Ты смеялся

Ты смеялся, черт возьми. Смеялся не надо мной, не над людьми, не над собой, не над газетными вырезками, не над исколотой рукой, просто ты смеялся. Тебе было хорошо. Я сидела на черном полу, среди скомканных газет, старых, грязных, которые продолжали пачкаться дешевой краской и воняли керосином, среди ваты с красными пятнышками.
Мне было страшно. Жуткий смех бился о стены крохотной комнаты, носился под потолком, бил по нервным клеткам, стучал в висках, а я больше всего боялась смотреть тебе в глаза. Красные, волчьи, не глаза- одни зрачки.
Ты не мог закурить. Зажигалка падала из рук, а ты смеялся- тебе казалось, что она очень смешно падает. Неожиданно ты замер и лег среди газет. Лег, раскинул руки, как морская звезда и тихонько запел. Сигарета, грязная, как все вокруг, выпала и покатилась под диван, красный, обшитый бархатом, из которого торчал поролон, и казалось, это не дыры- это кровь на изодранном теле, потому что поролона там было больше чем бархата. Гораздо больше.
Ты лежал и начал тихонько водить руками по полу, все в той же позе, с перекосившимся лицом, как маленькие дети зимой, на сугробах, рисуют ангелов. Только вот ты был похож на ангела меньше всего. Майка порвана, грязные штаны, взлохмаченные волосы и полуоткрытый рот. Я сидела в углу и чуть чуть поскуливала- так мне было страшно. Я закрыла лицо руками, а ты бешено вскидывал глаза к потолку и посвистывал какую-то колыбельную. Время неслось, а ты все водил руками, иногда вскрикивал, а потом убаюкивал сам себя, шептал что-то обветренными губами, читал Отче наш куда-то в пустоту, в потолок. Крестик ты давно продал, променял душу на наркотик, выкупил «свободу» и «совесть» и никто свыше, как думал ты, уже не мог видеть твоих доз.
Я не помню, сколько я просидела, закрыв лицо руками. Ноги отекли, у меня ныла спина, а ты все пел, что-то шептал и водил руками по полу, раздвигая кончиками пальцев груды старых, никому не нужных газет, где столько написано про людские судьбы, но ты со своей то до конца не разобрался.
За окном гасло солнце, оно окропило пыльный пол ярко-красными лучами, сверкнуло в окне и потухло.
Я подняла глаза. Я не сразу увидела тебя. Ты сидел напротив меня, калачиком, обняв коленки руками и раскачивался, глядя в пол, в дальнем углу комнаты, среди такой же кипы газет. Неожиданно ты заплакал. Ты плакал, как девчонка, слезы не текли из глаз, они брызгали, а ты продолжал раскачиваться, уже в такт всплескам. На шее истерично билась жилка. Ты упал на пол, не выпуская коленей из рук и начал кататься по полу, как будто тебе вырывали позвоночник. Перевернувшись на спину, ты начал биться головой о пол, со всей силы, ударяясь затылком и мне казалось- вот-вот хлынет кровь и как будто опять гаснет солнце на полу…
Я опять закрыла лицо руками и слушала, как ты равномерно, не прекращая плакать, ударяешься головой о деревянный пол и кричишь, извиваясь: « Мамочка, прости меня!...»…
Ты потерял сознание. За окном было уже темно и только-только начали зажигаться фонари, потому что они всегда поздно зажигаются летом. Я не стала вызывать скорую. Пройденный этап. Единственным лекарством этому существу, не человеку, субстанции, которая держится за жизнь не волей, только сердцем, потому что сердце у нас вообще выносливый орган, служил тот же самый наркотик, и единственное отличие его от того, который заставлял человека умирать, было то, что привозили его люди в белых халатах…
Эти люди его и увезли. Посиневший, распухшие губы и закрытые глаза- таким я его помню.
Священник отпел твое тело и могилу просто засыпали землей. Меня тошнило от тебя, даже такого, молчаливого и холодного. Мне так и хотелось положить тебе в гроб шприц, как самое важное, положить его, лишившего столько людей жизни, просто чтобы отомстить, отомстить за ту боль, которую ты причинил своим близким…Я не положила. Не смогла.