Первое пирожное с оконным светом

0.

Воздушный шар врезался в небо, ткнулся маковкой в облако и замер. Если лежать на спине, на глянцевой страничке из доброй книжки, прижимать лопатки, зажмуривать глаза, то превращаешься в олененка, прорастают тоненькие чуткие ушки, кожа покрывается круглыми пятнышками цвета спитого чая. Ей снилось, что она превращается безвозвратно, никогда не проснется, как Алиса, и это хороший знак. Хорошо. Пусть так будет. Она заколдована, она заперта в огромной комнате. Дверь спрятана. Мысль потеряна. Было бы хорошо разговаривать о мелочах, меняя интонации. Но пусть так, так хорошо. Серийный номер ее врос под кожу, запчасти растеряны, гарантия истекла и теперь ничего не поправить.
Пальцы замерзали и первым мизинчик.
Но если вдруг пахнет гарью, значит самое время проснуться.


1.

Она чуть было не родилась в России, но чаша сия пронеслась мимо, не уронив на ее темя ни капли, ни капельки. Беременную ею мать спешно вывезли на историческую родину бабушка с дедушкой, полукровки, у которых, казалось бы, непонятно, где историческая родина. Расставляя выгодные акценты, мамины родители, собрали шесть одинаковых полосатых холщовых сумок, один защитного цвета солдатский рюкзак и через рвы пота, и через рвы крови рванули во Францию. Пета к тому времени уже тяжело дышала и была вынуждена поддерживать семимесячный живот рукой во время ходьбы. В неопрятной муниципальной больнице пригорода Парижа появилась на свет Сесиль. Она так долго не хотела кричать, что врачи махнули на нее рукой. Висящая вниз головой, скомканная после долгого плавания в маме Сесиль, отразилась в перепачканном белой краской окне, за которым еще час спустя начался рассвет. Пета родила легко, улыбалась дочери, пока ту не унесли. Через час за окном начался рассвет, а у Петы резко упало давление. Еще чуть спустя, на мониторах протянулась длинная горизонтальная сопля, недавно бывшая диаграммой сердцебиения. Все мы на эту соплю подвешены, пока она не распрямится в абсолютную прямую.
Во дворе роддома стриженые кусты цвели мелким голубоватым цветом. Бабушка с дедушкой брали власти приступом, показывали клеркам какие-то важные бумажки, натужно улыбаясь и доказывая что-то придушенным голосом. Если бы не их умение в два счета проходить бюрократические квесты, Сесиль бы не родилась, а похороны Петы были бы нелегальными, что вдвое хуже просто похорон. На поминках полуфранцузы ели совершенно русскую кутью, совершено по-русски запивая ее ледяной водкой, правда из прованских чашечек для эспрессо. Прощавшихся собралось немного: пара старых знакомых, вторым поколением врезавшихся в почву Франции и бабушкина двоюродная сестра, разучившаяся говорить на великом и могучем. Сесиль еще выхаживали в роддоме. Пету кремировали, куда-то подевали прах. Никаких вам медальонов «с мамой», никаких ваз, ничего похожего.
Может, Сесиль никогда бы и не познакомилась с московским туманной загазованной вечной осенью, если бы дедушка не подал на развод и не уехал с тем самым солдатским рюкзаком и пятилетней внучкой обратно в Россию. Бабушка продолжила есть белые булки и красить волосы в качественный блонд на пенсию французского правительства. Предварительно она поскандалила, вынула из супруга душу и съела ее с конфитюром. Ей не виделось будущее Сесиль ни под каким углом. Предлагая сдать ребенка в детский дом, бабушка поджимала без того тонкие губы: «Мы помрем, она все равно там окажется. Что ты с ней делать будешь? Родная кровь, конечно, но конченная она, сложно с ней слишком придется, не по силам». Надо отдать должное, пять лет пожилая энергичная кокетка экономила на маникюре, книгах, сладком, стирала пеленки, поскольку наэкономить на стиральную машинку не выходило никак, хлопала сухой ладонью Сесиль по попе-кулачку, водила по музеям, потаенным улочкам, изредка заворачивая в простенькие кофейни, где заказывала внучке элементарный пломбир без дрессинга, а себе американский кофе. Гораздо меньший француз, чем бабушка, дедушка увез пятилетнее дите, в основном потому, что соскучился по Родине, супружеское терпение лопнуло, а нависшая тень детского дома стала последней каплей в мучительном многолетнем семейном разладе. С каждым скандалом под закрытыми веками все быстрее неслись кадры: вот невеста – тихая, с приторными сахарными углами нежного рта, вот три года прошли – в кладовке взрываются банки с огурцами раз в два часа и дочь ходит с растрепанными косами, вот восемь лет еще плюсом – в нем приличный овраг – она на той стороне, он на этой, между – крикливая суета жены под флагом необходимой эмиграции, вот еще пятнадцать лет – где он и где эмиграция, вот сейчас – есть Франция, с истерической мышечной памятью о «Мулен Руж» и есть его старуха с новожильным свободолюбием, уставшая от детей-плетей, простой жизни, еще чуть-чуть и рванет в актрисы, не дай Боже. Терпел, терпел и терпеть в итоге надоело. Последним рывком для себя он полагал превращение маленькой французской подданной и себя в граждан Совьет Юнион, после чего настоящая, как дважды два, жизнь. На вокзале дедушка купил Сесиль хрустящи багет с бужениной, багет оказался Сесиль не по зубам. Она медленной покорно слизывала соус, разбирала еду на запчасти и так жевала.
Конечно, Сесиль выросла. Конечно, дедушка умер от старости. От старости и немного от веселого холостяцкого НИИшного пьянства.



2.

Белокожая, равнинная в районе груди, Сесиль месила тесто руками, сжимала его, пропускала песочных червячков сквозь пальцы. Плавно шипел телевизор. Урчал холодильник. Окно нараспашку, рубашка распахнута на четыре пуговицы, белые хлопковые закрытые трусы, худые коленки. Она производила впечатление заторможенной глубоководной рыбы, но таковой не была. Она могла показаться богемно-нерасторопной, но и такой она не была. Плотная челка до самых бровей мешала видеть, как уверенно ерзает по листу теста скалка. Сесиль попыталась сдуть волосы со лба. Темное бархатное каре на ножке делало ее похожей то на мальчика, то на школьницу, то на какую-то оперную диву в отставке.
Рукава рубашки она закатала и ровно по рукав перемазалась мукой, пока месила тесто. Села на черную табуретку, лицом к окну, спиной к тесту, двумя пальчиками прикурив от зажигалки. За квадратной рамой виднелся соседний ржаво- апельсиновый двадцатиэтажный дом, внизу в жутком беспорядке разбросаны детские качели-турники-песочницы и дергающимися щупальцами витиеватые дорожки с лавками вдоль. Сесиль осторожно, чтобы не перепачкаться, держала сигарету на отлете, шумно выдыхала перечный дым. Она слабо помнила, но была такая кафешка на путанной пригородной парижской карте, влепленная в торец жилого дома, где на витрине было все, чего могла только пожелать пятилетняя душа. Диск чизкейка с малиной, пирожные темного шоколада с яркой салатовой прозрачной глазурью и зелеными вишенками, огромного диаметра рыхлое овсяное печение с глазками орешков, мраморный кекс с цедрой, наполовину порезанный, и ломтики как бы хотят упасть, но зависли в воздухе. Сесиль врезАлась круглыми густюще-карими глазами в витрину, ложась на стол, поворачивая голову набок. Иногда ей виделось, как три прислужника в тюрбанах умоляют ее съесть еще кусочек, ласково подмигивая черными дырами зрачков, то ей мерещилось, как она берет по пирожному в каждую руку и со всего маху прилепляет пирожные к своим ушам, от чего в ушах чавкает и щекочет, то она размышляла, почему соседка через дом, Мадлен украшает песочные кучки косточками от черешен – принести бы Мадлен целый бумажный пакет сладостей и подарить и чувствовать себя доброй феей с огромадной душой и ни капельки не пожалеть, что все вкусное до крошки подарено этой неопрятной девочке-старушке.
Она научилась печь и мраморный кекс, и пирожные с вишенками и много другого. Весь день был в ее распоряжении, она поздно просыпалась, делала штук двести каких-нибудь печенюшек, например, с корицей, потом тщательно красила глаза, одевалась и на такси ехала в подвальный клуб в центре города, с пакетом выпечки на заднем сиденье. Клуб с выкрашенными в сине-фиолетовый стенами, уютными глубокими креслами, без танцпола, с толстой, как том советской энциклопедии картой коктейлей и горячих напитков, находился на минус втором этаже. Сесиль здесь знали все. Она привозила свою ароматную выпечку, которую раздавала в кофейном зале, и гости, нахваливая искусного кондитера, подолгу удерживали ее руку в своей, затем рассаживались вокруг полотна экрана и смотрели хорошее кино, запивая его кофе со сладким. Сесиль раньше тоже смотрела фильмы, но теперь все чаще стала уходить в бар. Бармен Каринна готовила кислющий ароматный Космополитен для любимой гостьи, подкладывая раз в неделю к треугольному бокалу синий конверт с зарплатой. Из клуба Сесиль кто-нибудь подвозил, - обычно тот, кто уезжал первым, без слов брал ее за белую, как разбавленное молоко, руку, она легко соскакивала с высокого стула и шла на парковку, уже позевывая.
В тот день маленькая сутулая полуфранцузская женщина пекла песочные квадратики с джемом. Из окна приятно и чуть тревожно по-весеннему дуло, мерзли пальчики на ногах. По большой светлой кухне носились солнечные лучи. Сесиль плохо помнила, но у бабушки на кухне ничем не пахло. На столе всегда стояла сухарница и банка кофе. Маленькой девочке кофе наливали лет с трех, сначала слабенький, потом покрепче. Она окончательно привыкла к тому, что дом без арабики пуст и уныл.
Первый раз бабушка поставила перед Сесиль дымящуюся кремовую кружку с отколотой ручкой. Сесиль как раз только проснулась. Было раннее утро – деспотичная, со сталинской перчинкой бабуля считала, что вставать нужно рано, как бы поздно ты не лег. Внучка делала слабые попытки обогнуть комсомольские правила, но утомлялась быстро, и ровно в восемь одеяло перелетало с нее на диван, все форточки распахивались настежь, становилось неуютно и ветряно. Эта первая кружка кофе вызвала в Сесиль ни с чем не сравнимую оторопь: горько и черно и зажгло глаза и повисли пластиковые прозрачные шарики на ресницах. А потом даже ничего. А потом и вовсе отлично.

Поставив партию квадратиков в духовку, она вымыла руки с малиновым мылом и еще раз закурила.


3.
Подруга подруги подруги сестры просто приятеля, однажды, привела в клуб «Ия» низкорослого худого сорокалетнего мальчика вроде бы без драгоценностей на безымянном. Он подходил к Сесиль за пирожками с кунжутом и медом три раза, девчачье хлопал ресницами, и в тот вечер именно он повез Сесиль домой. Поднялся следом за Сесиль в ее квартиру, покорно смотрел, как она тройным поворотом ключа открывала дверь. Они медленно и вдумчиво переспали. Руки Исайи пахли пирожками и капельку сигаретами. С мужчинами вообще была история. Полуфранцузская полурусская именно позволяла иногда им спать с собой. Пускала в постель, но непременно потом меняла постельное белье. Она не стеснялась выражать преувеличенное утомление, шуметь, ставить на стол две чашки кофе и лично выпивать обе, несмотря на ошалевшее беганье глаз напротив. Мужчины уезжали некормлеными, без душа и всяких там мыльнооперетностей. Сесиль не нравилось положение вещей, но устраивало. Она разбрасывала по полу журналы по искусству, наступала на них босыми ногами, не гладила простыней, спала на двуспальном матрасе, лежавшем прямо на полу посреди комнаты, иногда рисовала на планшете пирожные и пироги различного калибра маслом по плотному картону. Курила, сразу проснувшись в постели, полусидя, рассматривая фото на стене. Черно-белым по черно-белому плыли узкие женские бедра и кофейная чашка под завесой легкой пленочной зернистости. В пустой, полной воздуха квартире на высоком этаже, было мало мебели, мало вещей, никаких сувениров, не считая подругиных трех зимних шин на балконе, ничего сверх, слишком. Да, Сесиль курила в постели, да, читала в полумраке, да, подолгу смотрела в потолок или в экран наладонного компьютера (выискавшаяся дальняя очень дальняя родственница приносила в электронном виде раритетные тексты в обмен на полукилограммовый пакет выпечки). И о да, иногда, а вообще-то нередко, Сесиль переклеивала обои – с нежностью, уважением к старым листам, аккуратно, стык в стык, и обычно после того, как один и тот же мужчина, приходивший несколько раз подряд, получал черную метку последнего визита.
Исайя проснулся утомленным, выбитым из колеи и тут же увидел тыльную сторону ладони чудесно растрепанной с утра Сесиль. Ладонь как бы отодвигала от себя воздух, а с воздухом мужчину, медленно рассказывая историю о том, что уже слишком пора. Он стыдливо собрался, та же ладонь покачалась в пороге в знак прощанья.
Мужчины уезжали от Сесиль, разбитыми и разболтанными, ржавыми робокопами, словно всю ночь смотрели щемящее тоскливое, хоть и светлое, качественное кино. В них болело по нескольку дней, в ком-то дольше, кому-то удавалось справиться быстрее, некоторые пытались утолить боль новым визитом, но днем она никогда не открывала дверь, а из клуба ее могли увезти раньше, чем желавший вернуться успевал заметить. Если же возвращались эти третьи, если им все-таки удавалось, их недолеченная с прошлого раза рана получала литр щелочи, заставляя хозяина ходить туда-сюда из тела вон и обратно. Сероватой чайкой Сесиль пролетала над их печалью с мирной улыбкой, махая рукой в знак сочувствия, ни разу не подумав, что вина лишь ее. Потому что вина не ее и точка.
Сесиль, проводив Исайю, вернулась в постель, покурила и снова заснула, подложив ладони под щеку.
Начинался четверг. На вечер она придумала напечь слоеных рулетов с миндалем и белым шоколадом. Штук так сто пятьдесят.


4.
В квартире еще пахло жаркой духовой печью, так пахнет утюг, раскаленная крыша и воздух в районе шоколадной фабрики сухими теплыми вечерами. Натягивая узкую атласную рубашку с коротенькими рукавами перед зеркалом во весь рост, она думала о том, сколько же нейронных связей образуется в ее голове, когда она пытается разложить запахи по ниточкам на составляющие. Наверное много, и еще больше когда она думает, что связей образуется много.
Одеваться не по моде, но утонченно. Она носила добротные вещи, тщательно выскабливая следы ярлычков, попадала в цвет, в сложнейшие оттенки, отрицала всякое бисерно-стразовое украшательство, с другой стороны никогда не отказываясь от приросших деталей: синей хлопковой нити на запястье, серебряного колечка сверху правого ушка, черного кольца на одном из пальцев правой ноги. Презирая нэйл полишь, отказываясь от лака для волос, отмахиваясь от сводок погоды. Выйти в куртке и лаковых алых вьетнамках проще простого и лучше прочих комбинаций. Ей это удавалось так легко, что ни у кого вокруг не возникало даже глубоко внутри чувства, что что-то не так в ансамбле. Если у отдельных радикалов и разлетались в улыбки уголки рта, они тут же возвращались на место, заточенные под притертой пробкой в сосуде ее серьезной опасной, словно протектор шины для сороконожки, телесной идеальности. Сквозь пробку просачивалось ровно столько воздуха ее простых движений, озоновых коктейлей манер, чтобы попавшийся мог дышать. Сегодня день черных брюк, атласного верха и бледно-бежевой помады. Вернее, вечер.
Надо сказать, что именно тогда, когда ты находишь время на то, чтобы хорошо подумать над гардеробом или сделать маникюр, именно такие дни оборачиваются грубой вязкой непредвиденных событий. Будто природа еще сама спит в такую рань и не досуг ей заниматься твоей жизнью, но когда разлепит веки, спросонья начнет метаться, непременно перепутает планы, списки, графики и врежет тебе такого сюжета, только удержись на ногах. Можно было предвидеть, что Исайя перцовым пластырем прилепит Сесиль на спину свой взгляд, ему так-таки удастся выпасти ее и вернуться в этот дом, нытьем, катаньем, ржавой арматуриной мужской настойчивости. Ничего особенного. Когда они с разными мыслями переживали три поворота ключа, оба знали, что ночь будет вместе, а утро раздельно. Никаких иллюзий, чего там. Но открыв дверь, Сесиль сразу же наступила в лужу. Ее передернуло, не лужа, а маленький океан без водорослей. Задвигавшись быстрее обычного, она вспышкой слетала на кухню, в комнату, задев и уронив с тумбочки в воду уже промокший счет за свет, убедилась, что матрас набух до предела, потерял форму кисельным комочком, с потолка лилось уверенно и без стеснений, на разбросанных журналах медузами распластались мелкие разбившиеся капельки, паркет неравномерно потемнел разводами, впитывая воду изо всех кончающихся сил. Мужчина стоял испуганным ребенком в пороге, более оторопев от бегающей Сесиль, нежели от потопа. В тот момент исайин мозг находился в режиме save. Она подтолкнула его к порогу, и он пружинисто поднялся двумя пролетами выше. Соседский звонок стойко терпел издевательства, но помочь не мог ничем. Дверь не открывали, однако за дверью четко и ясно сказали: «Не долбись, знаем, сами не рады, уже не течет больше». Исайя так же пружинисто спустился, мутно объяснил, растопыривая пальцы, словно ловя в тумане тучки, что этажом выше что-то видимо прорвало, но теперь все наладится. Оставалось только всплеснуть руками. Волнение уже утихло, кокнувшись с панического разбегу о наконец-то выясненные обстоятельства. Она и всплеснула руками. Легко успокоенная, смирившаяся, она вытянула губы трубочкой и прикинула, дотечет ли вода до первого этажа. Жалко их внизу. В кухне под монотонным ливнем размокали овсяные шарики с медом и увеличивались в объеме, уменьшаясь в съедобности.
Исайя начал приходить в себя, тыкать указательным пальцем в телефон. Соображал он медленно, но мысли посещали его отборные, как французские корнишоны в трехсотграммовой баночке. Оказалось, в соседнем доме проживает его сестра. Заявиться к Маше ночью нельзя, но можно. Случай уникальный, и спать здесь не получится. Сесиль сидела, одетая, на тумбочке, шевелила пальцами ног, пялясь в сочный паркет, глупо улыбаясь неожиданной тупости происшествия.
Ей капнуло на макушку, и он увел ее, просветленную соседским тропическим дождем в чужой дом, разрезая шагами двор пополам – на правую и левую часть, как вишневый пирог ножом.

Мария – это вам не Просто Мария. Женщина, открывшая дверь не имела на лице никаких следов сна, зато имела огромные сильно вытянутые лисьи глаза, острый библиотекарский нос. Высоченная сестра Исайи оказалась всего лишь его двоюродной сестрой по папе. Она впустила их, отвела в дальнюю комнату, не включая свет, всучив белье и пачку соленой соломки «Радуга». Видимо, погрызть на сон грядущий.
Лежа в темноте, почти впервые застряв между А и Б, полуфранцузская полурусская изучала свой живот. Можно ли выгнать мужчину утром при таком раскладе? Выспаться не удастся, а завтра ее снова встретит с порога промокший насквозь матрас. Сесиль улыбнулась китайской вазе, которую разглядела сквозь черничный мрак на книжной полке. На животе цвел целый палисадник родинок разных оттенков чайного отвара. Она любила про себя раздаривать по одной родинке каждому из родственников и только дедушке сразу две, прилепившиеся друг к другу справа под ребрами. Вообще-то сплошная путаница с этими родинками. Мужчины пытались присвоить хоть одну себе точно так же, как покупают на небе только что открытые звезды, но она-то знала, что все звезды раздарены давным-давно. Звезды не продаются, их можно даже дать погладить, но переименовать никак. Из угла наверное булькал деревенский здоровый храп, но ничто не беспокоило.
Утром Марию никто не видел. Они захлопнули за собой дверь, уверенные в пустоте дома, но на всякий случай стараясь не издавать никаких звуков. Сесиль успела заметить, что мебели в квартире очень мало, на вешалке вытянулся желтый плащ, телефонный аппарат в пыли и, видимо, совсем недавно здесь разводили кипятком лапшу быстрого приготовления, а за обувной полкой утаена большая коробка малярного скотча.

Сесиль пошла в одном направлении, Исайя в другом. Спали они в ту ночь без примесей эротизма, просто рядом, не касаясь друг друга, оба понимая, что в последний раз, в последний беспонтовый раз, она – весело, он – иначе. Поймав небритого престарелого горца на иссохшей пятерке, Сесиль поехала за новым матрасом, намереваясь выкинуть из дома все, что не спаслось от нежданно хлынувших соседских вод. Легко относиться к вещам легко.
В это время затопившие семь этажей соседи тушили вонючие бычки в литровой банке, передавая привет Пржевальскому, угорая над мультиком про Дональда, как лошади.


5.
 Окна сильно запылились. Пыль смягчала краски двора, замедляла кадры, туманила погожие деньки. Сесиль курила в открытую створку. Дед всегда ее учил: «Принимай жизнь как дар, с твоей-то бабкой у тебя все могло сложиться гораздо хуже, плюй на все, а если очень больно – гони от себя того, кто причиняет боль». Дедушка был особенно разговорчив по воскресеньям – по воскресеньям они медитативно выпускали триста свинцовых пулек в ржавеющих уток-зайчиков затхлого маленького тира. Уже серебристый старик, говорил своей узкокостной внучке, прерываясь на секундные прицеливания, о любви, подлости, о тяжелых длительных отношениях, грозовых тучах привязанностей и лавинных сходах обожания.
После потопа прошло с пару месяцев. Она впервые переклеила обои только потому, что так надо, переставила шкаф, выкинула из квартиры немало утопленников. Все к лучшему, хороший повод избавиться от наростов. Жаль альбом Альфонса Мухи немного, его привезли из Праги, тут такого не найти. Зато отыскались розовые в серый рубчик трусы, закрытая банка зеленого горошка, синий раздраконенный блокнот, зубная щетка, крекер, стержень для шариковой ручки.
Пару недель назад кое-что кончилось и кое-что началось. Предметы навсегда уходили из жизни Сесиль, а их нагретое место пустовало. Никогда не знаешь, из чего на самом деле состоишь, потом неожиданно делаешь ремонт, узнаешь, что сон твой оберегал ржаной сухарик, томившийся под матрацем, может, даже сны навевал, сны влияли на настроение, сухарик менял жизнь.
Вещи кончались, мусор выметался из дома, все шло своим чередом. Практически. Было кое-что, похожее на найденное на балконе гнездо соечек. Путанное, неожиданно выставившееся, но милое, милое, милое. Вернувшись в четверг из клуба, разогревая чай на кухне, Сесиль увидела Машино горящее окно. Как-то в приятно-душный полдник Сесиль, потягивая сигаретку, ради смеха посчитала этаж и сторону квартиры, ставшей на ночь ей Ноевым Ковчегом. Окна легко вычислились. Сесиль ловила себя на любовном разглядывании неточных крестов рам, изучении цвета занавески. Будто рай, в который раз ткнули носом, и вышвырнули вон. Там все было приблизительно обычно, но все-таки не все. Наркотический шлейф духов изумительной женщины, первой такой. Она придумывала для Марии разные жизни, профессии, состояния, вписывала ей строчки в медицинскую карту, игралась с ней маленькой в песочнице, придумала ей собаку, а потом передумала собаку в кошку. Фотографировала Машу на даггеротипы и развешивала отпечатки стенам своего жилища. Видимо, Сесиль слишком упорно пялилась любимое уже окно. Мария тоже увидела ее, сухо козырнула, как матрос на палубе перед капитаном. Вряд ли она тогда могла узнать Сесиль, но с тех пор Сесиль часто стала дожидаться ее острых плеч в искусственном свете. Было похоже, что как раз Мария собиралась на работу, когда французскорусская возвращалась из клуба. Ее квартира располагалась наискосок от квартиры Си, но удачно. Она видела Марию только когда та подходила к окну. Сесиль затянуло огромной рыбацкой сетью: ни на берег, ни в воду до конца. Подвешенное положение невыясненного тусклого летучего интереса.
Исайя растворился, но пришлось собрать его образ в кучу, чтобы отыскать через друзей его номер. Выяснив машин точный адрес, послала ей почтой купленный через Интернет бинокль. Она все правильно сделала, направив его на Сесиль в тот же вечер и, видимо, узнав, наконец-то, белое девичье личико до сих пор распознававшееся как просто постоянный силуэтный круг в доме напротив. Честно говоря, Сесиль купила два бинокля.


6.

Сесиль старалась вернуться домой в определенное время, чтобы не пропустить темное пятнышко в окне напротив, успеть зацепить ее своим силуэтом. За последние несколько недель это было ее главной точкой отсчета, с нее она начинала день, улыбалась роскошно-жарко и выкидывала фортели от всей души.
Она сняла лиловые туфли-лодочки и поставила на подоконник. Как знак, как цвет, как кадр ассоциативного монтажа. Мария приложила к глазам бинокль, потом отвела его вправо и кивнула Сесиль. Та спокойно отошла от подоконника, а посреди комнаты подпрыгнула, улыбаясь удаче. Родственная душа, привет, ты понимаешь, что к чему. У нас один язык.
Игра в пятнашки с завязанными глазами. Что самое интересное – парная игра. Сесиль дышала на стекло и зеркально писала свое имя, рисовала гуашью солнце или торт, отсылала печенье по заветному адресу, пирожные, а однажды даже бутылку вина, которая если и не видела Наполеона, то только потому что Наполеон не заезжал на ту винодельню, и хорошую книгу английского писателя. Про любовь. Про невыносимую любовь. Иногда баловалась: локон волос в конверте, кубик-рубик, провод неизвестного происхождения. Такая текла жизнь, с силой прокручиваясь на кочках вечернего сеанса диафильмов у подоконника.
Дни пропадали под плотной путаницей штрихов черного маркера по календарю, а девочки игрались. Мария не посылала ответных подарков, но так кивала и писала руками в воздухе, что Сесиль приходилось сесть, чтобы не упасть, вдыхать резко, чтобы не задохнуться, зажимать рот рукой.
Это была большая книжная иллюстрация. Ты открываешь книгу и не испытываешь потребности попасть в картинку, оказаться там, среди воздушных шаров и пасущихся оленят. Ты можешь, не верить картинке, если в плохом настроении, что-то болит или что-то не клеится. Можно с силой захлопнуть книгу, можно гладить страничку, можно вырвать к чертям и забыть. Но что бы ты ни делал в жизни, как бы ни вел себя с прочими – оленята всегда будут смотреть на тебя своими слезящимися трогательными бусинками. Сесиль жила на маленьком ущербном пятнашечном поле, понимая, что одной детальки не будет хватать всегда, так задумано. Ей ничего не было нужно, только это пятнышко, которое поинтереснее печенья, цвета помады, даже альбома Мухи. Пятнышко казалось абсолютно безопасным, универсально радостным, категорически понятливым и податливым.

Во вторник утром, в самый сонный час в дверь позвонили. Сесиль не открывала двери днем, но иногда смотрела в глазок, если в глазке предположительно могли показать что-нибудь позанятнее сна. Фиш ай парализовал на время зрение: Мария улыбалась своей тяжкой мудрой улыбкой, поднимая к глазку бинокль, покачивая им, будто стоя на палубе, показывая его Сесиль. Хозяйка открыла. Мария ласково произнесла: «Ну привет, восьмой этаж, угловая квартира». Красивая точеная женщина, огромного портовогогрузчикового роста, но легкая и плавная. Своими несостыковками, градациями и гротесками она выбивала с пятнашечного поля любую фишку одним взглядом. Сесиль кивнула, учащенно дыша. Внутри ходили толстенные лопасти, прогибаясь от артериального давления.
Мария примерила чувство сожаление по поводу того, что пришла. Сесиль молчала, как глубоководная рыба, делая несоразмерные, плавные движения. Отчего-то много жестов. Три милых легких фразы – ни одного ответа.
Сесиль потащила ее в кухню.

7.

Перед Марией опустилась чудом так быстро сваренная чашка кофе. Толстостенная кружка с изображением Дисней Ленда. Сесиль села напротив как была – в трусах и синей рубашке. Торопясь, глотая и экономя буквы, которые от волнения стали лимитированы, Маша спросила: «Ты не рада мне? Мне нужно было остаться там, через двор, в окне? Я не допоняла твоей игры? Или ты не узнала меня?». Сесиль молчала и рассеянно улыбалась. Улыбка прилипла к лицу, ее хотелось отодрать, как скотч. Под улыбкой протекали болезненные процессы. Обида на скорую развязку, зачем все так торопить? Сернокислотный ливень сетований на жизнь, на судьбу, на условия игры. А кроме того, бытовое приземленное плавание света карманного фонарика по закоулкам мозга: белый яркий кружок выискивал такой очевидный способ объясниться. Лопасти в животе набирали обороты, их бешенные удары отдавались в висках. Не надо было и надо было открывать дверь. В воздухе потрескивали искринки. Сесиль вдруг показалось, что существование ее кошмарно убогое, простецкое, но было оно чудесным. Боль же не ходила в ее дом давно, ее гоняли здесь поганой метлой и морили голодом. Боль не выносила и кончалась.
Сесиль прикинула, сколько нейронный связей погибнет, если она выгонит Марию, эту елочную игрушку, соевую конфетку, парафинового ангелочка, который стоял на верхней полке, а когда взрослые его достали да дали в руки – страшно его держать, ведь он может растаять даже от привычных 36,6. Пусть дальше, там, под потолком, почти под небом, в безопасности, в целостности и сохранности. Меньше радости – меньше боли.
Они сидели, как на картине классической школы живописи, на противоположных концах стола, занятые друг другом и побочными мыслями, но друг о друге же. Сесиль встала, подошла к плите, повернувшись к Маше и оперевшись на плиту. Мария наблюдала за подводными движениями девочки в синей рубашке, женщины, при близком рассмотрении оказавшейся захватывающей, словно свежий номер «National Geographic” для советского ребенка. Сесиль достала из ящика блокнот и написала: «Даже если ты теперь говоришь со мной, я не могу услышать тебя, так же, как через стекло. Я глухонемая от рожденья. Я рада, что ты здесь, я чувствую твой запах. Ты пахнешь, как мои пирожные с лаймом. Теперь иди пожалуйста домой. Боль – это очень страшно. Я живу в другом измерении, тебе слишком долго изучать мою терминологию. Дедушка учил меня вовремя останавливаться. Я безнадежна». Провела ладонью по острому машиному плечу, по мочке уха, по губам, положила ей на колени блокнот с сорным вьюнком букв. Ее позиция, ее золотая комнатка, она заперта и так ей не страшно. Мир, которому не нужны радио, звуки, слова. Подводный мир надводного существа. Потому что даже в тире на уточках остаются слишком глубокие следы от свинцовых пулек. Целая философия, заменяющая слух. Но в тот момент Сесиль летела по фуникулеру привычки. Ей казалось, что сама она врач, кардиолог, выписывая ледяные фразы в блокноте, она склоняется над собственным телом и меняет сердце на алмазную машинку искусственных желудочков. Надежное, не знающее сбоев сердце. Операция срочная, не обдуманнае и, возможно, будет смерть. Кома и пустота. Сесиль вспомнила восемь своих последних ничего не значащих мужчин. Тогда было так хорошо отваживать их от себя. Игра не удалась. Пятнашки рассыпались и растерялись. Важное, обидное ощущение: кажется, только начали играть, как вдруг один из вас неожиданно тяжело бухнулся ватным спиртовым чавкающим компрессом на пол, больше не желая играть. Как будто видел смысл не в игре, а за ней, начал же только затем, чтобы убедиться – смысл есть, ну и вообще потому что ты поманил и потому что вообще так вот. Зажмуриться до красных точек, прогнать водичку с глаз, остаться сильным. Внезапная реакция на встряску, редкая решимость.
Через три тянувшихся сгущенкой минуты Мария тяжело поднялась, отряхнула ладони и вышла за порог, убийственно хлопнув дверью. Для себя лично, потому что услышать больше было некому. На площадке она с досады прикусила губу и содрала заусенец одновременно. До то как уйти, Мария написала ниже плотной крупной вязью: «Я не знала»,- и хвостик от «А» уехал сильно вниз.