трагикомедия

Он был убежден, что в этом зеркале живут чьи-то глаза.
Скажем, ему не совсем приятно было каждое утро входить в ванную комнату и натыкаться на их изучающий любопытный взгляд в проеме зеркальной рамы. С опухшими веками, блестящими распаренными щеками и вздернутой к макушке челкой, он не пожелал бы никому видеть его в эти первые минуты сознания после крепкого тяжелого сна. Сон для него был как бочка чистейшего душистого хмеля, но, однако, представьте, какое в таком случае утро.
А между тем, два прозрачных глаза рассматривали с неунывным упорством его помятое, уставшее и изможденное лицо, никогда не знавшее свежести. Каково ему было знать, что глаза эти отмечают каждый его непроизвольный жест, каждую эмоцию, прыгающую на лицо. Каждое кривое движение губ или бровей, раздувшихся ноздрей и, казалось, неподвижных деревянных век. Взгляд их казался интересующимся, но для него было естественным, что он, несомненно, осуждает его, критикует, расценивает придирчиво и кропотливо. Он будто говорил ему с раздражением и усмешкой: «Что ж ты так выгнул шею? А для чего расправил плечи? Ты же все равно отвратителен собою, ты прогнил и схож теперь с тухлым яйцом. Ты в точности как тухлое яйцо».
...И тогда он мог видеть, как лопаются крохотные капилляры на белках, как краснеют кромки век, а в уголках глаз скапливаются водоемы слез, между тем как изображение перед ним плыло и смывалось в своих очертаниях. И он отскакивал от зеркала, залезал со всей стремительностью в ванную и, закрывшись спасительной во всех отношениях ширмой, выпускал тугую струю теплой воды и рыдал так громко, что соседи порой, тревожась, стучали ему в дверь.
Но страннее всего было то, что зеркало в ванной было лишь убежищем этих жутких глаз, и убежище это было уже четвертое по счету, в то время как глаза – все те же. И избавиться от них не было совершенно никакой возможности.