Глюки метро

СТАНЦИЯ ДНЕПР

Опаздываешь или нет, но от лифта до метро идешь, как все, ни быстрее, ни медленнее. Проверенное средство от опозданий – приотставание.
Квадраты бетонных плит выложены в три ряда. Попадание каждым пятым шагом на каждый третий стык – если их чуть-чуть придержать – вводит в транс практически сразу. Так сани катятся сами.
Давать волю шагам, тем более на обгон рвать – чревато. В какой-то момент сани начнут залипать, дребезжать полозьями, наезжать на бечеву и бить по ногам, давая понять, что свалился седок.

Мимо проплывает супермаркет. Мифический приз энному покупателю, серебристое авто, перевязанное яркой лентой, стоит на скошенном постаменте. Дорожка ходячего галлюциногена огибает его, втягивается зевом спуска к метро.
Настоящий шелковый бант на современном лике фортуны ни у кого не вызывает даже слабой улыбки.

По стеканию вниз летающие в разные стороны клапаны дверей, за ними перегородки турникетов. Людской порошок размывается, клубится. А потом уже всасывается окончательно.

Общий кайф не исключает и индивидуальных галлюцинаций. На этот раз у меня это легкие, идущие, будто никого нет вокруг, ноги. На шпильках чуть выше среднего, под легким, размытым, светлым пальто.
Рыжеватая взбитость волос, над которыми будто отсвечивает улыбка. Легкая и в своей иронии неуловимая. Или в неуловимости ироничная...
Глюк чистой воды, но на редкость живой, завораживающий. В момент, когда двери за светлым пальто сдвигаются, даже мерещится, что, может, и нет. Такая своевременность необходимых движений. Когда машинист решает встряхнуть вагоны, ударив сразу же после трогания по тормозам, она успевает развернуться против толчка и положить руку на поручень сиденья. Даже те, кто сидит, стукаются плечами, а она на своих каблуках стоит, как стояла. Пусть угадала, что сейчас трамбанет и заранее подготовилась, но чтоб вообще даже не шелохнуться, когда всех сносит... Увы, это все-таки глюк.

Чего-чего, а этого добра здесь хватает. Стоишь, отщелкнутый дверьми, на самом краю платформы. Последний вагон всосан черной веной тоннеля, постсекунды текут на табло. Только с виду это дольки времени, отделяющие от запуска следующей дозы сомнамбул, на самом деле это бреши для глюков.

Вот, я вижу сейчас свои туфли, как они наступают на погасший фонарь ограничительного пунктира, и с ними рядом, чуть сзади, еще одни, тоже мужские. Брешь распахивает объятья, в нее вскакивает движение локтя, от которого я лечу вниз и падаю поперек рельс, замыкая на себя около тысячи вольт.

Успеваю пережить все в деталях, даже унюхать чад, но при этом никаких стойких следов. Обычные глюки быстро сменяют друг друга. А вот бежево-рыжая туманность до сих пор реет и реет. Иронично так улыбается, вскользь. И смещает с привычного ракурса.

Командой «на старт» пробежала волна загоревшихся ламп – сигнал первой готовности для всех, кто не стоит в первом слое, как я. Затем раздался электрический вой из тоннеля – это команда «внимание». Смена зеленого фонаря на красный послужит сигналом к действию: один за другим сорвутся наиболее популярные под колесные глюки и те, кто стоит скраю платформы смогут лишний раз ощутить катящиеся чугунные резаки, как они расплющивают одну коленную чашку и отщепляют от кости другую, писк, с которым разъезжаются ключицы, потрескивание рвущихся тканей и хлопанье лопнувших связок – у кого что. Но в моей измененке явное смещение и заключительный аккорд: Х-Х-а-а-м-ММмм... вдруг сам себя пародирует – сонм клеточных воплей выглядит чем-то вроде падения спиной на открытое пианино...

Смещенка в измененке продолжается и в вагоне: мы с человеком, чьи туфли были чуть сзади, стоим у противоположных дверей. Он и я, каждый против своего дверного стекла – привычка вбивать кайф поглубже налетающими тоннельными фонарями.
Похоже, это профессионал, такое сурьезное у его отражения выражение. Мне повезло, рядом с таким удерживаться на улыбке очень легко.

Мы вырываемся на свет, излет дуги перед въездом на мост довольно крутой и поезд отшатывается, откидывая взгляд вверх. Не видны ни ограда метро, ни перила моста, ни река, только мглистость, подсвеченная солнцем, очень так мягко и живо.
Чистота парения, неподвижность полета...

Станция Днепр. За ней крутой правый берег, шоссе и река. Зимой в будни здесь выходить-входить некому, поезд останавливается быстро и просто, безо всяких примочек. Человек, чьи туфли, смотрит перед собой, как смотрел. На его фоне как-то само собой формируется решение выйти. Двери, едва открывшись, закрываются.

Отплывающее лицо моего соседа несильно отличается от его отражения.
Счастливого выныривания!

Спускаюсь вниз и по гранитному причалу прохожу аж к Речному, где становлюсь между разлапистой елью и каким-то ларьком и лью на его бок струю.

Вокруг никого. Струя выливается свободно и ровно. По ней в меня входит такое же спокойное и ровное тепло. От нее и от мокрого бока ларька поднимается совершенно бесстрашный пар. Ель шипит, как отходящая от мозгов кровь.

Собака греет брюхо на канализационном люке в трех шагах и даже ухом не ведет в мою сторону. Ветер сдувает с веток ив и рябин наледь, эти ледяные трубки падают с очень приятным звоном.


СТАНЦИЯ АРСЕНАЛЬНАЯ


Поезд остановился и двери раздвинулись прямо перед стеной. Он, так как не собирался выходить и встал у них – вышел.

У него будет достаточно времени, чтобы выяснить, почему он это сделал: потому что оказался готов к этому, или, наоборот, от неожиданности. Во всяком случае, он вышагнул не вслепую, а взглянув себе под ноги – уступ в полступни шириной показался его туфлям, как видно, вполне достаточным.

Он вышел и двери тут же захлопнулись. Они сперва отскочили друг от дружки, зато потом, судя по резиновому звуку, слиплись намертво. За время между ударами их затвора из белого мрамора стены успели выделиться искристые нити и золотистые точки.

Не оборачиваясь, он ощутил: поезд трогается.
       
Страха не было.

Он прижался к стене грудью, животом, бедрами и одним ухом, а руки попытался приложить ладонями. В одной у него была еще раскрытая записная, а в другой карандаш – он достал их сразу же, как только человек, стоявший с ним рядом, неожиданно вышел, освободив пространство как специально, чтобы он смог занести в записную сегодняшние картинки.

Даже сквозь записную и карандаш под руками ощущалось что-то металлическое. Поезд, набирая ход, проходил вплотную, так что оторваться от стены и рассмотреть, что же это у него под руками такое, он не мог.

Стена шла дугой: снизу, от уступа, она, будто бы приглашая, отклонялась, зато выше головы загибалась, чуть ли не нависая над ней, чего, впрочем, он тоже пока что не замечал.

Ветер, поднятый поездом, был морозный и он отвернул голову. Приложивший одно ухо к стене он вдруг показался себе подслушивающим; приоткрыв же затем примятый стеной правый глаз, он ощутил себя подглядывающим.

Сперва был только свист, с которым поезд втягивало в дыру, словно против его воли, затем в круглом провале поднялся красный глаз, отчего провал этот стал еще чернее.

Холода не было. Звуки как бы только пытались быть, стучали в тишину, но она их дальше себя не пускала. Затем она и вообще напряглась, отшвырнула их прочь и зазвенела.

Она стала сквозной и накренилась. По ней покатился нарастающий гул.

Он попробовал развернуться, придерживаясь правой рукой за металлический выступ и из нее совершенно беззвучно выпал карандаш.

Судя по тому, как плохо слушалось тело, поезда не было куда дольше, чем он думал.
       
Кое-как провернувшись и откинувшись на откат стены обеими лопатками, он впервые обратил внимание на то, как она нависает – впрочем, он не успел оценить степень угрозы из-за гула. Он все нарастал. Когда же из него вырвался поезд, он мог чувствовать только одно: прохладу, ровно и глубоко входившую в его распластанную по стене спину.

Поезд остановился, но двери открылись правильно. Это было так неожиданно для него, что он, забыв, где находится, стал колотить в дверное стекло обеими руками.

Люди стоят к этим, закрытым уже до конца линии дверям вплотную. Некоторые – это ведь самый час пик – почти прижимаются к стеклу лицами. И вот он молотит кулаками прямо по ним, а они смотрят на него, как на свое отражение, совершенно пустыми глазами.

Стекло довольно быстро покрывалось испариной: от разницы температур на первой после открытого участка станции. Он прислоняется к дверному стеклу лбом. По запотевшей поверхности сбегают отдельные капли, оставляя после себя кривые черные борозды. Две борозды, идущие прямо от его глаз.

Вот как? – отшатывается он и через место, прогретое лбом, пробивается взглядом вглубь вагона. И натыкается на чьи-то руки. Дрожащие от напряжения, они пытаются разорвать пополам крупное красное яблоко. Багровые, белеющие на концах пальцы, погружаются в мякоть, сок вспенивается на них.

Кусай! – раздается посреди головы. Кусай! – этот лай отбрасывает его обратно на стену.

А поезд все стоит и стоит.

Он решает заглянуть в вагон еще раз, как в этот момент поезд страгивается с места.

Что вы хотели там увидеть? – спросил он у глаз, которые щурились от близости поезда набиравшего ход. Когда состав слился в полосу синего и сверкающе-золотого из них потекли слезы. Затем слепящий ветер исчез в тоннеле, хлопнув тишиной.

Слезы, тишина. Такой ответ.

Третий по счету поезд надвигался намного быстрее и тормозил с резким воем. С его появлением он впервые понял, что может упасть на пути.

Нет никакой возможности вытереть слезы. Непрошенные, они тянут за собой самый настоящий плач. Непредсказуемый, с содроганиями, подступающими непонятно откуда – попытайся он с ними бороться и они легче легкого сбросят его с уступа.

Перетормозив, состав замер, оказавшись к нему не дверным проемом, а рифленым боком, отперевшись на который он стал давить свои судороги и смог стукнуть в него всего раз или два. Да и то едва-едва.
Правда, в такой бок и сильно стучать было бы бесполезно. Да и стоял этот поезд, по сравнению с первым, недолго.

Следующего ждать не пришлось вовсе – он явился почти что сразу. Не простояв и секунды, он, кажется, успел ухватиться за тонкий присвист того, что только что отошел, и – исчез.

Идущий за ним пролетел разве что, намекнув остановку, а потом составы пошли так часто, что сине-желтое стало мелькать уже только на остановках и было невидимо на ходу.

Шиканье поездов – он стал слышать только его – все больше погружалось в полости беззвучия между ними и, в конце концов, осталось одно прерывистое дыхание. Как в беспокойном сне.

Только тут до него стало доходить его положение.
Да и то от обратного.

* * *

Въезд в тоннель, раскрытая записная, бок мягкого грифеля грунтует левый угол. Кайма ползет к правому, как кофейная гуща – он всматривается в ее контуры: человек, вышедший на станции Днепр, продолжает настойчиво чудиться ему его двойником. Но пролет между станциями Днепр и Арсенальная самый короткий – меньше минуты. Которой ему, естественно, не хватает. Он не успевает установить границы, оказывается между, оказывается здесь.

Он, насколько мог, огляделся. То, во что упиралась его правая рука, было металлическим, вделанным в мрамор кольцом, зеленоватым, скорее всего из бронзы, величиной от колена до окончания бедра.

Интересно, это кольцо цифра или буква? Забавные вопросы лезут в голову, когда уже затекли ноги. Главное, что опираться об это все еще можно.

Пелена понемногу рассасывается. Платформа, до которой не может быть больше трех метров, выглядит, как со всех тридцати. Гирлянда люстры над ней в легкой дымке. Вместо света от ламп – лучистые кресты. Вздрагивают и нехотя покачиваются туда-сюда, мало что освещая.

Подмостки – первое, что приходит в голову покуда проявляется плотная и вместе с этим призрачная масса. Зрители, а раз так, то все наоборот – сцена не там, а здесь. С просцениумом шириной в полступни. И цифрами – кольцо это все-таки цифра – вот, их, вделанных в стену, еще три: 6 9 1 – если читать оттуда, дата его рождения. Так что у него под рукой ноль.

А зрители-то, кажется, ждут! Их контуры переминаются, слоятся. Редкое мерцание лиц. Воздетая рука, заломленный локоть...

Жадное любопытство, наставленные дрожащие пальцы, вскрики, свист, летящие со смехом кусочки пищи и скомканные программки обрадовали бы его куда больше.

Затылок его перекатывается по стене и он ее вдруг опять как бы видит, причем в куда большем приближении, чем когда выходил: белый, как обветренная кость, мрамор, в котором искрится паутина прожилок, бронзовых и золотистых...

Из руки вываливается и совершенно без звука исчезает блокнот. Освободившись, рука прижимает к глазам веки, они вдруг начинают слезиться. По платформе проносится вздох облегчения.

Он прижимает веки сильнее, тут же с платформы доносится общий всхлип, как в переполненном кинозале на неожиданно ужаснувшем всех разом моменте.

Он держит глаза прижатыми. Из черноты, насыщенной дрожащими яркими точками, вырастают шары. Они взбухают и лопаются. Платформа захлебывается. А ему непонятно даже что именно лопается, яркость или чернота.

Он отрывает руку от век. С платформы поднимается ропот. Словно ветер проходит по глазным яблокам. Сперва это просто щекотно, но вскоре начинает жечь так, что он разводит глаза.

Один его глаз видит дыру тоннеля, в которой абсолютно ничего нет. Ни огней семафора, ни боковых, уходящих вглубь, ни даже самой черноты.

Другой по-прежнему направлен сквозь канал несущихся поездов на возмущенно слоящуюся аудиторию. Но поезда ничего уже не подхватывают, не дрожат стоячей волной, как пленка в кинопроекторе. Его кино кончилось, поезда  со страшной скоростью летят мимо...

*   *   *

Поезд отошел и людям, сгрудившимся против него на платформе, человек на стене поначалу показался живым. Глаза широко раскрыты, кожа чуть влажна, волосы шевелит вентиляция тоннеля.

Они даже кричали ему, чтобы не двигался, стоял, как стоит, за дежурным станции уже послали и сейчас его снимут.
Как видно, во всеобщем порыве помочь и правда было трудно заметить, что человек этот слишком уж неподвижен.

Наряд из трех человек в жилетах с оранжевыми полосами, открывший противоположные двери, тоже начал было  разговаривать с ним, пытаясь открепить от стены, но в итоге им пришлось действовать грубо, ведь у них было не так много времени. Человек этот так влип в стену, что едва не свалил с ног, когда они-таки выдернули его в вагон.


СТАНЦИЯ УНИВЕРСИТЕТ


Неуловимое движение головы – таким смахивают упавшую на глаза прядь волос – выдергивает меня из транса. Да, это она. В трех метрах от меня. Сделала так головой и теперь смотрит. Прямо в меня.

Пальто у нее кремово-белое, она придерживается за поручень над сиденьем почти распрямленными пальцами. Разве она не знает, что сейчас сильно качнет? На излете дуги перед мостом, короткой и быстрой – поезд как раз врывается на нее.

В воздухозаборниках свистит ветер, тугие струи обдувают ее лицо. Она ведь стоит в конце вагона, а не в самом начале, как я. Где душно и почти не качает.

Однако ноги ее очень уверенны. Голени их утончением похожи на пальцы с ненакрашенными и не слишком острыми ногтями – носками ее туфель на шпильках чуть выше среднего.

Взгляд этой женщины. Он невозможен. Сама она невозможна. Женщины в таких пальто на метро не ездят. Тем более в такие часы.

Это не взгляд-вопрос, но это и не взгляд-ответ. Никаких эмоций в нем, никаких ожиданий. Она смотрит сюда так, будто заранее знает, что здесь увидит. Не в точности, но что-то подобное вот здесь, в этой вот стороне, на этом именно месте. Она вполне готова к продолжению.

Легче легкого выдерживает она занос на дуге. Придерживаясь за поручень по-прежнему едва-едва, стоя при этом на шпильках. Даже кожа на пальцах не покраснела.

Единственная подсказка – обостренное ощущение кромки реборда, идущей по внутренней стороне литого колесного диска – мои ноги  под ее взглядом успели прорасти под пол, стать двумя чугунными стойками...

Ни на микрон влево, ни на микрон вправо, таков отныне мой путь.

Ее кашемировое пальто, как приятно и тепло оно мне светит!..

Нет, все, хватит! Сделать выдох. Покороче, порезче. Развернуться и опереться на межвагонную дверь плечом. Смотреть только в боковое окно...

Но тут поезд въехал в тоннель, и боковое окно стало зеркалом, только темным, в котором опять я увидел ее, только в другом масштабе, в котором никаких черт было уже не выделить, одни очертания. Теплые и мягкие, под стать пальто.

Какое, собственно, у нее лицо? Вместо него только бщее очень зрелое выражение, будто все происходящее уже состоявшийся факт. Почему ни вопроса во взгляде, ни ответа, одна констатация.

Вдруг она делает полтора шага к двери. Собирается выходить?

Да, сейчас она выйдет, сейчас …

Наш стык между вагонами последний, так что на свет станции мы выползаем невыносимо медленно. Боковое окно передо мной перестает быть темным. Проплывает название станции и год ее сдачи: АРСЕНАЛЬНАЯ   1  9  6  0

Поезд сейчас остановится и единственное, чего я в этот момент хочу, это чтобы открылись другие двери. Всматриваюсь в светлый мрамор изо всех сил, до золотистых прожилок...

Поезд трогается, и я обессилено откидываюсь на спинку – оказывается, я уже сижу. Ничего странного, на Арсенальной многие вышли, место в углу освободилось. Одиночное, самое удобное, на него садишься автоматически. Вместе со смыканием дверей так же, ффф-ф-ф-фух, смыкаются веки.
 
Мысли: она – вышла? спасовал или нет? ...

Поезд трогается, после глубокого вжмуривания веки распахиваются резче обычного – сбросить с себя все эти глюки. Но взгляд, ловко подхвативший комок так и не понятого на свое острие, едва успев вылететь, попадает в белый, теплый, сомкнувшийся над ним цвет...

Кашемировое пальто почти касается моего носа, моих ресниц. Оно пахнет родственностью, только не близкой, а дальней. Не той, которая обволакивает и расслабляет, а той, что приводит в тонус, манит.

Молча мы направляемся к открытым дверям. Сколько прошло времени, сколько пролетело станций, какая это из них неважно. Это происходит одним движением: она отступает означает, что я встаю. Включенность пары в танец, где каждое движение кажется совпадением, событием.

Дверной проем уже пуст, но мы знаем, что успеваем. Поезд мягко сдвигает за нами двери, делает выдох и откатывается, прозрачно звеня разгруженными колесами - это звучит подтверждением нашим первым совместным шагам.

Ее туфли со звонкими, мои с отчетливыми каблуками. Наши шаги по мрамору звучат в совпадающем диссонансе. Мастерство этого верлибра достается нам совершенно задаром, ведь мы ничего о друг друге не знаем.
Или наоборот, знаем все. И оно, это все, как влекущий за собой гребень. Требующий такой же упругой легкости,  определяющий мне быть чуть сзади, не задерживая прикосновений, не залипая.

Центральный вестибюль перед эскалаторами открывается, как ледовая арена. Пусть это мрамор, и мы без коньков, нам удается скольжение, перетекание из одного в другое движения без напряжения, на общей волне.

Ступая на эскалатор, мы уже знаем и невесомость поддержек, и размах подкруток, и, кажется, даже оргиастичность совместных спиралей. И на эскалаторе не хотим останавливаться.

За три ступеньки до нас стоящие выше отодвигаются вправо. В груди с каждым шагом что-то сдвигается и соскальзывает, как будто мы не поднимаемся, а соступаем.

Этот эскалатор только первый из двух, очень длинных - эта станция УНИВЕРСИТЕТ – самая глубокая в мире. С каждой ступенькой дыхание перехватывает все выше.

Мы шумно дышим. И неровно. В этом дыхании я не я. Ее в нем не меньше, чем меня. Мой собственный взгляд оказывается полностью утрачен. Способность видеть, однако же, возросла.

Как однотипно напряжены лица на встречном эскалаторе! Куда более разнообразны затылки тех, кого мы обходим. На текущих вниз лицах близость, еще желанная или уже нет, оставила свой отпечаток. В котором каждое лицо выглядит тем или иным.

Типы лиц раскладываются четким веером, но читать их скучно даже по диагонали.

На круглой площадке-переходе между двумя эскалаторами, видом и размерами напоминающей цирковую арену возникают, однако, два отнюдь не типичных лица. Или явления.

Первое принадлежит парню,  наполовину восточному. Детально обточенное и бледное его лицо возникает между нами внезапно, словно выныривает прямо из мрамора и пронзает ненавистью. Может быть, выпрямлялся, поднимая что-то, а я не заметил и чуть не налетел на него, испугал... Не знаю. Зрачки, ярко-черные, норовят пробить насквозь и одновременно сами выглядят пробоинами.

Второе налетает с такой силой, что даже его самого не видно. Эта юбка взрыва сметает все на своем пути. Отлетают светлые дымчатые волосы. Эта девушка – или женщина, но тоже совсем молодая, - одержима той же, что и парень, одержимостью с той только разницей, что это не ненависть, а вроде как любовь.

Явно хочет произойти что-то непоправимое. Я было, сжимаю ее руку, но затем все-таки снова приотпускаю. Вряд ли благодаря этому случай может промазать мимо события, но выходит именно так. Через несколько провальных шагов мы снова соприкасаемся в танце, а случай склеивается в недоразумение и крутится вхолостую там, где мог бы произойти, но так и не произошел.

Так ли иначе, мы уже на втором эскалаторе. Он еще длиннее первого, но наше дыхание катится вверх уже помимо нас и замирает только на самом последнем участке, где медленно открывается стеклянный, наполненный солнцем, купол.

Впервые мы просто стоим. Но лента эскалатора – нет. Мы вплываем на ней под стеклянный свод. Кашемировое пальто спокойно вбирает в себя весь здешний свет, а я опять погружаюсь в его глубокое легкое тепло.

Выравниваясь, лента начинает крупно пульсировать под ногами, но мы и не собираемся двигаться с места.

1990-2010