниз»? – непоняла она.
- тормашками… Мне кажется, что только сейчас все в моей жизни стало на свои места.
- Послушай, это же ясно, что ты меня любишь и я тебя люблю. Но у тебя есть свой мир, жизнь, которую ты сам сделал. И у меня. И ничего ты тут не поменяешь. Ты не можешь улететь со мной в Москву. И я не могу остаться в Нью-Йорке.
- Я могу улететь с тобой в Москву. Именно это я и собираюсь сделать.
- Нет. Не заставляй меня думать о тебе, что ты глупец. Ты сейчас поедешь к себе на работу. Пожалуйста. Я так хочу. И ты уже три дня не видел своих детей. Это, по-моему, неправильно.
- Что же мы будем делать? – растерянно спросил я.
- Сейчас я тебе все разъясню. У меня есть простой план. Ты оделся?
- Да.
- Возьми свой портфель. Пойдем.
       Мы подошли к дверям номера. Таня приоткрыла дверь:
- Закрой глаза.
- Зачем? – удивился я.
- Ну закрой!
       Я зажмурился и почувствовал ее губы на своем лице. Она целовала мои щеки, лоб и глаза. Вслед за этим я ощутил сильный толчок в плечо и услышал что-то типа: «Давай!». Когда я открыл глаза, я уже стоял в коридоре и дверь в номер была захлопнута.
- Таня! – крикнул я, - погоди!
- Все, Юра, пожалуйста, не мучай нас! – ответила она через дверь. - Не надо! Я позвоню тебе из «Кеннеди» попрощаться. Я тебя люблю. Уже много лет. Правда, иди!
       Я провел ладонью по двери. Она была холодной и очень гладкой. Воздух в коридоре тоже был холодный.
- Такси, сэр? – услужливо спросил дормен.
- Да, такси, - согласился я.

       Пашка прилетел в Нью-Йорк на три дня. В командировку – говорит. Если бы я не помнил его со школьных времен – может, и поверил бы. Командировка! Просто сбежал от жены – в казино поиграть, водки попить, ну и уж, конечно, не без того, чтобы по бабам пошляться.
       В «Дяде Ване», несмотря на вечер, было пустынно – лишь одна официантка, Таня, хорошая девочка, да мармеладно-сладкоголосый, не унимающийся за свои десять долларов в час, парнишка с гитарой. Оно и понятно: сегодня вторник, а банно-стаканные дни – пятница и суббота.
       Мы с ходу «тяпнули» по сто пятьдесят «Finlandia» и закусили салатом «Оливье».
- Тебе, Паш, надо было бы в Лас-Вегас податься. – улыбаясь, заметил я и потрепал его по затылку. – Там для твоего «бизнеса» – все условия.
- Вот ты, Юра, хочешь правду? – Пашка откинулся на спинку и посмотрел на меня. Мне подумалось, что, наверное, таким, вот, взглядом, наводит гаубицу командир артиллерийского расчета. - Ты – мудила!
- Я согласен! – обрадовался я. – Но хотелось бы знать, почему ты так думаешь?
- Потому, что я приехал повидать школьного друга, а он меня, к ****ям, в Лас-Вегас! Спасибо тебе большое!
- Да, ради бога! Оставайся здесь!
- Благодарствую, Юрий Тимофеевич, что разрешили! А то, что твой школьный товарищ, твой одноклассничек, человек, который у тебя больше диктантов списал, чем Лев Толстой в полном собрании своих, так нужных человечеству, сочинений, понакропал, то, что этот человек, живущий с семьей на одну, пускай очень большую! – не спорю, зарплату, все свои средства трудовые в этом сранном Лас-Вегасе оставит – ты не подумал?
- Какая тебе разница? Здесь оставишь!
- Так вот и скажи – на хрена, тогда, мне куда-то ехать – если финал, все равно, или anyway, как у вас тут выражаются, один?
- Да, правда, - я опять улыбнулся.
- Согласен, что ты – мудила?
- Я ж сказал – да.
- Эх, Юрка! – Пашка обнял меня за плечо и потряс, - когда я думаю, что от Москвы до Нью-Йорка на самолете примерно столько же, сколько от Москвы до Питера на поезде – мне становится легче.
- Знаешь, я вот никак в голову не возьму – как это люди раньше жили, две недели из Петербурга в Москву ездили?
- Месяц – не хочешь? С другой стороны есть и положительные стороны: едешь ты, например к своей любимой женушке, - Пашка скорчил жуткую рожу, - и понимаешь, что, как не торопись – быстрей, чем через месяц, все равно ее не увидишь.
- Да… - протянул я, - слушай, как ты думаешь - как люди из дорогих и близких вдруг становятся постылыми и ненужными? Человек, которого ты любил, о котором думал, с которым, по сути, вся твоя жизнь связана, вдруг становится тебе в тягость. И, самое главное, ты понимаешь, что так оно и есть. То есть, это просто произошло - и никто в этом не виноват: ни ты, ни она. Некого винить…
- Это - возрастное, - засмеялся Пашка, - лет через "дцать" пройдет. Как только у тебя в штанах штиль настанет - все, как рукой, снимет, поверь.
- Да, ну тебя! Я - серьезно! Причем, тут, это? Понимаешь, человек перестает тебе быть и-н-т-е-р-е-с-е-н? Ясно?
- Ты, чего, мальчишка, - Пашка сощурился, - влюбился, что ль?
- Да… я не знаю… это - не влюбленность…
- И кто она?
- Женщина.
- Ну, это я понимаю. Я не сомневаюсь, что американская субкультура так и не смогла проникнуть к тебе в дупу, как называют эту часть тела наши польские славяне. Так… кто?
- Она из России.
- Патриотизм одобряю. И?
- Она приезжала сюда. Недавно.
- А, понял… Ей нужна гринкарта? Билет ты ей оплачивал? Где ты ее откопал, вообще?
- Паша, погоди… не ерничай. Ничего я ей не оплачивал…
- А откуда у нее пятьсот "гринов" на билет? А? Ты, вообще, понимаешь, что за пятьсот долларов честная российская женщина должна по крайней мере двести пятьдесят раз кому-то дать? Чудес на свете не бывает…
- Слушай, давай сменим пластинку. У нас разговор не получится…
- Да, чему, тут, получаться? Ты - мой школьный друг. У тебя нормальная жизнь. Семья. Ты хочешь все это к едрени-фени послать?
- Честно? - я посмотрел на него в упор, - Да!
- Ну, вы только посмотрите на этого мозгоклюя! Ты, братец, часом, не участник советской экспансии в Афганистане?
- Нет, - улыбнулся я.
- А в независимой ливийской джама -, извините, - херии?
- Нет, - я снова улыбнулся.
- А в Гарлеме ****…лей не получал?
- Нет, пока.
- Дык, где ж тебя контузило? Тебя твоя супруга, - а она у тебя, ох, не дура, - в этой стране через любого лоера-мудозвона высушит и вые…т, - Паша выматерился, - она тебя с гавном смешает и скушает на ланч! Тогда тебе любовь будет! - налюбишься всласть. Все бабки ей и ее будущему супругу относить будешь.
- Я провел с этой женщиной три дня…
- Где?
- В "Уолдорфе"…
- А, значит на отель ты, все-таки, попал?
- Да не платил я ни цента…
- За-га-до-чная дама… таинственная незнакомка… Ты ее снял, когда она «медленно шла средь столиков, всегда без спутников, одна»?
- Я провел с ней три дня… я хотел уехать с ней. Или, чтоб она осталась. У нее муж и ребенок. В Москве. Мне никогда ни с кем не было так просто и хорошо. Как будто я ее знаю сто лет. Это человек, который создан для меня.
- Юрчик, - примирительно начал Пашка, - мы все ищем то, чего у нас нет. Денег, которых нет. Стран, которые мы видели только в кино, автомобилей, на которых ездит кто-то другой. Но у всех машин - руль и четыре колеса. Это, если помнишь политэкономию - базис. А кожаные сиденья или коленкоровые, титановые диски или стальные - надстройка. Везде – одно и тоже. Чуть лучше, чуть хуже. И бабы все одинаковые – ручки-ножки, письки-титьки…
- Когда я приехал сюда жить, я был счастлив: как же – Америка! Теперь, я понимаю - страна, тут, вообще, ни при чем. Я - тебе, честно говорю, - завидую, – ты более свободен, чем я. Мне так кажется…
- Каждая революция, дорогуша, чего-то стоит только тогда, когда умеет себя защищать! Классика! Я за свою свободу плачу недешево, поверь. Это я тебе должен завидовать! Спокойствию твоему. И защищенности, которой ни у меня, ни у моих детей нет. А то, что я за свой короткий век ох, сколько, людей близких потерял! А…? Застрелянных, в своих новых "мерседесах" напалмом сожженных? - Пашка махнул рукой, - Мы с тобой - ста-а-арые хрычи! Не меняй ничего, поверь! От добра добра не ищут и коней на переправе тоже…!
- Меня бог от потерь миловал, - перебил его я, - родители, слава богу, живы и здоровы. Пока…, - я запнулся, - …как-то неловко об этом говорить, но от одной потери и меня судьба не уберегла…
       Пашка понимающе кивнул:
- Почему – неловко? Это – жизнь.
       Мы налили еще по пятьдесят и лихо выпили.
- Нет, просто, это – как в кино для детей – любовь-морковь до гроба. А потом – оп, - и все! Ни слуху, ни духу. И все равно, спустя столько лет, я не могу понять – как это так она пропала? Я, наверное, ничего в людях не понимаю и жизни не знаю, – а такого быть не могло!
       Я заметил, что Пашины глаза округлились. Он замолчал. Потом ерзал на стуле и молчал. Потом терся спиной о его спинку, хватался за грудь и молчал. Потом качал головой и опять молчал. Потом еще молчал. А потом заплакал. Небритый, громадный, в дорогом итальянском костюме и золотых побрякушках.
- Ты, чего, Паш, - удивленно спросил я, - перебрал?
       В это время позвонила Алла и ненавязчиво принялась расспрашивать – где я, с кем, когда буду дома и, вообще, чего это мы с Пашей не пошли к нам – она бы приготовила обед по такому случаю. И, чтобы мы срочно, вот прямо сейчас, приезжали. Мне понадобилось добрых пять минут, чтобы объяснить ей, что, на самом деле все хорошо, поскольку происходит естественным путем. Ресторанный "фарринелли", тем временем, закончил свое пение, снисходительно взглянул на нас, разочарованно помотал музыкальным подбородком и поняв, что денег ему сегодня, скорей всего, не дадут, направился к барной стойке, вальяжно неся себя под оперением зеленого вельветового пиджака с накладными карманами.
       Принесли горячее.
- Ты что, Юрк, ничего не знаешь? – сказал, наконец, Пашка и посмотрел на меня безумными мокрыми глазами.
- Нет, – выдохнул я.
- Юрочка, как же так? – пашкин голос начал «плавать», точно звук ситара. - Я был уверен, что ты знаешь…
- Что «знаешь», что??? – вымолвил я одним шепотом из горла, - что? Я ничего не знаю. Говори!
- О, господи, столько лет прошло, столько лет! Я был уверен… Господи, какой ужас!
- Да говори, ты, сука, говори! Паша, говори, говори, Паша!
- …Нату сбил автомобиль. Грузовик. В Риме. Она сразу погибла. Месяца за три до твоего приезда. Летом. Ее похоронили в закрытом гробу. От нее ничего не осталось, понимаешь…
       Я не мог пошевелиться… Инквизиция какая-то...
- Эти сволочи из посольства нашего, гниды валютные, - Паша покачал головой, - заявили, что они выделить средства на транспортировку тела в Россию не могут. Никто, вообще, не помогал. Виктория Игоревна там одна, без языка, без денег… Нату похоронили в Риме. На деньги мэрии ихней, что ли… Дядя Жора прилететь не мог. У него даже паспорта заграничного не было. Он же – военный… А у нас, сам знаешь, как документы оформляют. Не торопясь…
       Я бессмысленно ковырял вилкой казеиновый кубик беф-строганов, пытаясь его теплом растопить застывающий на ободке тарелки жир.
- Виктория Игоревна прилетела уже совсем седая, - продолжал Пашка, - и умерла через три недели. Она болела. Не ела ничего. Похудела. Почти ни с кем не разговаривала… У нее сердце остановилось.
- А дядя Жора?
- Я не знаю, Юра. Я звонил ему через день после похорон тети Вики, неудобно на следующий, понимаешь – никто не брал трубку. Он исчез из города, его с тех пор никто из наших не видел…
       Паша достал «Винстон» и закурил.
- Но почему мне никто ничего не сказал? – робко спросил я.
- Сначала, я думаю, - пожал плечами Пашка, - не до того им было. Ты находился в другом конце страны, в армии. А потом… пожалели они тебя. Молодой парень, что тебе жизнь с этого начинать? Решили, забудется – и все. Это я так считаю. А пацаны наши были уверены, что ты знаешь.
- Слушай, Паш, мы с тобой с тех пор виделись сто раз. Смеялись, анекдоты травили… и тебе в голову ни разу не пришла мысль, что…
- Да, нет, я тебе клянусь, Юра, клянусь! Да чтоб я… Первый раз мы с тобой увиделись где-то через год. Я не хотел бередить и…
- Паша, ты на меня не обижайся, давай заплатим и пойдем. Хорошо?
- Хорошо.
       Я достал кредитную карточку.
- Ай, оставь!, - Пашка встал из-за стола, и, на ходу просовывая руки в бежевое кашемирое пальто, точно урка нож, небрежно метнул из-под пояса на стол ниоткуда возникший мятый «стольник», бреющий полет которого проводил внимательным взглядом вельветовый певец, - Пошли!
       Всю дорогу, минут семь-десять, мы молчали. Мой служебный «Линкольн» проехал несколько улиц и остановился на рампе «Гранд Хайатта».
- Извини, меня, Юр…, - вымолвил Пашка, вылезая из машины. - Я не знал и не хотел… Прости, ладно? И про женщину эту, что я так говорил, тоже прости. Я - циник. Но я тебя люблю.
- А где она похоронена – ты знаешь? - перебил его я, выходя следом.
- Конечно. Я был в Риме дважды, адреса не помню, это – муниципальное кладбище. Но я тебе завтра скажу – надо позвонить, уточнить.
- Узнай.
       Мы обнялись.
- Давай, старик! - шепнул мне Пашка. – Жизнь прекрасна!
       Я сел в машину и сказал Оскару: «Go home!». Тот, справедливо недовольный своим затянувшимся пребыванием на службе, лишь буркнул в ответ: "Yes, sir!"

       Пашка подробно объяснил мне - в каком секторе и ряду лежит Ната. Поэтому, несмотря на то, что кладбище представляло собой бесконечные ряды одинаковых, словно натянутых на струны, белых камней-надгробий, я отыскал ее могилу почти сразу.
- Привет! - шепнул я.
       Я встал на колени, совсем близко к надгробью, и положил обе ладони на его холодный и пыльный камень.
       Я честно рассказал ей обо всем. Что ничего не знал. Что у меня все хорошо. Что я живу и работаю в Америке, в Нью-Йорке. Даже про жену и детей. Только про Таню - не стал. Сам не знаю - почему. Мне, почему-то казалось, что она и так знает.
       Я зримо ощущал, что Ната рада за меня, хотя и немного удивлена. И, что она мной гордится. Тем, что выбрала не какого-нибудь придурка, а нормального человека, на которого можно положиться.
       Час спустя, когда мои колени окончательно заиндевели от долгого стояния на сырой земле, я решил отойти - отогреться и покурить.
       Начинало темнеть. Я сел на скамейку в пятидесяти шагах от могилы, заложил ногу за ногу, ощутив еще раз, что брюки мои на коленях совсем мокры и, откинув голову на деревянную спинку, глубоко вдохнул сырой римский воздух обеими ноздрями так, что запах йода, подобно сигарете с марихуаной, вывел меня из состояния равновесия и закружил, точно юлу. Это длилось лишь миг, а потом пришло ощущение спокойствия и пустоты.
       "Преуспевающий!" - подумал я и усмехнулся.
       К могиле подошел бородатый взлохмаченный, похожий на сумасшедшего нищего, человек в сине-оранжевой «аляске» с серым собачьем мехом на капюшоне, выцветших свободных джинсах и бесформенных грубых солдатских ботинках.
       "Преуспевающий!" - еще раз, точно гонг, разлилось по моей голове.
       Старик постоял над камнем, что-то пробормотал и направился прочь твердою армейской походкой.



1999-07-03 - 2000-07-03,
Нью-Йорк.