Ночь светила тьмой

Ночь светила тьмой…

«Лучше страшный конец, чем бесконечный страх»
Шиллер Иоганн Кристоф Фридрих (1759-1805)

 Ночь светила тьмой над зажравшимся сном городом.
 Скользкий, вонючий дождь большими каплями выбивал на Безумных подобия жгучих шишек. Безумных было совсем мало: хотя, ночь и была VIPовой, но совсем не пахло и не давило клубной музыкой, дешёвым сексом и бесконечной рвотной смесью забухавшей молодёжи. Наверное, никто, и даже Безумные, сейчас бы не осмелился сказать что: ночь – для молодёжи. А молодёжь, в большей своей части, мирно отдыхала, похрапывая с мишкой в руках, укрытая одеялом в тёплой кровати. Отдыхала, надёясь на то, что завтра будет не настолько гадкий день и можно будет опять затусить в клубе, смерившись уже с тем, что проклятая гроза и сильнейший ветер, разорвавший в клочья большую часть электрических проводов и обесточивший почти весь город, но горе коммунальщиков, не дал им расслабиться сегодня.
       Безумные сидели в лужах то ли воды, то ли грязи, то ли собственных соплей и курили легкий наркотик: единственный бычок самокруточного счастья, вставляющий уже почти всю кучу Гавнорей, спокойно догорал, унося за собой целебный дым. В темноте и в отсутствие нормального ночного освещения улиц - блики и образы Безумных были не так уродливы, и если бы не убийственный, кобылий ржач и вопли, их было бы и не заметить…
       А непогодный зной всё монотонно усиливался и усиливался. По крышам бил барабаном град в унисон водной, будто титановой стене, оставляющей нулевую видимость, и заливающей всё больше и больше городскую канализацию, ведущую свои кишечник в бедную местную речку-вонючку, давно переставшую справляться с таким огромным объёмом испражнений и геометрической прогрессией выходившую из своих берегов.
       На пустынном пляже реки, улыбчиво, стоял Иной и, раскинув руки вверх, открыв рот, глотал капли дождливого яда. Сбивавший с ног ветер острым бумерангом, хлестал Иного с разных сторон. Но Иной, солдатом, стоял прямо и только еле слышно смеялся и напевал себе что-то под нос. Пьяная душа, теперь полностью управляющая Иным, иногда, когда эйфория, бродившая по его телу, ударяла по мозгам, давала Иному отчётливое представление о лучшем и порождала надежду на скорый конец…
       Руки сжали ещё сильнее медальон, и по выбитым щекам Иного потекла ошпаренная слеза. Уже больше двадцати лет он ни на секунду не расставался с этим золотым, ставшим целью его жизни медальоном, снятым с обезображенного в муках изнасилования мертвого тела Другой.
       Проведя всю жизнь на свалке, но не теряя надежду и нравственность, он ждал когда сможет вернуться в общество, где никогда и не был. Но страх одолевал его во всем, что уж говорить о том, чтобы он сумел найти в себе силы на перерождение, он просто хотел этого, в перерывах того, как его избивали, отнимая всю одежду и еду, другие изгои. Наверное, в скором времени отчаяние легко бы задушило слабое сердце Иного, но ему был дан шанс. Однажды, к нему в коробки, где он жил, зашла чернеющая, молодая девушка-гот. Шок опешанного Иного в скором времени утих, после того как он понял, что Другая также как и он одинока, и в поисках себя решила зайти с её постоянного места обитания - кладбища на свалку. Их встречи стали частыми: он вылечивал собой её, а она его, и всё шло гладко к новому перерождению обоих, пока страх не разрушил тонкий, шатающийся мостик в новый, достойный их мир. Он сам, буквально из своих рук, отдал Другую на растерзание животным-бомжам, ещё долго играющихся с живой, а потом и с мертвой Другой, когда страх не дал ему её защитить. Через несколько дней Иной нашёл застывшее в поте и крови тело несчастной, насилованной даже в отверстие для глазного яблока, выбитого с кулака.
       …Стихия всё усиливалась и усиливалась и усиливалась, и уже казалось, что смерч возможен и на узкой реке. Иной понял, что пора. « Я думаю, это всё, я готов и прошён?» - крикнул он в самый очаг мерзко маслянистого месива воронки. Ещё раз громко усмехнувшись, он начал с предвкушением и интенсивно срывать с себя балахоны. Наконец, он осторожно начал пробираться к воде по грязному песку, который осколками стёкал впивался ему глубоко в сухожилия, от чего его сердце наполнялось всё большим теплом.. И вот он уже, преодолев кровавый песчаный занавес, дотронулся до страшной, ледяной, пеклистой воды. Иной почувствовал, как его стало поглощать: по венам и в мозг, вместо крови, начинала ударять этим самым маслянистым, собравшим всю грязь и зло улиц большого города, подобием жидкости и воды. Но в этот раз он пересилил свой страх и решительно стал пробираться дальше, не смотря на то что, его било в судорогах и он уже не мог идти дальше, так как его ноги онемели и ткань отмерла, но пересилив себя, на одних руках, он плыл к своему концу…
       С взрывным грохотом ударила сильнейшая, озарившая все, осверкавшая всех, жгучая молния, копившаяся с тех самых пор пока шел ядовитый ливень - и на небе мигом рассосались тучи, и первый луч рассветного солнца ударил по лицу лежавшего в без сознании обожженного Непрошенного, зашипевшего канонадой всхлипов и боли…
       По дороге уже начинали мчатся на работу машины; солнце ярко улыбалось всем еще сонным жителям и било теплом лужи, таявшие сахарным песком; свежий воздух попадал через открытые форточки и окна в дома; весло кружили заигравшиеся бабочки.
 …Он остался непрошенным, и когда его выплюнула, не поглотившая, суровая воронка, и когда умерло всё человечество, и даже когда потухло солнце, а за ним и вся галактика, - Непрошенный бесконечно существовал в своих коробках страха.