Чужой

Нежно-голубые букеты в бледных руках
Белые ленты
Высохшие слезы пустынных глаз
Опусти веки
Позволь ему развеять твои волосы в пыль
На перекрестках всех улиц
Подари свою бледность
Прими мою…
Я наполню нежностью твою пустоту
Заполню твои глаза
Обовью твои руки
Плачь
Положи руки на мое плечо
Склони голову
Застынь
Я здесь

Призрак ожидания, потерянный в тумане полей
Тишина… здесь давно лишь иней





Я помню минуту, в которую я дал себе полный отчет в своей, новой для меня, основе, которая неведомо когда поселилась в моей груди, и я понял ее спокойно, с каким-то холодным ужасом. Основа эта была – совершенное, глухое и безнадежное равнодушие к ней; ни одно ее чувство, ни одно ее действие не могло вызвать во мне хоть какого-то сочувствия, пробудить во мне хоть что-то, не могло и – я почувствовал это – не сможет никогда; она стала для меня куклой, и я наблюдал за ней со стороны холодно и мучительно. Но эту страшную пустоту между нами, как ни странно, заполняла нежность, которая росла во мне тем больше, чем меньше я мог видеть в ней живого человека. Я не уезжал, и она знала, что я не уеду, что она может положиться на меня во всем и положить на мои плечи все, от чего станет тяжело ей самой. Моя жизнь превратилась в постоянное ожидание возможности быть ей полезным; в этом я видел какой-то смысл – больше смысла я не видел ни в чем, и еще не распустившиеся деревья за окнами, которые тянули ветви к серому небу, были как-то безнадежно одиноки в этой никому не нужной, словно позабытой весне. Я должен был бы наводить на нее тоску, как носильщик, который молча, уныло и безразлично несет ваши вещи, с чуждым и холодным лицом, не имея к вам ни интереса, ни сочувствия, но ей, к счастью, некогда было смотреть на меня: она была весела, занята повседневными забавами, подругами, гостями и всем тем, что только может развлечь женщину. Я понимал ее и, если б мне приходилось работать весь день для жалких грошей, то я бы работал только для ее нового нежно-лилового платья с блондами, не считая, что трачу силы даром. Что касается сил, то я, казалось, дошел до той черты, где их больше нет, и просто перестал чувствовать их наличие или их отсутствие; часто мне приходилось быть очень занятым, чтобы достать деньги или уладить какие-то вопросы, и я был на ногах весь день, а ночью отправлялся в другой город, и, пробыв в дороге всю ночь, с рассветом входил в жалкую придорожную гостиницу и ложился на кровать, чувствуя, что не могу сделать больше ни шага; я забывался тяжелым, но совершенно пустым сном, на несколько часов, потом вставал и снова отправлялся дальше, едва перекусив, уже пешком, чувствуя и холод, и дождь, и ветер, но равнодушный к ним. Я ходил по улицам, пусто глядя по сторонам, и, если б в то время меня раздавили лошади и я бы лежал, еще живой, на грязной и людной улице, я бы чувствовал себя так, будто это с кем-то другим случился пассаж, а я смотрю со стороны на этот почти что труп и эти наивные фигуры, кружащие над ним.
Она освободила меня неожиданно, и это было так непривычно самоотверженно с ее стороны, что я растерялся: она простудилась и в два дня умерла. То, что эта самоотверженность не зависела от ее слабой воли, было всего мучительней. Ее смерть поразила меня тем, что ставила ее в ряды живых для того, чтобы из них исключить. Я с немым ужасом и непониманием смотрел на ту пустоту, которая осталась в доме после того, как не стало ее, и не мог понять ни возможность, ни справедливость этого, ни то, что я потерял. Две недели я не уезжал и, оставаясь в прежней квартире, по-прежнему бродил по улицам и, простаивая часы над тихой насыпью на кладбище, через полчаса ехал устраивать ее дела, как будто она все так же сидела за романом на диванчике в гостиной и ждала, когда я принесу деньги для «подарка Натали». И в то же время я начинал чувствовать какую-то волю к свободе, к жизни и действию; наступающее лето вставало призраком жизни. Я не чувствовал себя предателем, потому что ничего не изменилось в моем отношении к ней – я был по-прежнему равнодушен, если не считать ужасно мучительной нежности, которую я испытывал бы к любой другой, бывшей на ее месте, и по-прежнему знал, что никогда не забуду ее. Ее постоянное присутствие я чувствовал теперь в той тени пустоты, которая всегда стояла за моими плечами и была всегда одинакова, стоило только оглянуться. Я проснулся от того сна, в котором жил этот год, и жизнь моя стала прежней, но каждый ее день я встречаю, как предвестника похорон и, чем полнее мгновение жизни, тем ближе я чувствую могилу: мне кажется, что что-то, по какому-то закону необходимости, отдает мне все мои скудные запасы жизни, торопясь под конец и поэтому бросая больше, чем раньше. И я рад вернуться на родную землю, найти наконец свое место среди родных могил, оставив этот чуждый мир, чуждый век и чуждые храмы.