Народ для Короля

В одной далёкой стране, которую придворные летописцы именовали Светлейшим Королевством, а соседи — как кому вздумается, правил один Король. Был он человеком весьма примечательной наружности: осанку держал так прямо, словно всю жизнь ходил с невидимой короной на голове ещё до того, как её получил. Лицо его неизменно сохраняло выражение глубокой задумчивости, будто он ежеминутно решал судьбы Вселенной. Он говорил медленно, с расстановкой, часто делал многозначительные паузы и очень любил смотреть вдаль поверх голов собеседников — так, чтобы каждый чувствовал себя лишь случайной пылинкой на пути великого замысла. Никто никогда не видел, чтобы Король признал ошибку. Напротив, если предсказание не сбывалось, это означало лишь, что реальность недостаточно постаралась соответствовать его мудрости.
Сам же Король был искренне убеждён, что является величайшим мыслителем своей эпохи. Впрочем, у него не было причин сомневаться: министры, советники, академики, придворные философы и даже королевский садовник ежедневно подтверждали эту мысль. Одни делали это из страха потерять должность, другие — надеясь её получить, третьи уже и сами забыли, где заканчивается искренность и начинается привычка соглашаться.

Поэтому не существовало на свете дела, в которое Король не считал бы своим долгом вмешаться. Если архитекторы годами изучали законы гармонии и пропорций, то Король полагал, что хороший вкус рождается вместе с короной. По его личным эскизам по всей стране вырастали странные дворцы, похожие одновременно на крепости, зернохранилища и праздничные торты. Их официально называли «вершиной национального стиля», хотя простые жители предпочитали обходить эти сооружения стороной, опасаясь, что здания однажды сами устыдятся собственного вида и рухнут.
Когда речь заходила о мелиорации, Король объявлял себя непревзойдённым ирригатором. Реки заставляли течь туда, где они не хотели течь, болота осушали лишь затем, чтобы через год снова затопить, а каналы копали исключительно потому, что на карте они выглядели красиво. Казначейство исправно выделяло деньги, инженеры исправно кивали, а крестьяне исправно недоумевали, почему урожай после столь грандиозных преобразований становится всё меньше.

Не меньше Король любил экономику. Правда, его диплом финансиста был скорее украшением стены, чем свидетельством глубоких знаний. Но разве могут какие-то университеты соперничать с врождённой королевской мудростью? По его указам деньги печатались для борьбы с бедностью, налоги повышались ради процветания народа, а новые запреты объявлялись источником будущего экономического роста. Каждый провал объяснялся тем, что подданные недостаточно верили в реформы, а каждая случайная удача — доказательством гениальности очередного указа.
Особенно Король гордился своими политическими преобразованиями. Он торжественно объявил, что дарует стране демократию, однако понимал её весьма своеобразно. Народ, по его мнению, имел полное право соглашаться с властью, искренне восхищаться её решениями и благодарить за каждое новое ограничение. Выборы существовали, но их исход всегда подтверждал мудрость заранее принятого решения. Парламент исправно обсуждал проекты, которые уже были утверждены во дворце. Газеты спорили между собой лишь о том, насколько велики заслуги государя.

Результаты столь блестящей политики оказались удивительно своеобразными. Девяносто девять человек из ста с каждым годом становились беднее, тогда как один счастливец из ста неизменно богател. Придворные экономисты объясняли это законом естественного величия: чем роскошнее живут избранные, тем счастливее должны чувствовать себя остальные. Правда, остальные почему-то этого счастья не ощущали.
История тоже подверглась капитальной перестройке. Летописцам велели помнить только те события, которые украшали нынешнюю власть, и забывать всё остальное. Вчерашние герои неожиданно превращались в злодеев, а прежние злодеи — в великих государственных деятелей, если это было выгодно сегодняшнему дню. Учебники переписывались быстрее, чем школьники успевали их дочитать.

Даже внешняя политика подчинялась не обстоятельствам, а настроению монарха. Союзниками объявлялись те, кто громче восхищался Королём, а врагами — те, кто осмеливался задавать неудобные вопросы. Карты, речи и дипломатические трактаты менялись с такой скоростью, что послы носили с собой карандаши, чтобы успевать исправлять вчерашние истины на сегодняшние.
Неудивительно, что столь грандиозные проекты далеко не всегда вызывали восторг у жителей королевства. Крестьяне прятали часть урожая и доходов от сборщиков налогов, которые каждый год придумывали новые поборы во имя общего благополучия. Купцы вели по две книги учёта: одну — для себя, другую — для проверяющих. Ремесленники предпочитали договариваться между собой без участия чиновников, потому что вмешательство государства обычно обходилось дороже самой сделки.
Прокуроров и полицейских народ уважал не больше, чем разбойников с большой дороги. Разница между ними заключалась главным образом в том, что первые носили форму и ссылались на закон, а вторые честно признавались, что просто хотят денег.

По ночам в городах появлялись листовки. Их расклеивали на стенах, прятали под дверями, передавали из рук в руки. Чем строже власти запрещали их читать, тем больше желающих находилось узнать, что же там написано. Старые радиоприёмники, официально считавшиеся вредной иностранной выдумкой, по вечерам оживали на кухнях и чердаках, ловя далёкие голоса, рассказывавшие о событиях в королевстве совсем не так, как придворные газеты.
Время от времени люди собирались возле государственных учреждений, требуя исполнения законов и Конституции, которую сами чиновники вспоминали лишь по праздникам. Они приносили плакаты, спорили с полицейскими и надеялись хотя бы быть услышанными. В ответ чиновники составляли новые инструкции о правильном порядке выражения любви к власти.
Король приходил в ярость. Каждое утро начальник тайной канцелярии приносил ему толстую папку с донесениями секретных агентов. В ней сообщалось, кто слушал иностранное радио, кто рассказывал политические анекдоты, кто осмелился не захлопать после очередной речи, а кто и вовсе назвал новый дворец «бетонным пирожным».

— Ах, какие глупые подданные мне достались! — восклицал Король, раздражённо перелистывая бумаги. — Всё делаю ради их счастья, а они продолжают быть неблагодарными! Почему в других странах люди спокойны, дисциплинированны и любят своих правителей, а у меня одни революционеры, экстремисты, лентяи, воры, диссиденты и оппортунисты? Не иначе как иностранцы каждую ночь подбрасывают их через границу!
Министры немедленно соглашались.
— Ваше Величество совершенно правы. Если бы не происки внешних сил, народ давно был бы счастлив.
— И особенно счастлив после повышения налогов, — добавлял министр финансов.
— И после реформы архитектуры, — вставлял главный архитектор.
— И после реформы истории, — кивал министр просвещения.
Каждый находил свою причину восхититься мудростью государя, и совещание неизменно заканчивалось общим выводом: виновата исключительно действительность, которая упорно не желает соответствовать королевским планам.

Постепенно Король пришёл к убеждению, что проблема вовсе не в его решениях. Проблема заключалась в народе. Подданные, по его мнению, просто не заслуживали столь великого правителя.
Поэтому последовали новые указы. Армия и полиция получили приказ разыскивать смутьянов, диссидентов и вообще всех, кто слишком много думал. Тюрьмы стремительно расширялись, потому что старые уже не вмещали желающих усомниться в мудрости престола. Судьям предписывалось проявлять принципиальность: чем громче человек критиковал власть, тем суровее должен был быть приговор, вплоть до смертной казни.
Учёных обязали изучать исключительно труды Короля. Любая диссертация считалась подозрительной, если в ней не находилось достаточного количества цитат государя. За недостаток восторга выписывались огромные штрафы, а за избыток самостоятельных мыслей можно было лишиться кафедры, свободы или обеих сразу.

Газеты и журналы окончательно превратились в зеркала, отражавшие лишь одну фигуру. Им запрещалось сомневаться в правильности решений правителя. Каждый номер начинался с рассказов о его новых свершениях, продолжался воспоминаниями о прежних подвигах и заканчивался прогнозами будущего величия. Короля именовали «человеком, определившим эпоху», «величайшим реформатором всех времён» и «неисчерпаемым источником государственной мысли». Лишь погода иногда позволяла себе независимость, портя впечатление от очередного торжественного мероприятия.
Однако действительность вновь проявила непозволительное упрямство. Несмотря на аресты, число недовольных только росло. Запрещённые листовки исчезали быстрее, чем полиция успевала их срывать, потому что за ночь появлялось вдвое больше новых. Имена оппозиционеров становились известнее после каждого судебного процесса. Люди, вчера опасавшиеся говорить шёпотом, начинали открыто обсуждать власть на рынках, в мастерских и семейных застольях.
Памятники, возведённые по личному указу Короля в честь новоявленных героев, регулярно обнаруживали то без носов, то без табличек, то вовсе раскрашенными в самые неожиданные цвета. Чиновники называли это происками врагов государства, а жители — ночным творчеством неизвестных патриотов.

Экономика продолжала угасать, словно свеча на сквозняке. Заводы выпускали отчёты быстрее, чем товары. Магазины украшались лозунгами о процветании значительно чаще, чем новыми продуктами. Всё больше молодых людей покидали королевство в поисках работы и надежды, а оставшиеся всё чаще задавались вопросом, что именно здесь ещё процветает, кроме количества новых указов.
Тем временем политическое подполье росло подобно траве, пробивающейся сквозь каменную мостовую. Каждая новая волна репрессий лишь приносила ему новых сторонников. Теневой бизнес оказался куда живучее официальной экономики: пока государство бесконечно регулировало торговлю, настоящая торговля давно переселилась в подвалы, дворы и тайные склады, где законы спроса и предложения чувствовали себя гораздо свободнее, чем подданные на главной площади столицы.
И чем громче придворные уверяли Короля, что государство никогда ещё не было столь сильным и единым, тем тише становились улицы днём и тем оживлённее — ночные разговоры, в которых всё чаще повторялась одна и та же мысль: когда власть начинает воевать с собственным народом, она обычно проигрывает не народ, а саму себя.
— Они предатели! Они не хотят поддерживать мои реформы, не верят в мою идею национальной независимости! — бушевал Король, топая ногами и с такой силой колотя кулаком по столу, что донесения тайных агентов подпрыгивали, словно тоже хотели сбежать из дворца. — Эх, был бы я волшебником, давно бы навёл порядок! Даже полиция думает больше о собственном кармане, чем о моих великих начинаниях. Никому нельзя доверять!

Разгневанный монарх стоял у распахнутого окна своего дворца, не замечая, что слова его разносятся далеко за крепостные стены. И надо же было случиться именно в этот миг, что мимо пролетал на ковре-самолёте Чародей.
Услышав королевскую тираду, он остановился прямо в воздухе, задумчиво почесал бороду, затем развернул ковёр и неторопливо влетел в кабинет. Король так увлёкся собственным гневом, что заметил незваного гостя лишь тогда, когда тот уже стоял посреди комнаты.
— Что ж, пожалуй, я могу тебе помочь, — спокойно произнёс Чародей.
Король вздрогнул.
— А ты ещё кто такой?
— Я тот, кто способен исполнить одно твоё желание. Только одно. Не проси больше: даже у волшебства есть пределы. Запас заклинаний у меня почти иссяк, и каждое приходится беречь. Поэтому хорошенько подумай, чего ты действительно хочешь.
Король внимательно посмотрел на старика и неожиданно понял, что тот говорит правду. Он задумался, машинально поковырялся в носу, затем уверенно произнёс:
— Мне нужен народ, который никогда не станет меня критиковать. Чтобы никто не строил козней против моей власти, не поддерживал революционеров, не возмущался моими архитектурными памятниками и грандиозными мелиоративными работами. Чтобы верили в Короля больше, чем в Бога. И чтобы каждому было достаточно того, что он имеет, без всяких глупых желаний жить лучше.

Чародей достал потрёпанный блокнот и начал что-то записывать.
— И это всё?
— В общем... — Король довольно улыбнулся. — Я хочу быть правителем самого послушного, самого верного народа на свете.
— Понятно.
Чародей захлопнул блокнот.
— Да будет так.
Он тихо прошептал заклинание, выдернул из своей длинной седой бороды один волос и бросил его на пол. В ту же секунду сверкнула ослепительная молния. Раздался удар грома. Мир вокруг завертелся.
Когда Король открыл глаза, дворца уже не было. Перед ним простиралось огромное пространство, заполненное рядами каменных памятников, мраморных плит и железных оград. Над землёй висела вечерняя тишина, а заходящее солнце окрашивало всё вокруг в печальные багровые тона.
— Где... где мы? — растерянно спросил Король. — Где мой дворец? Где слуги? Где народ?

— На кладбище, — невозмутимо ответил Чародей.
— Что?!
— На кладбище. Поздравляю. Теперь ты — директор этого замечательного учреждения.
Король побагровел.
— Что за нелепая шутка?! Разве я просил именно этого?
Чародей искренне удивился.
— Разве нет?
Он обвёл рукой бесконечные ряды могил.
— Посмотри сам. Здесь всегда спокойно. Никто не устраивает революций. Никто не выходит на протесты. Никто не пишет листовок и не слушает иностранные радиостанции.
Он сделал несколько шагов между памятниками.
— Всем достаточно того, что они имеют. Никто не требует повышения зарплаты, честных выборов или снижения налогов. Здесь нет коррупции, нет теневой экономики, нет политического подполья. Ни один враг не проникнет сюда, чтобы поколебать твою власть.
Чародей усмехнулся.

— Можешь возводить сколько угодно памятников. Никто не скажет, что они безвкусны. Можешь перестраивать дорожки, переносить ограды, менять планировку — никто не станет возражать. Произноси речи хоть каждый день — никто тебя не перебьёт, не освистает и не назовёт лжецом.
Он внимательно посмотрел на Короля.
— И главное — здесь никто никогда не усомнится ни в одном твоём приказе.
— Но... я хотел совсем другого! — почти закричал Король.
— Нет, — спокойно возразил Чародей. — Ты хотел именно этого. Ты просил народ, который ничего не требует, ничему не сопротивляется, ни о чём не спорит и бесконечно терпит любую власть. Такой народ существует только здесь.
Король хотел что-то ответить, но слова застряли у него в горле. Чародей уже усаживался на ковёр-самолёт.
— Прощай. Радуйся своей новой должности. Отныне ты правитель самого тихого, самого дисциплинированного и самого покорного народа на свете. Здесь пределы твоей власти действительно безграничны.

Ковёр плавно поднялся в воздух и направился к заходящему солнцу. Король долго кричал ему вслед, грозил кулаком, обещал казнить, сослать, лишить всех титулов и даже запретить магию на всей территории королевства. Но Чародей уже ничего не слышал.
Он улетал всё дальше, зная, что сделал единственное, что мог сделать: исполнил желание тирана буквально, не исказив ни единого его слова, и тем самым оставил живым шанс для тех, кто ещё способен выбирать собственную судьбу.
А как этим шансом распорядится народ — это уже совсем другая сказка.
(9 апреля 2008 года, Элгг)