Для твоей мамы

Каминаут. Вопрос. На который каждый должен ответить сам. Я тоже так думал, пока однажды обезумевшая от горя мать не спросила меня посреди кладбища — расскажи мне, только не лги, пожалуйста… расскажи мне о моем покойном сыне. Расскажи правду, не обманывай меня, пожалуйста, пожалей и расскажи!..

       Кладбище. Крест. И вопрос, на который я знаю множество ответов, но сейчас — так получилось, не подходит ни один.

       Я смотрел в черную землю и спрашивал его, предавшего меня —– почему ты не ответил вовремя, почему я должен делать это за тебя?! Чаша моего горя переполнилась, хлынула через края слезами, сметая все на своем пути, нерушимой осталась лишь вера матери о том, что она знает все о жизни сына. Готов ли я отнять ее веру?..

       Она рассказывала мне, какой ты был удивительный малыш. Как разбивал коленки, утыкался в ее подол, смешно выговаривал слова, учился читать. Как спал в ее постели, свернувшись калачиком, держа маму за палец. Ты был кудрявым мальчишкой, научился читать-писать в четыре года… И, люди говорили ей, что ты стал большим писателем, что в интернете полно твоих рассказов… Я слушал и погибал от мысли — твоя мама ждет ответов на вопросы, которые ты оставил до лучших времен. Белое обернулось черным — времена наступили… Наступили мне на горло — я не могу вымолвить ни слова.

       — Ты дашь мне почитать его рассказы, Алеша?

       — Я… постараюсь.

       За какие грехи я, ненавидящий и презирающий тебя, изломанный тобой, держу ответ перед седой плачущей женщиной, которая тебя родила. У меня тоже есть мама. И в самом страшном сне я не могу представить ее на месте твоей. У тебя вечно не хватало времени — как же, столько парней вокруг — все разговоры на «потом». А теперь я стою над тобой, ищу слова, не понимая, как выговорить правду. Или как солгать? Дать распечатку рассказов? Ей – твоих?

       — Почему ты плачешь? Ты его любил, мальчик?

       — …!

       — Это ты посадил на могиле ромашки… спасибо тебе. Не забыл моего сыночка… не молчи, расскажи о нем?..
Не могу говорить, и смотреть не могу — задыхаюсь от слез. Будто это я виноват, что ты любил парней, что так нелепо и рано умер.

       Горло в тисках — не сглотнуть, не выдохнуть — прикуси язык, тварь, перед ее горем. Не смей говорить. Не смей!
Сука дохлая! Почему ты молчал?!! Плел матери что рассказы тоннами пишешь, что влюблен до гроба… «Забыл» ей сказать, что в меня. Вот он, твой гроб, в метре под нашими ногами. Ты давно собирался познакомить меня с твоей мамой — все повода небыло. Что мне делать теперь, когда повод нашелся?

       — Я… я любил его!.. Люби-и-ил!
Вот и сказано. Мне больше нечего сказать матери. Я могу только реветь белугой, прислонившись к березе у твоей могилы. Все сказано… Это не твой, это мой каминаут. Перед твоей матерью.

       Я видел, что она поняла меня. Видел, что ей безразлично — как именно мы любили друг друга. Это ты смотрел на меня ее глазами, твое лицо просвечивало в ее чертах, страшным, смертельным укором — «Почему не уберег?»,— спрашивал ты… И — почему я не уберег ее сына, спрашивала она. Любил. Не уберег. Почему?!
Каминаут. Вопрос. Нет на него ответа. У меня нет. Не могу!