Огненный след жизни

       ПОВЕСТЬ О ФЕДОРЕ КЕЛЛЕРЕ
       

       «В нашей породе фон Бергов, граф, все были рыцари».

       Л.Н. Толстой. Война и мир.


       Начало большого пути
       
       Описание герба графов Келлер
       
       Графы Келлер – Graf Keller (Preuss. Graf 29.11.1789)

       Щит, имеющий золотую окантовку, пересечен. В верхнем голубом поле три черных орлиных оторванных головы (2+1) с золотыми клювами и красными языками, между трех золотых шестиконечных звезд (1+2). В нижнем красном поле на зеленой земле серебряный спящий леопард. На щите графская корона и над ней три коронованных дворянских шлема без нашлемников и наметов. Щит держат отвернувшиеся черный орел и серебряный лев.

       Прибалтийский гербовник. Собрание гербов рыцарства Лифляндии,
       Эстляндии, Курляндии и Эзеля. 50.5.

       Составитель дворянских родословий Рейхсгерольд королевства Швеция Карл Арвид фон Клингспор.

       Стокгольм, Ф. & Г. Бейер, 1882.


       Среди героев Великой Отечественной войны 1914-1918 гг. особо выдающуюся роль играл, вне всякого сомнения, прозванный «первой шашкой России» граф Федор Артурович Келлер. Фигура этого блестящего кавалерийского военачальника, вне всякого сомнения, знаковая, для всего российского офицерства конца XIX-начала XX в. Сформировавшийся как офицер в период модернизации Российской Императорской Армии эпохи Великих реформ Государя Императора Александра II, по праву снискавшего в горячо любимом им русском народе почетное прозвание Царя-Освободителя, получивший богатый боевой опыт в ходе Русско-турецкой войны 1877-1878 гг., этот достойный представитель славной плеяды «русских немцев» - скромных и отважных, умеренных и аккуратных - несмотря на свой почтенный возраст, отнюдь не выглядел человеком из прошлого, закостеневшим навечно в своих представлениях о военном деле. По сути, Федор Келлер являлся живым воплощением славных традиций старой Российской Императорской армии, шедших от Генералиссимуса А.В. Суворова и Белого генерала М.Д. Скобелева, и служил своеобразным мостом между поколениями русских офицеров.

       Не следует ни на минуту забывать, что на момент начала Великой Отечественной войны в августе 1914 г. вступившему в нее начальником дивизии графу Федору Артуровичу Келлеру было как-никак уже 57 лет от роду. Разумеется, военачальников такого ранга, прошедших жестокую школу кровавой Русско-турецкой и еще более кровавой Русско-японской войны в русской императорской армии было не так уж и мало. Причем многие из этих умудренных опытом военачальников занимали более высокие посты и должности, чем наш герой граф Келлер. Однако Федор Артурович выделялся среди них как своим поистине глубочайшим знанием военного дела, так и глубоко человечным отношением к подчиненным.

       В 1877 г. двадцатилетний Федор Келлер, отпрыск прусского дворянского рода (в 1789 г. прусский король даровал роду Келлеров графский титул), служившего со времен Государя Императора Николая I Всероссийской империи, и к описываемому времени, перейдя в Православную веру, совершенно «обрусевшего», блестяще окончив приготовительный пансион славной «кузницы офицерских кадров» Всероссийской империи – Николаевского кавалерийского училища – вступил вольноопределяющимся («вольнопером») второго разряда в 1-й Лейб-драгунский Московский его Величества полк. Не состоя формально в военной службе, начинавшейся для него официально с 1 сентября 1877 г., вольноопределяющийся Келлер 30 августа отправился с полком на кровавый театр Русско-турецкой войны. На Балканах он был награжден за храбрость солдатскими знаками отличия ордена Святого Георгия 4-й, а вскоре и 3-й степени. В первый офицерский чин – прапорщика – Федор Келлер был произведен 31 марта 1878 года. Спустя два года, в 1880 г., корнет Федор Артурович Келлер был, по распоряжению начальства, переведен в 6-й гусарский Клястицкий полк, более семи лет командовал в этом славном памятью героя Отечественной войны 1812 г. храброго генерала Кульнева полку эскадроном и дослужился до чина ротмистра.

       В 1888-1889 гг. Федор Артурович Келлер прошел «на отлично» курс обучения в Офицерской кавалерийской школе. Произведенный за «отличия по службе» в 1894 г. в полковники, граф Келлер нес воинскую службу поочередно в 24-м драгунском Лубенском, 23-м драгунском Вознесенском, 11-м драгунском Харьковском полках. В 1904 г. Федор Артурович вступил в командование 15-м драгунским Александрийским (бывшим 5-м гусарским Александрийским полком «бессмертных гусар»), а в 1906 г. – Лейб-гвардии драгунским полком. В 1905 г. полковник граф Ф. А. Келлер временно исполнял обязанности Калишского генерал-губернатора, беспощадно подавляя крамолу. Находясь при исполнении служебных обязанностей, Федор Артурович был сначала обстрелян революционерами, а затем серьезно ранен (из его тела извлекли 54 осколка) и контужен в голову взрывом бомбы, брошенной в него красными террористами, но «остался в строю».

       В 1907 г. полковник Ф.А. Келлер был произведен в генерал-майоры и зачислен в Свиту Его Императорского Величества. В июне 1910 г. Федор Артурович был назначен командиром 1-й бригады Кавказской кавалерийской дивизии. В феврале 1912 г. последовало его назначение начальником 10-й кавалерийской дивизии, с которой он и выступил на фронт Великой (Отечественной) войны. К моменту выступления на фронт граф Ф.А. Келлер уже носил звание генерал-лейтенанта.

       Граф Ф.А. Келлер пользовался в Российской Императорской армии огромной известностью и популярностью. За ним прочно закрепилась вполне заслуженная им слава одного из наших лучших кавалерийских начальников. Успешная боевая работа на фронтах Великой войны сделала его знаменитым не только в Русской армии, но и в русском обществе. О нем с восторгом писали газеты и журналы, им восхищалось население, получая вести об очередных успехах сражавшегося под его командованием 3-го кавалерийского корпуса на фронте. Именно тогда граф Келлер и заслужил почетное прозвище «первой шашки России». О том, насколько широко известен и популярен был тогда в России граф Федор Артурович, сохранилось немало непреложных свидетельств. Пятнадцатилетние и даже тринадцатилетние мальчики из вполне благополучных и даже богатых семейств убегали из дому на фронт, чтобы служить в корпусе у генерала графа Келлера».

       Тем не менее, нам – потомкам тех мальчишек – граф Федор Артурович Келлер знаком не столько своими воинскими подвигами (десятилетиями замалчиваемых злонамеренной коммунистической пропагандой - как, впрочем, и весь ратный подвиг Русского солдата и русского офицера в Великой Отечественной войне, у которой большевицкие борзописцы, щелкоперы и фальсификаторы истории украли даже название, обозвав ее «империалистической», как будто в ней честные русские воины не защищали ценой собственной крови и жизни Отечество, преданное и проданное немцам большевицкой «партией национальной измены», подло нанесшей в черном 1917 г. удар в спину собственной армии!), а тем, что он, в числе очень немногих русских генералов, сохранил в кровавом феврале 1917 г. верность Государю, которому присягал, и отказался повторно присягать, да еще Временному правительству! Но в этой кажущейся несправедливости, по нашему мнению, усматривается некая высшая справедливость, поскольку именно отважное поведение графа Келлера в феврале 1917 г., его верность присяге, отказ поступиться своими принципами, впитанными с молоком матери, предать заветы отцов и дедов – честных строителей Русской Державы – ради некоей призрачной выгоды, стали своеобразной кульминацией жизни этого доблестного Православного воина Великой, Единой и Неделимой России. Именно по этому поступку спустя многие годы и десятилетия потомки судят о графе Ф.А. Келлере, сохранившим незапятнанной самое главное – Честь и Веру в Бога.

       Год 1914

       Боевой путь воинских частей, сражавшихся под командованием граф Ф.А. Келлера в годы Великой Отечественной войны, был отмечен многими успехами, стяжавшими им громкую славу лучших кавалерийских соединений Русской императорской армии. Об этом свидетельствует оценка Верховным командованием как действий 10-й кавалерийской дивизии, а позднее 3-го кавалерийского корпуса, так и личных заслуг графа Ф.А. Келлера. Многочисленные ордена и другие награды «келлеровцев» явились данью при знания их воинской доблести, их тяжкого ратного труда.

       С первых же дней войны и до марта 1917 г. граф Ф.А. Келлер воевал на одном из наиболее «благополучных» (с военной точки зрения) фронтов Российской Императорской армии – Юго-Западном (а последние месяцы – в рядах созданного в декабре 1916 г. Румынского фронта).

       4 августа 1914 г. Россия, верная (как выяснилось в скором времени – на горе себе!) своему союзническому долгу перед Антантой, вошла силами Северо-Западного фронта в пределы германской провинции Восточной Пруссии. Против оборонявшей Восточную Пруссию 8-й германской армии (силой в 200 000 штыков и сабель) действовали 2-я русская армия под командованием генерала от кавалерии А.В. Самсонова и 1-я русская армия под командованием генерала от кавалерии П.К. Эдлера фон Ренненкампфа (а не «Ренненкампфа фон Эдлера», как часто неправильно пишут и думают!). Отсутствие должной координации обеих наступающих русских армий со стороны Главнокомандующего русскими армиями Северо-Западного фронта генерала от кавалерии Я.Г. Жилинского и несогласованность в действиях командующих армиями позволили германцам, несмотря на достигнутый русскими армиями первоначальный успех, разбить их поодиночке. Блестяще начатая Восточно-Прусская операция русской армии окончилась неудачей (хотя и помогла, ослабив германский натиск на Париж и вынудив немцев перебросить часть своих лучших дивизий с Западного фронта на Восточный, французской армии выиграть битву на Марне).

       В то время как в Восточной Пруссии разворачивались описанные нами выше трагические для русских армий генералов Ренненкампфа и Самсонова события, на Юго-Западном фронте русские войска вели успешное наступление против войск Австро-Венгрии (именуемой в описываемое время также дунайской, или Двуединой монархией). Четыре армии фронта (3-я, 4-я. 5-я и 8-я) были развернуты на фронте протяженностью в 400 км, тянувшемся от Ивангорода до Каменец-Подольска. Нанося концентрические удары с севера и востока, русские войска намеревались взять в «клещи» весь район между австрийской крепостью Перемышлем и столицей австрийской Галиции Львовом, в результате заняв всю Галицию.

       Для возглавляемой генералом графом Ф.А. Келлером 10-й кавалерийской дивизии кампания началась в двадцатых числах июля 1914 г., когда она прикрывала развертывание 3-й армии Юго-Западного фронта. 3-я армия находилась под командованием генерала от инфантерии Н.В. Рузского (одного из будущих заговорщиков-«февралистов», вынудивших Государя Императора Николая Александровича отречься от прародительского Престола, чем вызывали, в конечном итоге, гибель Русской Армии. Российской Империи, Русского национального государства, а, в конечном итоге, и свою собственную гибель – генерал-изменник Н.В. Рузский был зверски зарублен большевицкими палачами в Пятигорске в 1918 г. и похоронен в безымянной братской могиле вместе с несколькими сотнями жертв «красного террора»). Основной целью дивизии под командованием графа Келлера было создание завесы на пути австрияков и ведение разведки.

       24 июля 1914 г. 10-я кавалерийская дивизия графа Келлера перешла русско-австрийскую границу между расположенным на российской территории местечком Вышгородок и австрийским городом Збаражем (знаменитым «збаражским осадным сидением» польских войск, окруженных казаками гетмана Богдана Хмельницкого в середине XVII века). Выбив из Збаража австрияков, дивизия Келлера устремилась в направлении Львова, продвигаясь в авангарде войск 10-го армейского корпуса. 3-й русской армии. Уже в первые дни «келлеровцы» вошли в боевое соприкосновение с неприятелем. 28 июля, отдавая приказ по дивизии, граф Келлер подвел некоторые итоги действий своих подчиненных, особо обращая внимание на то, что достигнутые успехи явились результатом большой работы в мирное время:

       «За последние три дня, как только наша дивизия выдвинулась в границе, у нас сразу же во всех полках оказались разъезды, которые встретились с неприятелем. Разъезд 1-го Оренбургского казачьего полка под командованием хорунжего Хлебникова, преследуя спасавшийся разъезд неприятеля, нарвался на пехотную заставу, но не смутился сильного огня ее, смело бросился в атаку и перерубил нескольких врагов. Второй эскадрон гусар под командой ротмистра Барбовича (будущего знаменитого белого генерала И.Г. Барбовича – В.А.), обнаружив роту пехоты, смело бросился на нее в атаку. Загнал ее в деревню, затем спешился, выбил с помощью взвода казаков под командой подъесаула Лосева эту роту из деревни и окопа, а когда австрийцы побежали, эскадрон и казаки. Сев опять на коней, бросились преследовать врага, причем перерубили и перекололи до 30 человек...

       Приношу от лица службы горячую благодарность всем господам офицерам и нижним чинам, бывшим в разъездах и эскадронах, за удалые их действия, за товарищескую поддержку, которую они подавали друг другу, и за решительность в окопах. Рад, что вижу в настоящих делах против действительного врага, что тому, чему мы учились на маневрах в мирное время, привилось в 10-й дивизии – удаль и взаимная выручка друг другу. Все мы братья, все мы должны выручать один другого, хотя бы это стоило нам жизни. Всем поступать так, чтобы, не ожидая приказания, бить врага там, где он попадается, не справляясь, сколько его . Во всех бывших стычках оказалось, что хотя врагов было гораздо больше наших, но потери наши очень невелики сравнительно с врагом. А почему? Да только потому, что наши бросались смело, а враг отбивался! За все это время убито врагов около 50 человек, а у нас потери всего пять человек. Из них четыре легкораненых и один без вести пропавший казак, который даст бог. Еще к нам вернется. Сердечное спасибо всем молодцам, бывшим в боях и показавшим пример. Как надо бить врагов Отечества. Всех наиболее отличившихся предписываю представить сейчас же к наградам».

       Первое крупное столкновение частей 10-й кавалерийской дивизии с австрияками произошло 3 августа 1914 г. 1-й и 2-1 эскадроны 10-го гусарского Ингерманландского полка успешно атаковали австрийцев, захватив в плен около 500 неприятельских солдат и 16 офицеров. Серьезный бой 10-й кавалерийской дивизии пришлось выдержать через четыре дня, 7 августа. На этот раз столкновение частей дивизии Келлера с австрийцами произошло близ города Золочева, западнее Тарнополя, в районе железнодорожной дороги Тарнополь-Львов. Остановив продвижение австрийских войск от Львова к Тарнополю и нанеся неприятелю большие потери, дивизия Келлера была вынуждена отойти в район деревни Бялоголовы. На следующий день, 8 августа, 10-я кавалерийская дивизия вступила у деревни Ярославицы в свой первый действительно крупный бой с неприятельской конницей – «последнее кавалерийское сражение в мировой истории». Там «келлеровцам» довелось скрестить клинки и пики с «рейтарами» 4-й австрийской кавалерийской дивизии. Невзирая на численное превосходство неприятеля, имевшего в своих рядах двадцать эскадронов против всего десяти русских, графом Келлером была одержана блестящая победа. В плен было взято 250 австрийских кавалеристов и 400 пехотинцев, а в качестве трофеев захвачено 300 лошадей, 8 артиллерийских орудий с передками и зарядными ящиками, несколько пулеметов и документы штаба 4-й австрийской кавалерийской дивизии. Потери самой русской 10-й кавалерийской дивизии составили всего 150 человек убитыми и ранеными. Залогом успеха в бою под Ярославицами стали не только отличная выучка русских кавалеристов, до блеска отточенная в предвоенные годы, но и выдающаяся роль их славного «отца-командира». В бою под Ярославицами граф Федор Артурович Келлер проявил свойственные ему удивительное присутствие духа, ясность мысли, быстроту решений и отличный глазомер – все суворовские качества, завещанные Генералисимусом потомкам. Именно в этом бою с особой яркостью обрисовались дарования этого истинного, прирожденного кавалерийского начальника.

       За победу, одержанную 8 августа 1914 г. под Ярославицами, чины 10-й кавалерийской дивизии получили свои первые на Великой Отечественной войне награды. 23 сентября 1914 г. генерал-лейтенант граф Ф. А. Келлер, генерал-майор В.Е. Марков, командиры донских конных батарей были награждены орденами Святого Георгия 4-й степени, а командиры полков, ротмистр И. Г. Барбович и ряд других офицеров – Георгиевским оружием.

       10 августа 1914 г. на Юго-Западном фронте разгорелись бои у города Красник, переросшие в грандиозную Галицийскую битву. В ходе упорных, кровопролитных боев 3-я армия под командованием генерала Н.В. Рузского прорвала оборону австрийцев и 20 августа взяла Львов. 22 августа 8-я армия под командованием генерала от кавалерии А.А. Брусилова (еще одного будущего изменника Государю, которому присягал, да вдобавок еще и изменника Временному правительству, перешедшего, в конце концов, на службу к свергнувшим, в свою очередь, уже это незаконное Временное правительство, откровенным врагам исторической России и всего русского – большевикам! – хотя и писавшего «в стол» все, что действительно думал об этих своих новых хозяевах и исправно несшего им службу, «держа кукиш в кармане»!) овладела хорошо укрепленной крепостью Галич, в которой поспешно отступившие австрийцы оставили большое количество тяжелой артиллерии и огромные запасы различного снаряжения. Развивая успех, русские войска перешли в наступление по всему фронту. К 13 сентября 1914 г., после 33 дней упорных боев, они продвинулись на 280-300 километров и вышли к реке Вислока, приблизившись на 80 километров к Кракову – древней столице польских королей – завершив победную для русского оружия битву за восточную Галицию, имевшую громадное значение для всей кампании 1914 г.

       10-я кавалерийская дивизия под командованием генерала графа Келлера сыграла выдающуюся роль в успешном для российских войск исхода этого сражения. Даже несмотря на то, что возможности кавалерии при начавшемся отступлении австрийцев не были в полной мере использованы командующим 3-й армией генералом Н.В. Рузским, графу Ф.А. Келлеру удалось задать отступавшим австрийцам хорошую трепку. За боевую работу в августе-сентябре грозового 1914 г. Федор Артурович был представлен местной Георгиевской думой к награждению Георгиевским оружием «за совершенные подвиги в делах против неприятеля». А именно за то, что «12 августа 1914 года в районе деревень Голыковец-Выпески отбросил передовые части противника и затем задержал его превосходные силы, дав этим возможность нашим войскам развернуться в выгодных условиях для атаки позиции на Гнилой Липе. При первых признаках отхода противника 18 августа он прорвал его расположение и, продолжая параллельно преследование, сильно расстроил пехотную колонну врага, обратив ее в бегство, а 31 августа-3 сентября организовал преследование неприятеля, отходящего к реке Сан. В ряде боев у сел Язов – Нови Цетула, города Яворов и в районе Добромиль – Самбор окончательно его расстроил, захватив шесть орудий, 600 пленных и обоз, занимавший протяженность в десять верст. Такое же преследование продолжалось до 13 сентября включительно с принуждением арьергардов противника к спешному отходу и с захватом многочисленных трофеев». Высочайшее утверждение последовало лишь через полтора года после описанных событий – 25 апреля 1916 г.

       Австрийцы оставили Восточную Галицию, потеряв 400 000 солдат и офицеров – почти половину своей полевой армии, и свыше 600 артиллерийских орудий. Только в плен победоносным русским войскам сдалось 100 000 «австрийцев». В действительности в плен русским сдавались в основном подданные Двуединой монархии из числа славянских народов – чехи, словаки, хорваты, словенцы, не желавшие лить кровь за династию Габсбургов, опиравшуюся на «швабов» (немцев) и венгров («мадьяр»). Этих пленных «австрийцев» славянского происхождения, среди которых чехов и словаков было больше всего, оказалось так много, что со временем русское командование даже сформировало из них «Чехословацкий легион» (позднее – «корпус»), сыгравший важную роль в истории не столько Великой Отечественной, сколько в сменившей ее, по милости большевиков Гражданской войне в России. Но пока что до этого было еще далеко. Русскому оружию сопутствовала победа. Крепость Перемышль (Пшемысл) - последний оплот сопротивления австрияков – была осаждена русскими войсками. Перед Русской армией открылась дорога на Венгерскую равнину, через Краков – в германскую Силезию в которой была сосредоточена значительная часть промышленности Германской империи. Военному престижу Дунайской монархии был нанесен непоправимый удар. Еще в ходе Галицийской битвы, 3 сентября 1914 г., командующий 3-й армией генерал Н.В. Рузский был назначен Главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта. Вместо Рузского командующим 3-й армией был назначен генерал от инфантерии, болгарин П.Д. Радко-Дмитриев (которому,по мрачному велению судьбы, предстояло в кровавом 1918 году принять смерть от рук большевицких палачей вместе со своим предшественником Н. В. Рузским в Пятигорске). В середине сентября 3-яя и 8-я русские армии, объединенные под командованием генерала А. А. Брусилова, продолжали успешно вести боевые действия против четырех австро-венгерских армий.

       В конце октября 1914 г. 10-я кавалерийская дивизия графа Келлера была включена в резерв Блокадной армии генерала от инфантерии А.Е. Селиванова, осаждавшей австрийскую крепость Перемышль, и была отведена вместе со всей русской 3-й армией на правый берег реки Сан. В конце сентября дивизия Келлера приняла участие в осаде Перемышля, а после прорыва австрийского фронта 8-й армией под командованием генерала А.А. Брусилова, была придана перешедшей в наступление армии Брусилова для преследования неприятеля, отходившего за Карпаты. Пройдя через Добромиль и взяв множество пленных, 10-я кавалерийская дивизия графа Келлера овладела городом Санок. В середине октября «келлеровцы» без боя вошли в город Риманов, натолкнувшись, однако, на сопротивление австрийцев, укрепившихся на заранее подготовленных позициях, располагавшихся на высотах по обе стороны ущелья, ведшего к Дуклинскому перевалу.

       Там же, в окрестностях Риманова, дивизия Келлера совместно с пехотными частями Русской армии отразила контрнаступление 7-го австрийского корпуса. В двадцатых числах октября «келлеровцы» начали движение по Дуклинскому ущелью, выдержав 26 октября упорный бой с австрийцами у деревни Залуж.

       В конце октября 1914 г. 3-я армия генерала П.Д. Радко-Дмитриева достигла Дунайца, а 8-ч армия генерала А.А. Брусилова вышла в предгорья Карпат. Русским армиям, значительно уступавшим противнику в численности, удалось отстоять от австрийцев Червонную Русь и вплотную приблизиться к Карпатам.

       3 декабря 1911 г. в бою у деревень Пшибовка и Непля генерал граф Келлер был впервые за эту войну ранен и вынужден на время оставить командование дивизией. О характере его ранения говорит перевязочное свидетельство от 5 декабря 1914 г., сделанное во Фриштаке:

       «Дано сие в том, что начальник 10-й кавалерийской дивизии генерал-лейтенант Федор Артурович Келлер, 57 лет от роду, в бою близ деревень Пшибовка и Непля был ранен ниже середины правой голени навылет ружейной пулей. Входное отверстие в полсантиметра в поперечнике на наружной поверхности голени, выходное на внутреннем – тоже небольшое. Кровотечение – довольно сильное. Большая берцовая кость цела, но задета ли малая берцовая – определить трудно. Сейчас же мной была наложена повязка. Раненый направлен в штаб 24-го корпуса. В чем собственноручной подписью с приложением казенной печати удостоверяю. Подлинное подписал старший врач 10-го гусарского Ингерманландского полка, коллежский асессор Гогин».

       О том, что граф  Ф.А. Келлер был у русского командования на хорошем счету, свидетельствует, между прочим, телеграмма Верховного Главнокомандующего Русской армией от 12 декабря 1914 г., в которой Великий Князь Николай Николаевич интересовался у временно командующего, вместо Келлера, 10-й кавалерийской дивизией генерал-майора В.Е. Маркова подробностями ранения Федора Артуровича: «Великий Князь желает генералу графу Келлеру скорейшего выздоровления. Прошу сообщить, какого свойства рана, куда эвакуируется».

       Ответ генерала Маркова был по-военному лаконичен:

       «Штаб Верховного Главнокомандующего. Генералу Кондзеревскому. Пулевая сквозная рана наружной стороны середины правой голени. Кости целы. Исход предвидится благополучный. Эвакуирован в Харьков».

       Подчиненные также не забывали своего «отца-командира». Временно командующий дивизией Келлера генерал Марков направил ему телеграмму следующего содержания:

       «Харьков, графу Келлеру, Пушкинская, 79. 10-я кавалерийская дивизия в полном составе поздравляет Ваше Сиятельство с наступающим Новым годом и шлет наилучшие пожелания скорейшего выздоровления и возвращения в ее ряды, дабы в новом году во главе с вами продолжить боевой труд на пользу Царю и Родине».

       Старый вояка, граф Федор Артурович Келлер отсутствовал на фронте вследствие ранения чуть дольше месяца. Залеживаться на больничной койке он не собирался, и в телеграмме № 152 на имя командующего 8-й армией генерала А.А. Брусилова рапортовал:

       «Доношу, что 14-го сего января прибыл по излечении полученной в бою раны и вступил в командование дивизией».

       К концу 1914 г. положение на фронте, несмотря на некоторые неудачи, складывалось для России благоприятно. Стратегические последствия неудач армии генерала Ренненкампфа и генерала Жилинского были сведены на нет разгромом четырех австро-венгерских армий войсками Юго-Западного фронта. Вся Галиция была очищена австрийцами, торопливо отступавшими к Кракову и за Карпаты. Наступательными действиями русских войск в восточной Пруссии были развеяны надежды командования Центральных держав (Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Турции) на молниеносную, победоносную войну. Но и потери русских войск за этот первый год войны были весьма велики. Особенно остро ощущалась нехватка младшего командного состава, выкошенного беспощадным неприятельским огнем в ходе кровопролитных сражений. Помощь западным «союзникам» по Антанте, твердо намеренных воевать с немцами «до последнего русского солдата», далась России слишком дорогой ценой (как выяснилось в недалеком будущем).

       Год 1915
       
       Начало следующего, 1915 г. не предвещало войскам Российской империи тяжелых поражений. На Кавказском фронте была успешно завершена Сарыкамышская операция против турок. Однако запланированные и начатые русским командованием наступательные операции в Восточной Пруссии и Карпатах завершились неудачей. Германцы сумели сосредоточить на обоих флангах крупные войсковые группировки (частично переброшенные на Восток с западноевропейского театра военных действий, безнадежно увязшего в кровавой грязи позиционной, или окопной, войны). В ходе ожесточенных боев, длившихся с февраля по март 1915 г., русские войска оказались в очередной раз вытесненными из Восточной Пруссии. Германские войска, развернув мощное наступление в северном направлении, вдоль побережья Балтийского моря, захватили русский порт Либаву (ныне – Лиепая).

       Между тем, на Юго-Западном фронте русские армии продолжали вести наступательные действия. Зимой-весной 1915 г. ими была предпринята попытка вторгнуться через Карпаты в Венгрию. В январе-марте была проведена Карпатская операция. На ее начальном этапе русские армии отразили наступление австро-венгерской и германской армий (многоязычное и разноплеменное воинство Габсбургов уже было не в состоянии воевать самостоятельно, без поддержки германцев) и перешли в контрнаступление, в результате которого сумели занять карпатские перевалы и овладеть пунктами, имевшими ключевое значение для дальнейшего наступления. Затем, также успешно для русских армий, были прикрыты от австро-германцев Галиция и осажденный русской блокадной армией Перемышль (Пшемысл). Карпатская операция завершилась захватом русскими войсками главного карпатского хребта – Бескид. 8-я армия генерала Брусилова, заняв целый ряд перевалов в Карпатах, была готова устремиться с гор на открывавшуюся у их подножия Венгерскую равнину. Еще ранее, 9 марта 1915 г., сдался, наконец, австрийский гарнизон крепости Перемышль. Блокадной армией были взяты в плен 9 генералов, 25 000 офицеров и 120 000 нижних чинов австро-венгерской армии. Взятие Перемышля и блестящая победа над турками под Сарыкамышем на Кавказе принесли России полную моральную компенсацию за неудачи в Восточной Пруссии. К сожалению, эти крупные военные успехи русского оружия оказались последними в кампании 1915 года…

       Успешная работа 10-й кавалерийской дивизии против неприятеля весной 1915 г. во многом способствовала назначению графа Ф.А. Келлера командиром одного из двух сформированных весной 1915 г. в составе русской 9-й армии кавалерийских корпусов. 11 марта Федор Артурович был назначен на должность командира 3-го кавалерийского корпуса, а 3 апреля утвержден в этой должности Высочайшим приказом. Временно командующий 10-й кавалерийской дивизией генерал-майор В.Е. Марков стал ее начальником.

       Формирование корпуса в составе 9-й армии согласно приказу главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта генерала Н.И. Иванова началось в первых числах марта. 9 марта командующий армией генерал от инфантерии П.А. Лечицкий телеграфировал:

       «Временный 3-й кавалерийский корпус в составе Отдельной гвардейской кавалерийской бригады, 10-й кавалерийской и 1-й Донской дивизий генерал-лейтенанта Келлера считать временно сформированным с 12 часов ночи с 10 на 11 марта. 3-му кавалерийскому корпусу сосредоточиться в районе Тлусте по указанию командира 2-го кавалерийского корпуса».

       12 марта граф Федор Артурович Келлер отдал приказ по корпусу №1:

       «11 марта 1915 года временно сформирован под моею командой 3-й кавалерийский корпус в составе Отдельной гвардейской кавалерийской бригад. 10-й кавалерийской и 1-й Донской казачьей дивизии…Исполняющим обязанности начальника штаба корпуса назначен командир бригады 2-й Кубанской казачьей дивизии генерал-майор Крымов».

       Назначение командующим 3-м кавалерийским корпусом не только дало графу Келлеру возможность принести Отечеству большую пользу и позволило ему ярче раскрыть себя как военачальнику, но и заставило его решать новые проблемы. На весну 1915 г. 3-го кавалерийского корпуса как такового еще не существовало. Существовали отданные под команду графа Келлера совершенно разные по духу и выучке дивизии:

       1)кадровая, любовно взращиваемая самим Федором Артуровичем в предвоенные  годы, 10-я кавалерийская дивизия

       и

       2) иррегулярная 1-я Донская казачья дивизия, непривычная к руководству такого начальника, каким был граф Федор Артурович.

       Требовалась поистине титаническая работа, к тому же осложненная необходимостью постоянного участия соединения в боевых действиях, чтобы соединить эти совершенно разные подразделения воедино, дав им необходимое чувство спайки и принадлежности к одному соединению. Условий для этого не было никаких. Из казны графу Келлеру даже не выдали денег для приобретения необходимого корпусного имущества. В итоге он был вынужден 5 апреля 1915 г. издать приказ следующего содержания:

       «Штаб 3-го кавалерийского корпуса и управление корпусного интенданта спешно формируются. Ввиду неотпуска средств из казны для приобретения положенного по штату имущества предписываю н покупку обоза, лошадей и канцелярского имущества отчислить из хозяйственных сумм каждого полка, входящего в его состав. По 500 рублей и от каждой батареи – по 100 рублей. Которые представить под расписку исполняющему должность начальника штаба корпуса немедленно».

       Сформированный весной 1915 г. 3-й кавалерийский корпус графа Келлера впоследствии нередко выполнял более широкие задачи, будучи усилен приданными частями и образовывая группы войск. Так, весной-летом 1915 г. граф Федор Артурович, являясь командиром корпуса, руководил действиями Хотинской группы войск, а во время наступления войск Юго-Западного фронта летом 1916 г. в состав 3-го кавалерийского корпуса Келлера временно входило до 5-10 дивизий.

       Несмотря на трудности, связанные с формированием и обеспечением 3-го кавалерийского корпуса, граф Ф.А. Келлер уже 16-17 марта провел его частями очередной блестящий бой. Обходившие левый фланг русского Юго-Западного фронта венгерские 42-я пехотная дивизия и гусарская бригада были атакованы графом Келлером и отброшены на территорию австрийской Буковины. Подводя итоги этого боя, граф Федор Артурович отдал приказ по вверенному ему корпусу:

       «16 марта 3-й кавалерийский корпус впервые в составе 10-й кавалерийской дивизии, 1-й Донской казачьей дивизии и 9-го Донского казачьего полка вел бой дружными, согласованными действиями. Безудержно двигаясь вперед, славные полки выбивали противника штыками и пиками из окопов, в которых он искал опору. Опора эта была непрочна – дух вверенных мне славных частей сильнее, и одним взмахом враг был изгнан из пределов России, оставив в руках 3-го кавалерийского корпуса пленных 33 офицеров и 2100 нижних чинов. Благодарю вех начальников частей, а нижним чинам – спасибо за это молодецкое дело. Погибшим же в этом бою – мир их праху».

       Этот успех, одержанный в бою под Хотином, осененным славой победы русского оружия над турками в царствование Государыни Императрицы Анны Иоанновны и побудившей Михаила Ломоносова к сочинению одной из его лучших од («Оды на взятие Хотина»), был крайне важен для графа Келлера, только что вступившего в командование 3-м кавалерийским корпусом, ибо позволил ему почувствовать уверенность во вверенных ему частях и способность этих частей действовать в ключе, привычном для их поседевшего в боях за честь России командира.

       18-19 марта 3-й кавалерийский корпус вновь перешел в наступление на левом фланге 9-й армии у Замши, отразив встречное движение противника и выведя всю армию из тяжелого положения.

       За эти бои 3-й кавалерийский корпус и лично граф Федор Артурович были удостоены похвалы Верховного Главнокомандующего Великого Князя Николая Николаевича.

       30 марта 1915 г. 3-я и 8-я армии Юго-Западного фронта, перейдя Карпаты, вступили на территорию Венгрии. К 29 апреля в состав 3-го кавалерийского корпуса входили 10-я кавалерийская дивизия, 1-я Донская казачья дивизия и Сводная казачья дивизия – всего 14 полков, или 82 эскадрона и сотни общей численностью 9490 шашек, а также семь артиллерийских батарей (38 орудия). Кроме того, корпус графа Келлера располагал 26 пулеметами, что даже по тем временам было, прямо скажем, маловато.

       9-я армия под командованием генерала П.А. Лечицкого, в состав которой корпус Келлера входил на момент вторжения в Венгрию, 26 апреля 1915 г. перешла в наступление вдоль Днестра. В ходе разгоревшегося Заднестровского сражения, в котором русская конница под командованием графа Келлера сыграла выдающуюся роль, 7-я австро-венгерская армия была отброшена за реку Прут.

       27 апреля 3-й кавалерийский корпус выиграл очередной бой, увеличивший его и без того уже громкую славу. С рассветом граф Келлер атаковал укрепленную позицию противника на фронте река Днестр – Баламутовка – Ржавенцы – Громешти – кордон Ржавинский – кордон Савокриничный – кордон Раздорожный. Около 8 часов утра 9-й Донской казачий полк прорвал проволочные заграждения австрийцев и врукопашную овладел окопами на высотах северо-восточнее Баламутовки, что позволило остальным частям 1-й Донской казачьей дивизии и 2-й бригаде 10-й кавалерийской дивизии прорваться и овладеть всей укрепленной позицией неприятеля на фронте Баламутовка-Громешти и высотами к западу от них до деревни Опут-Чарни-Поток по левому берегу ручья Биалый до отметки 198 и далее к южной окраине деревни Громешти. За один день граф Келлер захватил у неприятеля шесть артиллерийских орудий, шесть пулеметов, два прожектора, 34 зарядных ящика и взял в плен около 2000 австрийских солдат и 23 офицеров. Участвовавший в этом бою будущий Атаман Всевеликого Войска Донского генерал П.Н. Краснов позднее вспоминал о боях этого периода:

       «Я имел счастье в рядах этого (3-го кавалерийского – В.А.) корпуса командовать 10-м Донским казачьим полком и принять участие в громкой победе корпуса над австрийцами у селений Баламутовка, Малинцы, Ржавенцы и Топороуц, где мы захватили более 6000 пленных и большую добычу».

       За бой 27 апреля 1915 г. корпус графа Келлера был удостоен благодарственной телеграммы Его Императорского Высочества Верховного Главнокомандующего Генерал-адъютанта Великого Князя Николая Николаевича и Главнокомандующего Юго-Западным фронтом Генерал-адъютанта Н.И. Иванова.

       1 мая 1915 г. за новые боевые успехи граф Келлер был награжден орденом святой Анны 1-й степени с мечами, а генерал-майор Г.И. Чоглоков - командир наиболее отличившейся в боях части подчиненного ему корпуса – 1-й Донской казачьей дивизии – орденом Святого Станислава 1-й степени с мечами.

       11 мая того же года граф Ф.А. Келлер получил еще более высокую награду, по достоинству оценившую его заслуги в успехах 9-й армии (как разгром венгров под Хотином 17 марта, так и разгром австрийцев у Громешти-Баламутовки 27 апреля) – орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия 3-й степени.

       От сражавшихся под его началом оренбургских казаков граф Келлер также получил награду, утвержденную впоследствии Государем Императором Николаем Александровичем – звание почетного казака Наследницкого поселка Наследницкой станицы Оренбургского казачьего войска. С тех пор Федор Артурович постоянно носил на голове огромную, мохнатую папаху оренбургских казаков, а на груди – знак Оренбургского казачьего войска. Этот знак он носил ниже черного восьмиугольного мальтийского креста с белой «Адамовой головой» (черепом с костями) - знака 15-го Александрийского драгунского (5-го Александрийского гусарского) полка, которым графу Келлеру довелось командовать перед Великой войной.

       Келлеровские «чудо-богатыри» не отставали от своего лихого командира. Только за март-апрель 1915 г. к Георгиевскому кресту были представлены 154, а за июнь-июль – 712 офицеров, солдат и казаков.

       18 апреля 1915 г. ситуация на фронте резко изменилась - началось мощное наступление германских войск под Горлицей. После двухнедельных кровопролитных боев 3-я русская армия была оттеснена германцами за реку Сан. В июне немцы захватили Львов и Перемышль, вытеснив русские войска из Галиции. Чтобы избежать окружения своих армий в Польше, между реками Вислой и Бугом, русская Ставка приняло решение об отступлении из Польши. 23 августа Русскую армию, вместо Великого Князя Николая Николаевича, возглавил лично его Державный племянник – Государь Император Николай II. Начальником Штаба Верховного Главнокомандующего был назначен прозванный за свой преклонный возраст «дедушкой русской армии» генерал от инфантерии М.В. Алексеев (член петербургской «военной ложи» и один из будущих участников антимонархического заговора в феврале 1917 г., тщетно пытавшийся впоследствии загладить свою вину перед Отечеством запоздалой борьбой с большевиками в рядах белой Добровольческой армии).

       К середине сентября фронт удалось стабилизировать на линии Рига-Двинск-Пинск-Дубно-Новосильцы.

       Год 1916

       Кампания 1916 г. началась для России с необходимости в очередной раз «таскать каштаны из огня» для западных «союзников». С этой целью в Ставке Верховного главнокомандования было принято решение изменить первоначальный план военных действий, предполагавший нанесение главного удара по германцам на участке Западного фронта из района Молодечно в направлении Вильно (при котором Юго-Западному и Северному фронтам отводилась вспомогательная роль), и начать наступление силами войск Юго-Западного фронта под командованием генерала А.А. Брусилова на неделю раньше других фронтов.

       Наступление войск генерала Брусилова началось 22 мая 1916 г. и продолжалось почти четыре месяца. Первой перешла в наступление русская 9-я армия в Буковине, но наибольший успех выпал на долю 8-й армии. За три дня она прорвала австрийский фронт на участке длиной 80 километров и более 30 километров в глубину. 7 июня был взят Луцк (почему прорыв и вошел в историю Великой войны под названием «Луцкого прорыва»), 17 июня – Черновцы. К концу мая 1916 г. русская 11-я армия дошла до истоков реки Буг, 7-я армия – до города Галича, 9-я армия – до Карпат. В результате «Луцкого прорыва» было взято в плен почти 9000 австрийских офицеров, более 408 000 нижних чинов, захвачено 581 артиллерийское орудие, 1795 пулеметов. 448 бомбометов и минометов, отнята у противника территория более чем в 25 000 квадратных километров. Подобных успехи хваленым западным «союзникам» России по Антанте и не снились – ни в 1914, ни в 1915, ни в 1916, ни даже в 1917 г.!

       Успех «Луцкого (Брусиловского) прорыва» вынудил германцев поспешить на помощь явно гибнущему австро-венгерскому партнеру по коалиции, перебросить на Восточный фронт с Западного десятки дивизий, ослабив тем самым натиск на французов под Верденом. Австрийцы прекратили свое наступление в Италии силами 600 000 штыков и сабель, начав спешно перебрасывать свои лучшие части на Восточный фронт. В очередной раз русской кровью были спасены от поражения «союзники» и обозначен перелом в Великой войне в пользу Антанты.

       Корпус графа Келлера принял в «Луцком прорыве» самое непосредственное участие, заметно выделяясь своей доблестью даже на фоне лучших частей Русской Императорской армии, проявив массовый героизм при взятии Черновиц (что было отмечено самим генералом Брусиловым).

       Первые пленные (1 офицер и 5 нижних чинов) были взяты «келлеровцами» уже 29 мая, а скоро число захваченных ими трофеев и пленных пошел на сотни и тысячи.

       Летом наступление русских армий Юго-Западного фронта успешно продолжалось. Участвуя в нем, 3-й кавалерийский корпус в период 24 июня-9 июля пленил 11 офицеров и 1137 нижних чинов противника, взял 2 пулемета, огнемет и 800 тонн стратегически важного сырья – каменного угля-антрацита, а до конца июля – захватил еще четыре пулемета и 880 винтовок, взяв в плен 11 офицеров и 675 нижних чинов противника.

       В ходе наступления части графа Келлера, преследуя отступающих австрийцев, вошли в Карпаты. Кавалерия была вынуждена занять позиции в окопах и нести большие потери. Части 3-го кавалерийского корпуса заняли горные вершины и высоты, отбивая непрерывные атаки австрийцев. Противник стянул туда столько артиллерии (в том числе и тяжелой), что удерживать позиции без поддержки своих собственных орудий было невозможно. Большая часть «келлеровцев», занимавших оборону в скалах, была ранена осколками снарядов и камней. Под бешеным орудийным огнем противника удавалось удержаться на позициях лишь самым стойким. Согласно донесениям командиров частей, неприятельские снаряды за короткое время заравнивали русские окопы и уничтожали все живое.

       16 июня 1916 г. граф Келлер был во время боя ранен в правую ногу шрапнельной пулей, расщепившей кость (хотя, к счастью, не перебившей ее) и заменен на посту командующего 3-м кавалерийским корпусом генералом В.Е. Марковым (в свою очередь, тяжело раненым 30 июня и замененным генерал-лейтенантом Ф.С. Рербергом).

       До конца июня 1916 г. на фронте 3-го кавалерийского корпуса продолжались кровопролитные встречные бои. Части корпуса упорно обороняли свои позиции, проходившие по горному хребту. Как выяснилось из опросов военнопленных, 3-й кавалерийский корпус в период наиболее тяжелых боев 26-26 июня не только выдержал натиск 30 полностью укомплектованных австрийских и германских батальонов (при поддержке многочисленной легкой и тяжелой артиллерии), но и отбросил их на исходные позиции.

       Граф Келлер вернулся у своим доблестным войскам, оправившись от тяжелого ранения, лишь через три месяца. За это время в войну против Центральных держав на стороне Антанты вступила Румыния, армию которой почти сразу же пришлось срочно спасать от разгрома русским войскам. Интенсивность боев осенью 1916 г. была чрезвычайно высокой. Как отмечал граф Келлер, несмотря на самоотверженную работу корпусных хирургов, раненых поступало столько, что врачи не справлялись с работой и не успевали оперировать даже тяжело раненых. Страдало и снабжение продуктами питания.

       30 октября 1916 г. 1-я Донская казачья дивизия была окружена превосходящими силами противника. Почти весь день на фронте шли ожесточенные бои, не раз переходившие в штыковые схватки. Донцы были вынуждены оставить свои залитые кровью позиции, проложив себе дорогу в рукопашном бою. Как писал в то время в одном из своих донесений граф Келлер, «части 3-го кавалерийского корпуса четыре дня бессменно ведут бой и им очень надо выспаться, так как, несмотря на всю их доблесть и геройство, физическим силам человека есть предел».

       Тяжелая обстановка, сложившаяся на фронте 3-го кавалерийского корпуса, вызвала нарекания в адрес графа Келлера со стороны командующего 9-й армией генерала П.А. Лечицкого. Между тем, командование 9-й армии осенью 1916 г. ставило перед Ф.А. Келлером непосильные задачи. Против ослабленного непрерывными боями 3-го кавалерийского корпуса противник выставил не менее двух свежих пехотных дивизий. В этих условиях проблематично было не только наступать (чего требовало высшее начальство), но даже удерживать занимаемые позиции. Потребовалось личное вмешательство генерал-квартирмейстера штаба армий Юго-Западного фронта, чтобы оспорить приказ генерала Лечицкого, требовавшего от корпуса Келлера самоубийственной атаки на хорошо укрепленные позиции неприятеля (при том, что, ввиду отсутствия тягловых животных перемещавшимся в сложных условиях Карпат чинам «келлеровских» горных батарей приходилось тащить орудия на себе!).

       Как уже говорилось выше, образование в декабре 1916 г. нового, Румынского фронта (в состав которого вошла и 9-я армия), весьма осложнило положение русских войск. Румынская армия была крайне ненадежным союзником. Слабая боеспособность румын постоянно вызывала раздражение и недовольство графа Федора Артуровича, жестоко критиковавшего в своей полевой книжке Русское командование за то, что оно поставило его корпус для прикрытия малоспособных румынских частей. Румын он помнил еще по Плевне, когда они занимались исключительно грабежом сдавшихся русским (и категорически отказавшихся сдаваться «валахам» !) турецких солдат.

       К концу 1916 г. части 3-го кавалерийского корпуса, в составе 10-й кавалерийской, 1-й Донской казачьей и 1-й Терской казачьей дивизий, после многомесячных, непрерывных, тяжелых боев, крайне нуждались в отдыхе, пополнении и смене обмундирования, вышедшего из строя у большинства солдат, казаков и даже офицеров. К тому же, вследствие переподчинения корпуса Келлера командованию румынской армии, румыны постоянно подставляли 3-й кавалерийский корпус под удар, не затрудняя себя, в то же время, такими «пустяками», как снабжение «келлеровцев» всем тем, без чего ни жить, ни воевать невозможно. Порой румыны разворовывали транспорты, предназначенные для их русских союзников. Из-за подобного поведения румынских войск между ними и русскими даже происходили вооруженные столкновения. Из-за плохого питания по причине отвратительной работы и воровства румынских интендантов и столь же плохого снабжения медикаментами личный и конский состав корпуса Келлера косили болезни, которые, вместе с боевыми потерями, вывели из строя большую часть офицеров, казаков и солдат. К январю 1917 г. в составе корпуса Келлера осталось в строю не более 3000 штыков и сабель при 650 лошадях, в то время как по состоянию на 1 ноября предыдущего, 1916 г., под началом Федора Артуровича числилось 12 343 шашки и 831 штык. Так что к началу 1917 г. корпус графа Келлера мог считаться «кавалерийским» разве что по названию.

       15 января 1916 г. граф Федор Артурович Келлер был произведен в генералы от кавалерии (старшинство 16 июня 1916 г.). Символичным представляется тот факт, что один из немногих русских военачальников, до конца сохранивших верность Государю Императору Николаю Александровичу, граф Ф.А. Келлер, стал последним, произведенным в полные генералы самим Государем.

       20 января 1916 г. начался отвод частей ослабленного 3-го «кавалерийского» корпуса из Ясс в русскую Бессарабию. В тылу уже чувствовался надвигающийся хаос, выразившийся, в частности, в явной неспособности отвести корпусу даже положенное число квартир.
       

       «Младотурки»

       
       Каменщик, каменщик в фартуке белом!
       Что ты там строишь? Кому?
       - Эй, не мешай нам, мы заняты делом!
       Строим мы, строим тюрьму!
       
       Валерий Брюсов. Каменщик.


       В своей книге «Вожди белых армий» современный российский историк В. Г. Черкасов-Георгиевский приводит свидетельство белого генерала Н.С. Тимановского, присутствовавшего при кончине «дедушки русской армии» генерала М.В. Алексеева, скончавшегося 23 сентября (8 октября) 1918 г. Перед смертью Алексеев сказал Тимановскому: «Николай Степанович! Если бы я мог предвидеть, что революция выльется в таких формах, я бы поступил иначе». По словам Тимановского, «старика (Алексеева – В.А.) мучили угрызения совести, он жалел...».

       О чем же жалел генерал Алексеев в последние часы своего земного существования? О чем, возможно, сожалели и многие из его соратников, преображенные в памяти потомства благодаря своему мученическому жизненному пути, осененному мечом и терновым венцом, вошедшими в «повесть страшных лет России» символами Кубанского Ледяного и Великого Сибирского походов?

       Причин, крайне негативно сказавшихся на подготовке Российской империи к Великой отечественной или Второй Отечественной войне (как русские патриоты именовали Великую, или Первую мировую войну, позднее переименованную большевиками в «империалистическую») было немало. Но главными, безусловно, являлись последствия русско-японской войны 1904-1905 гг. и революции 1905-1907 гг. Русское общество, в том числе и армия, отошло от этих потрясений не сразу. Только с 1909 г. начало восстанавливаться полномасштабное финансирование Российских Императорских армии и флота – единственных союзников России, по крылатому выражению Царя-Миротворца. Русские армейские круги были твердо убеждены в неизбежности большой войны в Европе, но после окончания русско-японской войны армия никак не могла выйти на уровень своей прежней боеспособности довоенного периода. Полковник барон К.Г.Э. Маннергейм, принявший после окончания своей военно-разведывательной командировки в Азию 13-й Владимирский уланский полк, стоявший под Варшавой, был просто потрясен тем, что из войны на тот момент практически не было извлечено никаких уроков. Генерал Ю.Н. Данилов, состоявший с 1908 г. в должности генерал-квартирмейстера Генерального Штаба и прекрасно знавший состояние русской армии в межвоенный период, писал в своих мемуарах: «Я не могу охарактеризовать иначе период времени с 1906 по 1910 год включительно, а может быть, даже и более продолжительный, как назвав его периодом полной военной безпомощности».

       Но, начиная с 1908 г., когда в Османской (Турецкой) империи произошла так называемая «младотурецкая революция», в России усиливается внимание к положению дел в армии со стороны некоторых членов Государственной Думы – в частности, со стороны лидера «Союза 17 октября» (более известного как «партия октябристов») А.И. Гучкова, ветерана англо-бурской войны, сражавшегося в ней – как это казалось совершенно естественным для всякого нормального (даже склонного симпатизировать республиканским порядкам!) русского человека – против англичан. И кто тогда мог подумать, что Гучков в действительности скрывал под личиной «русского патриота» и, соответственно, «врага англичан»! В своей автобиографической книге «Путь русского офицера» генерал А.И. Деникин позднее писал: «По инициативе А.И. Гучкова и генерала Василия Гурко образовался военный кружок из ряда лиц, занимавших ответственные должности по военному ведомству, который вошел в контакт с умеренными представителями Комиссии (Государственной Думы – В.А.) по Государственной обороне. Многие участники кружка, как ген. Гурко, полковники Лукомский, Данилов, Рузский и другие, играли впоследствии большую роль в I Мировой войне. Все эти лица не имели никаких политических целей, хотя за ними и утвердилась шутливая кличка «младотурок» (курсив наш – В.А.)...». Оставим на совести Антона Ивановича утверждение, что участники кружка «не имели никаких политических целей» и занимались исключительно самообразованием и изучением военной истории. Если бы это было действительно так – тогда совершенно не объяснимы тот интерес и та поддержка, которые оказывал военным кружкам столь опытный политический интриган и тайный республиканец, как А.И. Гучков. Не случайно не кто иной, как сам начальник охраны Царской Семьи генерал А.И. Спиридович в своих воспоминаниях «Великая война и февральская революция» охарактеризовал Гучкова не просто политическим интриганом, а «величайшим из политических интриганов», подробно описав в своих мемуарах неблаговидную роль «русского бура». Да и само прозвище «младотурки», примененное в отношении кружка, в составе которого было немало военнослужащих, обязанных Государю присягой, являлось в то время отнюдь не шутливым, а весьма многозначительным.

       Среди военных моряков организатором и председателем военно-морского кружка, аналогичного «гучковско-гурковскому» кружку, был молодой капитан 2-го ранга, успевший, вопреки своему возрасту, уже снискать немалую известность как талантливый гидролог, исследователь Заполярья и специалист по минным заграждениям – А.В. Колчак, впоследствии адмирал, командующий Черноморским флотом, а в период гражданской войны – Верховный правитель России и вождь Белого движения, которому формально подчинялись и Деникин, и Миллер, и Юденич.

       В правых, монархических кругах не без основания утверждали, что А.И. Гучков (происходивший из традиционно враждебного «никонианским» Царям династии Романовых старообрядческого рода, дочь которого, завершив закономерную эволюцию отца, уже в эмиграции стала большевицким агентом) проявляет повышенное внимание к армии по политическим соображениям. Именно Гучков, будучи председателем Комиссии по обороне Государственной Думы, предложил генералу Василию Гурко собрать группу офицеров Российской Императорской армии для обсуждения вопросов военной реформы. Осторожный Гурко предварительно заручился на то согласием тогдашнего военного министра генерала А.Ф. Редигера. В круг приглашенных на частную квартиру генерала Гурко входило, в разное время, 10-12 офицеров. Именно этот кружок русская эмигрантская журналистка и историк Нина Берберова, на основании сведений, содержавшихся в статье «вольного каменщика» со стажем М. Маргулиеса «Масонство в России за последние 25 лет», обозначила в своем исследовании «Люди и ложи» как «военную ложу». Об этом же писал и русский историк-эмигрант В.С. Кобылин в своем исследовании «Император Николай II и генерал Алексеев», расширенный и дополненный вариант которого увидел свет под названием «Анатомия измены».

       Среди членов «Петербургской военной ложи», прежде всего, следует выделить упомянутого в самом начале нашей статьи генерала М.В. Алексеева, занимавшего в описываемое время должность 2-го генерал-квартирмейстера в Главном Управлении Генерального Штаба, а позднее, соответственно, начальника Штаба Верховного Главнокомандующего во время Великой войны. Именно генерал Алексеев являлся одним из организаторов заговора, в результате которого в конце февраля-начале марта 1917 г. у Государя Императора Николая Александровича было вырвано не предусмотренное законами Российской империи отречение от престола. Именно генерал Алексеев был фактическим организатором и руководителем корниловского выступления в сентябре 1917 г. (вошедшего в советскую историографию как «корниловский мятеж», хотя этот «мятеж» был спровоцирован Керенским и его масонской камарильей с целью окончательной дискредитации русского генералитета, офицерского корпуса и, в конечном счете – всей армии!). Именно генерал Алексеев сформировал в январе 1918 г. первую регулярную белую вооруженную силу (Добровольческую армию).

       Среди других членов петербургской «военной ложи» следует упомянуть также боевого генерала А.М. Крымова – также активного участника корниловского выступления осенью 1917 г., покончившего с собой (или, по другим сведениям, убитого или добитого после неудачной попытки застрелиться) перед лицом провала спровоцированного Львовым и Керенским выступления. Входили в ложу также генералы А.А. Поливанов, А.З. Мышлаевский, Н.Н. Янушкевич, офицеры Генерального Штаба Д.З. Филатьев, А.С. Лукомский, а из молодых перспективных офицеров-членов «военной ложи» - полковника А.И. Деникина и капитана 2-го ранга А.В. Колчака (будущего Верховного Правителя России в годы Гражданской войны).

       В собраниях петербургских «младотурок» принимали участие не только военные, но и штатские лица – ближайшие сподвижники А.И. Гучкова по «Союзу 17-го октября» - члены Государственной Думы Н.В. Савич, П.Н. Крупенский, граф В.А. Бобринский. В воспоминаниях и работах многих авторов, посвященных «петербургской военной ложе», содержится немало противоречивых сведений о ее численности и составе. Однако все непосредственные участники событий и наиболее информированные исследователи сходятся в том, что основу кружка составляли 10-12 человек, наиболее активных членов.

       Представляется необходимым подчеркнуть еще раз, что тесное сотрудничество с А.И. Гучковым для кадрового военного могло иметь, прежде всего, политический, а вовсе не военно-научный или образовательный характер (чему боевые офицеры могли научиться у волонтера, очень скоро подстреленного британцами в трансваальском «буше» и прибывшего долечиваться в Россию?). Именно в таком, политическом, контексте это сотрудничество и воспринималось официальными должностными лицами Российской Империи.

       Так, например, премьер-министр П.А. Столыпин «категорически отказался удовлетворить просьбу генерала П.Г. Курлова о назначении В.И. Гурко на пост начальника штаба Корпуса жандармов именно вследствие близких отношений Гурко с А.И. Гучковым (они знали друг друга еще со времен англо-бурской войны 1899-1902 гг., в которой Гучков принимал участие в качестве русского добровольца на стороне буров, а Гурко - русского военного агента, или, выражаясь современным языком - военного атташе при правительстве бурской республики Трансвааль), о чем пишет современный российский историк О.Р. Айрапетов в своем исследовании «Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию» (М. 2003, стр. 9-10). Несмотря на то, что вопрос о существовании петербургской «военной ложи» именно как регулярной масонской тайной организации все еще однозначно не решен, не подлежит сомнению одно: именно в момент создания «младотурецкого кружка» были установлены и стали укрепляться теснейшие отношения между Гучковым и группой наиболее талантливых и перспективных генералов и офицеров Русской Императорской армии.

       Крайне интересным и важным представляется анализ социального состава и послужных списков петербургских «младотурок». Российский министр иностранных дел С.Д. Сазонов в своих «Воспоминаниях» охарактеризовал генерала А.А. Поливанова – одного из наиболее приближенного к Гучкову «младотурок» - в следующих выражениях: «Знающий себе цену и честолюбивый, он с нетерпением ожидал благоприятной минуты, чтобы выдвинуться на первый план и занять подобающее ему место. По убеждениям своим он принадлежал к либеральным партиям». Данный психологический портрет петербургского «младотурка» (после октябрьского переворота 1917 г. перешедшего на службу к большевикам) следует признать весьма типичным и в отношении остальных участников «военной ложи».

       В очень похожих выражениях эмигрантским военным историком Д. Леховичем в его книгах «Белые против красных» и «Деникин» были охарактеризованы политические взгляды другого активного члена «младотурецкого» кружка – полковника А.И. Деникина: «Для офицера того (царского – В.А.) времени Антон Иванович, несомненно, был человеком с левым уклоном». При этом Лехович счел необходимым подчеркнуть, что «политические взгляды Деникина сложились в его академические годы в Петербурге (то есть – именно в период его учебы в петербургской Николаевской Академии Генерального Штаба и попутных работ в «военной ложе»). Да и сам генерал Деникин на склоне лет, в своем упомянутом выше «Пути русского офицера» признавался: «Я принял русский либерализм в его идеологической сущности, без какого-либо партийного догматизма... Это мировоззрение я донес нерушимо до революции 1917 года, не принимая активного участия в политике и отдавая все свои силы на труд армии».

       Помимо либеральных политических взглядов, участников «младотурецкого кружка» объединяла общность происхождения и воспитания. За редкими исключениями, они не являлись отпрысками русских аристократических фамилий, а происходили из служилого дворянства и из разночинных, демократических слоев общества – «третьего сословия».

       Так, например, сам А.И. Гучков происходил из семьи потомственных старообрядцев (как правило, традиционно оппозиционных царям из Дома Романовых – достаточно указать на пример «банкира большевиков» - старообрядца Саввушки Морозова). Генерал М.В. Алексеев был выходцем из кантонистов (см. статью Вольфганга Акунова «Евреи в русской армии и унтер Трумпельдор» в военно-историческом журнале «Рейтар» № 13/1 за 2005 г.). Генерал А.И. Деникин – сыном офицера, выслужившегося из крепостных крестьян Саратовской губернии, и т.д.
       
       Большинство русских военных-«младотурок» принадлежало к числу выпускников Николаевской Академии Генерального Штаба (окрещенных «черным войском»), презирало всех, кто «академиев не кончал» (в том числе, как мы увидим ниже, даже самого Государя Императора!), проходило службу не в гвардейских, а в армейских частях и в Генеральном Штабе. Единственными исключениями являлись сам генерал В.И. Гурко, отпрыск древнего дворянского рода Ромейко-Гурко, а также тесно связанные с «военной ложей» маститый военный историк-«остзеец» полковник барон Корф, командир лейб-гвардии Финляндского полка полковник (и активный франкмасон) В.В. Теплов, а также близкий «военной ложе» по духу и воззрениям генерал-оккультист А.А. Брусилов – спирит и страстный поклонник теософки Е.П. Блаватской, подобно Поливанову, завершивший свою военную карьеру службой у большевиков и помогавший им создавать «армию нового типа» (хотя и державший при этом «кукиш в кармане» и писавший «в стол», что он действительно думает о своих новых хозяевах!).

       Всем интересующимся оккультными увлечениями генерала Брусилова рекомендуем ознакомиться с интереснейшей книгой Г.С. Чувардина «Старая Гвардия» (Орел, 2002 г.). Кстати, в этой же книге содержится немало сведений об антихристианских, языческих взглядах поручика лейб-гвардии Семеновского полка и будущего «красного маршала» М.С. Тухачевского, открыто поклонявшегося «Молоху-Перуну» и исповедовавшего некий «синтез язычества и марксизма» - ту адскую смесь, которую Православная Церковь назвала сатанизмом. И, наконец, всех их объединяли непомерные честолюбие и амбициозность. Жандармский генерал Спиридович, по долгу службы прекрасно осведомленный о настроениях военных кругов вообще и их верхушки – в частности, позже писал: «...большей частью, чины Генерального штаба были настроены либерально. Они симпатизировали Государственной думе, считали необходимым введение конституции. В их глазах Государь был лишь полковником, не окончившим Академию Генерального штаба и потому непригодным быть Верховным главнокомандующим. Этот пост должен занимать кто-нибудь из генералов».

       Отношение офицеров Императорской гвардии, настроенных, в отличие от генштабистов, гораздо более верноподданнически и монархически, к подобным полуофициальным собраниям было резко отрицательным. В данном случае, с одной стороны, сказывались весьма напряженные отношения, издавна существовавшие между Гвардией и Генштабом («черным войском», которое, по словам одного из гвардейских офицеров, сказанных в самом начале 1917 г., «погубило Гвардию, погубит и Государя»); с другой стороны, для гвардейской элиты, презиравшей даже штабных «моментов», а уже тем более всякого «шпака», сама мысль о сотрудничестве «на равных» со «штатскими рябчиками», политиканами-думцами, (в том числе иудейского вероисповедания или еврейского происхождения) представлялась нонсенсом, таящим в себе реальную угрозу Российскому Самодержавию. Когда много позже, уже в эмиграции, бывшим гвардейцам предлагали вступить в масонские ложи, обещая за это постоянный источник дохода, они чаще всего отвечали отказом. Вот как, например, описывал попытки масонов вербовать его в свою ложу бывший семеновец и будущий глава Русского Обще-Воинского Союза (РОВС-а) генерал А.А. фон Лампе: «Сегодня Соколов-Кречетов опять уговаривал меня вступить в местную масонскую ложу и довольно красноречиво говорил о том, что налаживаются отношения с немецкими масонами, что де мол именно я как никто другой подхожу для связи с ними, как военный...белый и т.д...любопытство во мне есть, но веры и сознания, что туда идти надо – нет совершенно.» В упомянутой выше книге Г.С. Чувардина, на с. 230 которой приведена эта цитата из фон Лампе, описаны также аналогичные предложения масонов кавалергарду Ф. Юсупову, преображенцу Н. Епанчину и пр., как правило, отклонявшиеся бывшими гвардейцами.

       Офицеры-генштабисты планомерно стремились оттеснить более верноподданнически настроенное гвардейское офицерство на вторые роли, стремясь сами играть во всем первую скрипку. А кончили эмиграцией или переходом на службу узурпировавшему, в свою очередь, власть над Россией большевицкому «правительству» – единственному в истории и в мире правительству, преданному анафеме русской Православной Церковью в лице Святейшего Патриарха Тихона (анафема, кстати, не снята до сих пор, и, конечно, снята уже не будет – разве что в дни воцарения Антихриста!.

       Что же касается термина «младотурки» применительно к участникам гучковско-гурковской «военной ложи», то его впервые ввел генерал М.М. Бонч-Бруевич, после октябрьского переворота 1917 г. перешедший на службу к большевикам и даже не постеснявшийся написать об этом мемуары под названием «Вся власть Советам»!

       Но все это было потом, а в начале 1910-х гг. Бонч-Бруевич имел репутацию монархиста и добросовестного (хотя и ограниченного) офицера. По своим политическим убеждениям он «на младотурка не тянул», а был «правее правых», и в период первой русской революции 1905-1907 гг. явился автором целого ряда «махрово-черносотенных» статей, в которых призывал расправляться с революционерами самым решительным и беспощадным образом.

       Как отмечалось выше, кличка «младотурки» носила отнюдь не безобидный и не шуточный характер. В 1909 г. А.И. Гучков посетил столицу турецкой Османской империи Стамбул (Константинополь), где незадолго до того, в результате вооруженного переворота, пришла к власти вышедшая из подполья партия «Единение и прогресс». И здесь необходимо сказать несколько слов о предыстории этой «младотурецкой революции».

       Еще в конце XIX века в Османской империи сложилась оппозиция режиму падишаха (султана) Абдул-Гамида II, сплотившаяся вокруг тайной организации «Иттихад-ве-теракки» («Единение и прогресс»), членов которой - выходцев из Салоникской ложи «вольных каменщиков» - и называли младотурками (подробнее см. статью Вольфганга Акунова «Сто лет борьбы или бойцы армянского невидимого фронта» в военно-историческом журнале «Рейтар» № 6/3 за 2004 г.). Младотурки требовали введения в Турции конституционного правления, создания представительного правительства и равноправия для всех подданных Османской империи, независимо от религиозной принадлежности (национальный и расовый фактор сам по себе в традиционно-исламской Османской монархии роли не играл). Пока у них имелась такая возможность, они пропагандировали свои идеи в Стамбуле. После изгнания султаном Абдул-Гамидом II, младотурки эмигрировали в разные страны Европы (главным образом – во Францию) и в Египет (чей марионеточный король-хедив формально считался вассалом турецкого султана, но фактически давно уже являвшийся не более чем удобным прикрытием британского колониального господства над «страною пирамид»!), где продолжали издание подрывной литературы, пересылая ее в Османскую империю.

       В 1908 г. в рядах султанской армии созрел военный заговор. Перешедшие на сторону младотурок турецкие войска восстали, совершили марш из Салоник (в Македонии) на Стамбул и заставили падишаха Абдул-Гамида ввести конституцию и парламент, положив тем самым период самодержавного правления султана («танзимата»), и положив начало конституционному правлению. Первое время султан Абдул-Гамид оставался на троне, в качестве конституционного монарха, но его попытки восстановить самодержавное правление и расправиться с младотурками окончились провалом, и он был вынужден отказаться от престола. Окончательное низложение строптивого султана произошло в 1909 году. Младотурки на некоторое время сослали строптивого падишаха в свою цитадель – Салоники, но позднее, сочтя султана более не опасным, дозволили ему жить в Стамбуле, где он и прозябал до самой своей кончины, воочию узрев распад великой Османской державы, веками создававшейся трудами его царственных предков...

       Среди членов партии (именовавшейся также в разное время «комитетом» и «союзом») «Единение и прогресс» настоящих, природных турок было на удивление мало. Зато с избытком хватало «новых турок» из числа новообращенных в ислам салоникских сефардов -«денмэ», втайне исповедовавших совсем другую веру), и вообще, выходцев из самых различных этнических и религиозных групп, мало связанных с исторической исламско-османской традицией. Основную роль в руководстве младотурецкого движения играли молодые офицеры турецкой армии среднего и младшего звена, получившие образование за границей и, в меньшей степени, представители гражданской чиновной бюрократии, большинство из которых также были родом из Салоник, являвшихся, по меткому выражению их политических противников, македонским плавильным котлом, в котором варится национально-расовое крошево со всех Балкан.

       Среди руководителей младотурецкого движения, наряду с принявшими ислам восточными иудеями (самым ярким представителем которых являлся Мустафа Кемаль – будущий первый президент светского республиканского турецкого государства по прозвищу «Ататюрк», то есть: «отец турок»), был немалый процент исламизированных греков, славян, черкесов и иных представителей северокавказской диаспоры, эмигрировавших в Турцию после присоединения Кавказа к Российской империи. Официальной идеологией младотурок был так называемый «туранизм» или «пантюркизм» (аналогичный нашедшим в описываемый период широкое распространение великодержавным теориям «пангерманизма», «панславизма», «панмонголизма» и т.д., сторонники которых стремились к объединению всех представителей той или иной расово-национально-языковой общности под эгидой сильнейшей державы, в которой у власти стояли представители соответствующего народа или расы: в случае пангерманизма – Германии, в случае панславизма – России, в случае панмонголизма, в конечном счете, – Японии, и т.д.).

       Согласно представлениям младотурок (хотя они и использовали порой, в качестве чисто вспомогательного средства, также идеологию панисламизма, в соответствии с которой все исповедующие ислам народы должны были объединиться ради восстановления основанного в VII веке Мухаммедом и его преемниками всемусульманского государства – Халифата – при том, что титул халифа, как духовного повелителя всех «правоверных» (мусульман) присвоили себе турецкие султаны!), конечной целью являлось создание турецкой сверхдержавы от Боснии до Алтая (естественно, включая русские Кавказ и Туркестан, то есть Среднюю Азию и Казахстан). При этом термин «турки» («туранцы») толковался младотурецкими идеологами весьма расширительно (в их состав включали не только центральноазиатских тюрок, но также венгров, угрофинские народности и даже финнов!).

       Впоследствии один из лидеров младотурок, в качестве главного советника которых подвизался небезызвестный революционер-миллионер А.Л. Гельфанд-Парвус, сыгравший немалую, зловещую роль и в другой, российской революции) - Энвер-паша – даже попал в Туркестан, присоединить который к «халифату» он так мечтал всю жизнь. Правда, попал он туда не так, как ему когда-то мечталось, не в качестве предводителя победоносных турецких войск, а как союзник московских большевиков, надеявшихся, разыграв панисламскую карту, взбунтовать с помощью Энвера, мусульманские народы, подвластные Британской империи. И очень скоро, порвав со своими большевицкими хозяевами, вздумал начать свою собственную игру, встав во главе среднеазиатских басмачей. Но не преуспел, и сложил голову в одной из бесчисленных стычек с пришедшими усмирять Туркестан советскими коммунистами. Английские ботинки Энвера-паши по сей день можно увидеть в витрине Музея Российской армии в Москве... Впрочем, довольно об этом!
       
       Младотурецкое движение было теснейшим образом связано с Францией, являвшейся главным кредитором не только Российской, но и Османской империи, и, соответственно – с французскими масонскими ложами – в частности, с ложей «Великий Восток Франции». Популярность республиканской Франции среди младотурок была столь велика, что после провозглашения Турции конституционной монархией в 1908 г. собравшиеся на улицах Салоник и Стамбула толпы демонстрантов, за неимением у турок собственного национального гимна, восторженно распевали французскую «Марсельезу».
       
       Русские кадеты и октябристы приветствовали младотурецкую революцию как «прогрессивное явление». Не меньшей популярностью младотурки пользовались и в либеральной Европе. В европейской прессе постоянно и назойливо проводились параллели между султаном Абдул-Гамидом II и русским Царем Николаем II. В левых кругах Государственной думы, среди русской либеральной интеллигенции, чрезвычайным успехом пользовался тезис, согласно которому «Российскую и Османскую империи объединяют варварские, азиатские формы правления». Согласно воспоминаниям дворцового коменданта Государя Николая Александровича, генерала В.Н. Воейкова, «С Царем и без Царя», Гучков «еще в 1908 году...с восторгом отзывался о работе младотурок и находил необходимым исправить ошибку борцов за свободу в 1905 году (в России – В.А.), не обративших достаточного внимания на армию, верность которой не удалось поколебать. Согласно Воейкову, личность Гучкова настолько мало вызывала доверия у департамента полиции, что за ним было установлено наблюдение, от которого он освободился благодаря товарищу (заместителю – В.А.) министра внутренних дел В.Ф. Джунковскому (видному масону, после октябрьского переворота 1917 г. перебежавшему к большевикам, верно им служившему - не где-нибудь, а в ЧК! - и уничтоженному только в ходе сталинских «чисток» - В.А.)!
       
       Увлечение опытом осуществленного армией бескровного переворота в Турции, приведшего к конституции (на деле же – к диктатуре младотурок) было естественно для лидера российских октябристов, преследовавшего аналогичные цели. Лишь сменивший генерала А.Ф. Редигера в министерском кресле новый военный министр, генерал В.А. Сухомлинов – один из наиболее талантливых русских военных министров, позднее подло оклеветанный и отданный под суд вследствие затеянной Гучковым сложной и гнусной интриги! – предпринял поддержанные Государем Николаем Александровичем давно назревшие меры к пресечению деятельности петербургской «военной ложи», превратившейся, по сути дела, в некое «параллельное военное ведомство», не подотчетное ни соответствующему, назначенному Императором, министру, ни самому Императору!. Участники «гучковско-гурковского» военного кружка были удалены из столицы Российской империи и назначены на командные должности в провинции.
       
       В своих увидевших свет уже в эмиграции «Воспоминаниях» бывший военный министр Сухомлинов описал прекращение видимой деятельности кружка петербургских «младотурок» следующим образом:

       «Когда я принял министерство, мне и в голову не приходило, что вне этого ведомства находилась еще какая-то комиссия вне ведения военного министра (курсив наш – В.А.), состоящая из военных чинов, под председательством Гучкова, при Государственной думе. Совершенно случайно я узнал об этом, список участников, 8 или 10 человек, был вскоре у меня в руках. В нем, между прочим, значился генерал Гурко, редактор истории японской кампании полковник барон Корф и другие чины военного ведомства».

       Необходимо подчеркнуть, что во все времена, в любой армии и в любой стране, контакты подобного рода, мягко говоря, никогда не приветствовались. Военные могли сколько угодно спорить между собой, но обращение к политикам рассматривалось как нарушение всех норм внутрикастовой, корпоративной этики. И вообще, сама идея существования в военной среде неизвестных Верховной власти закрытых, нелегальных и полулегальных, то есть, по существу, тайных обществ, занимающихся – якобы! – исключительно «вопросами военной истории» и «самообразования», всегда была раздражителем и «головной болью» всех европейских правителей. Если обратиться к истории Франции, то мы увидим, что подобных обществ боялся сам Наполеон! Именно о членах таких тайных обществ времен французской Первой империи итальянский историк Дж. Берти писал в своем труде «Россия и итальянские государства» следующее:

       «Это были люди, которым все было по плечу, для которых любой смелый план не казался невозможным, отважные военные и заговорщики, пережившие трагические годы Конвента и кровавые суровые битвы наполеоновского периода, люди своеобразного склада ума. Эти тайные общества были реальной силой, и такой человек, как Наполеон, который никого и ничего не боялся, пасовал перед ними».

       Типичными представителями этих заговорщиков были Филипп Буонаротти, Огюст Бланки, итальянские карбонарии и многие другие; из их среды вышли члены тайных обществ «Молодая Италия» (Джузеппе Мадзини, Джузеппе Гарибальди), «Молодая Германия» (Людвиг Берне, Генрих Гейне), «Молодая Россия» («Скиф в Европе» - М.А. Бакунин), «Молодая Босния» (чей адепт и масонский агент-провокатор Гаврила Принцип своим роковым выстрелом в Сараево развязал величайшую европейскую бойню, в огне которой сгорели Российская, Германская, Австро-Венгерская и Османская империи и был нанесен сильнейший удар государственному принципу Самодержавной монархии вообще) и сама логика заставляет нас поставить в этот ряд и общество «Молодая Турция» - младотурок.

       Каковы же были итоги деятельности усердно консультируемых Гельфандом-Парвусом салоникских младотурок, на которых Гурко, Гучков и их единомышленники равнялись, как на пример для подражания? Согласно оценкам тогдашнего американского посла в Турции Генри Моргентау (снискавшего себе впоследствии, по окончании II мировой войны, печальную известность как автор пресловутого, хотя и оставшегося, к счастью, на бумаге, «плана Моргентау», предполагавшего полную деиндустриализацию Германии, разделение ее на четыре зоны и превращение в сырьевые придатки западноевропейских стран-победительниц), младотурки не были правительством; на самом деле они были безответственной партией, неким секретным обществом, которое интригой, запугиванием, убийством достигла большинства постов в государстве.

       Всего за несколько месяцев после захвата власти в Стамбуле младотурки умудрились совершенно разложить турецкую армию, до той поры, несмотря на понесенные от России поражения на Балканах, продолжавшую оставаться одной из лучших армий тогдашнего мира. Под властью младотурок Османская империя сразу же, в 1908 г., окончательно потеряла Болгарию, Боснию и Герцеговину. К 1912 г. Италия, чья армия никогда особой боеспособностью не блистала и ухитрилась потерпеть поражение даже от абиссинцев (эфиопов) в не столь далеком 1895 г., сумела без особых трудностей захватить турецкую Северную Африку (Триполитанию, нынешнюю Ливию) и отнять у некогда столь грозных турок целую группу островов Эгейского архипелага. А к 1913 г., после двух Балканских войн, «Блистательная Порта» потеряла Македонию (в том числе даже очаг и оплот младотурецкого движения – Салоники!), Западную Фракию и Албанию. По оценке замечательного русского военного теоретика генерала А.А. Свечина, в Первой Балканской войне 1912 г. турецкая армия, раньше с большим или меньшим успехом способная помериться силами с русской, после четырехлетнего хозяйничанья младотурок, потеряла свое лицо при первых же встречах с жалкими болгарскими ополченцами...

       «Младотурки порвали с действительностью, с массами, с реальными основами...; опираясь на твердую диктатуру, на партийный деспотизм, превосходивший деспотизм султана Абдул-Гамида, они начали сооружать в царстве мечты свою Вавилонскую башню...». Тут, как говорится, ни убавить, ни прибавить. Единственное, что сумели младотурки, так это истребить полтора миллиона турецких армян, а также ассирийцев (айсоров), греков и представителей других христианских меньшинств Османской империи, не вписывавшихся в их чуждую исторической османской традиции концепцию этнически и религиозно однородного тюркского исламского государства...

       А каких же успехов смогли добиться их российские подражатели, наши «отечественные младотурки»? Итоги их непродолжительной, хотя и весьма напыщенной, деятельности, можно разделить на две составляющие: военную и политическую. Лучший ответ на вопрос о первой, военной, составляющей, дал в 1916 г. сам «дедушка русской армии» генерал М.В. Алексеев, назначенный в августе 1915 г. начальником Штаба Ставки Верховного Главнокомандующего:

       «Исполнителей разумных нет... Значит, что ни подготовь, там испортят…Отовсюду несется вопль: дайте разумных, толковых, талантливых генералов. Но фабрика была плоха, и теперь удовлетворить запросы, прекратить вопль нечем» (цит. по книге О.Р. Айрапетова «Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронте и на революцию». М., 2003, стр.144-145). Хотя, справедливости ради, стоит напомнить, что одним из главных начальников на этой «фабрике звезд» был сам «дедушка русской армии» генерал Алексеев!

       Не только Алексеев, но и другие выходцы из «военной ложи» оказались на ведущих ролях в Русской армии во время Великой войны. Генерал В.И. Гурко стал главнокомандующим армиями Западного фронта. А.С. Лукомский – генерал-квартирмейстером Ставки Верховного Главнокомандующего. А.В. Колчак – командующим Черноморским флотом. Н.В. Рузский командовал армиями Северного фронта. А.А. Поливанов, после вынужденной отставки очерненного военными и думскими «младотурками» в общественном мнении В.А. Сухомлинова, занимал пост военного министра. Корпусными и дивизионными командирами были А.И. Деникин, А.М. Крымов, В.В. Теплов, барон П.А. Корф. Немало русских «младотурок» приняло весьма активное, весьма неблаговидное участие в февральских событиях 1917 г., поддержав переворот и отречение Государя Николая Александровича.

       Разумеется, никто не собирается вычеркивать из истории тот факт, что после захвата власти большевиками в октябре 1917 г. те же Алексеев, Деникин, Лукомский и Колчак возглавили Белое движение. Все они были, вне всякого сомнения, компетентными, хорошо образованными офицерами, теоретически хорошо представлявшими себе, какими должны были быть современная армия и современная война. К тому же после февральского переворота 1917 г. Россию возглавили люди, близкие им по политическим взглядам. Казалось бы им - и все карты в руки! Но практически как Великая, так и гражданская война подтвердили постулат, что не всякий, даже блестящий, военный теоретик становится хорошим полководцем.

       Именно об этом писал генерал В.М. Драгомиров в 4-й книге «Военного сборника», вышедшей в Белграде в 1924 г.: «Вся кампания 1916 г. была доказательством шаблонного и поверхностного строя мысли русского командования...Достаточно отметить тот вред, который могут принести делу люди, может быть, работоспособные, почтенные и могущие принести пользу в других отраслях военной, но только не полководческой деятельности. Интересно отметить при этом и заблуждения общественного мнения, судившего таких людей по признакам, менее всего применимым для оценки полководческой деятельности. И до такой степени заблуждение это было велико, что бьющие в глаза факты военных неудач, ненадлежащего военного управления, не изменили настроения общественного мнения».

       Величайшая трагедия Русской Армии и всего русского Белого движения в целом заключалась именно в том, что полководцы нового типа, подобные генералам А.П. Кутепову, В.О. Каппелю, барону Р.Ф. фон Унгерн-Штернбергу, появились слишком поздно. К тому же отношение как к их военным методам, так и к их политическим взглядам со стороны высшего командования, состоявшего сплошь из бывших участников масонских и парамасонских «военных кружков», было исполнено крайних подозрительности и недоверия.

       Как известно, политические последствия деятельности военных кружков были чрезвычайно тесно переплетены с военными. Безусловно, крайне амбициозные и знающие себе цену генералы и полковники вступали в петербургскую «военную ложу» не только и не столько ради получения возможностей для разработки новых военных концепций (это была только внешняя сторона). Внутренний же смысл существования кружка российских «младотурок» заключался в наведении мостов между генералитетом Российской Императорской армии и либеральной оппозицией Императорской власти. Сама обстановка вдохновляла и «общественность» («злато»), и генералов («булат») к переходу от разговоров и профессиональных дискуссий к решительным действиям. Вопрос о дворцовом перевороте из стадии рассуждений перешел в стадию конкретного воплощения. Генералы Алексеев, Крымов, Рузский и другие внезапно ощутили себя самостоятельными игроками на политическом поле Российской империи.

       Самодержавный монарх становился досадной помехой для их политических планов и карьерных амбиций.

       По воспоминаниям приближенного к «дедушке русской армии» генерала Борисова, приведенных в сборнике «Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы» (стр. 88), сам Алексеев был чрезвычайно уязвлен тем, что Государь Император «не сумел с достаточной силой привязать к себе Михаила Васильевича и мало оказывал ему особенного внимания, недостаточно выделяя его...из других». Надо сказать, что сходные ощущения испытывали в то же время и германские генералы фон Гинденбург, Людендорф и Гренер...Однако высший генералитет, как Германской, так и Российской империи, не понимал той роли, какой Монархия и личность Монарха играет в организации общества. Ни германские, ни русские генералы – «убеленные сединами доблестные вожди» - оказались не в состоянии осознать, что их планы довести войну до победного конца без своих Императоров (которые, как казалось им, были только досадной помехой), были заведомо обречены на провал уже в силу того, что сами генералы не были самостоятельными игроками на политическом поле (как бы этого генералам не хотелось). Как только были отстранены от власти Императоры Николай II и Вильгельм II, то сразу же оказалась битой и карта всех гражданских и военных лидеров, возомнивших себя «самостоятельными политиками» и «творцами истории», но не постигших опасности подобных «младотурецких» переворотов, да еще в разгар Великой войны, в ходе которой решалась не только судьба их нации, но также судьба Европы и всего мира!

       Генерал-квартирмейстер германской кайзеровской армии Эрих Людендорф (тоже в свое время вступивший в «вольные каменщики», но затем одумавшийся и ставший, хотя и слишком поздно, их заклятым врагом), задним числом, оценивал в своих «Воспоминаниях о войне 1914-1918 г.» деятельность высшего германского генералитета в 1916-1917 гг. в следующих выражениях: «Я предостерегал против попыток пошатнуть положение Императора в армии. Его Величество был нашим Верховным Главнокомандующим, вся армия видела в нем своего главу, мы все присягали ему на верность. Этих невесомых данных нельзя было недооценивать. Они вошли в нашу плоть и кровь, тесно связывали нас с Императором. Все, что направлено против Императора, направляется и против сплоченности армии. Только очень близорукие люди могли расшатывать положение офицерского корпуса и Верховного Главнокомандующего в такой момент, когда армия подвергается величайшему испытанию» (курсив наш – В.А.).

       К сожалению, «очень близорукие люди» на русской стороне фронта - современные Людендорфу генералы Российской Императорской армии – ни тогда, ни позднее, никого от попыток пошатнуть положение Императора в армии не предостерегали, и признаний, подобных людендорфовскому, не оставили (по крайней мере, в письменной форме). Закосневшие в собственной непомерной гордыне, российские «младотурки» всецело возлагали вину за трагическую развязку российской истории в 1917 г. на тех, кто уже не мог оправдаться перед историей, современниками и потомками – на лишенных ими-же, «февралистами», власти и отданных ими на заклание большевикам Императора Николая II (обладавшего, по пренебрежительному мнению «младотурок» отечественного розлива, «кругозором армейского полковника»), на министра внутренних дел А.Д. Протопопова, на «Гришку Распутина» и «распутинскую клику», на Керенского и большевиков (безусловно, виновных, но пришедших на уже вспаханное и обильно «унавоженное» генералами-«младотурками» поле!) – словом, на кого угодно, но только не на самих себя...

       К осени 1918 г. на политической карте Европы больше не существовало ни Российской, ни Османской империй. На жалких огрызках прежней территории этих империй образовались два совершенно других по форме и духу государства-союзника: Совдепия и Турецкая республика. И этим народы двух стран были обязаны своим «младотуркам».
       

       Россия и Православный Царь


       «Отец мой пал на бреши, но в его лице удар нанесен христианскому обществу. Оно погибнет, если общественные силы не объединятся и не спасут его».

       Так писал Государь Император Александр III австрийскому Императору Францу-Иосифу в 1881 г., под свежим впечатлением катастрофы 1 марта 1881 г., когда бомба террориста Гриневицкого сразила Царя-освободителя. Но наследник убиенного Государя Императора Александра II не отдал вверенной Ему Богом Российской Державы на растерзание революционерам. Царствование Императора Александра III было для России временем внутреннего спокойствия.

       Революция как бы притаилась. Россия быстро «входила в тело», наливаясь свежими соками. Но это был штиль перед бурей. Сознательного объединения здоровых общественных сил вокруг Царя для спасения русского Христианского общества так и не произошло.

       Штурм возобновился при сыне Царя-Миротворца. Не следует, однако, думать, что уж так могучи были кадры революции в эпоху Императора Николая II – они были ничтожны по сравнению с государственной мощью Российской Державы. Беда была в том, что с поистине угрожающей быстротой убывала у русского общества способность оказывать сопротивление разрушительным ядам революции, да и пропадало просто самое желание им противодействовать. Россия была больна. Процесс болезни развивался со всей очевидностью и наглядностью. Была ли болезнь смертельной? Увы! Самые сильные средства не помогали! Не оказала спасительного воздействия и грандиозная «встряска» 1905 г.

       «Люди обратились в зверей, зверей лютых, беспощадных, для укрощения коих не было других средств, кроме оружия (курсив наш – В.А.). И вот загремели пушки, пулеметы… И в древних храмах русской столицы мы молимся при громе этих выстрелов, как будто в осажденном городе...» - писал, встречая Новый, 1906 г., архиепископ Никон в «Троицких листках».

       «Так закончился год, этот мрачный, «черный», позорный год – год великих скорбей и гнева Божия...Что пережило бедное русское сердце? Что перестрадало многострадальное, воистину мученическое, сердце нашего доброго, кроткого, любвеобильного Царя? Не были ли муки Его сердца томительнее мук ветхозаветного страдальца Иова (в день памяти которого и родился святой страстотерпец Царь Николай – В.А.)?

       Господи! Да доколе же это?! Ужель фиал гнева Твоего еще не истощился до дна? Или еще рука Твоя карающее высока?! О, мечу Божий! Доколе не успокоишься? Доколи не внидеши в ножны твоя?..

       Но уже текут реки крови и потоки слез, уже несутся к небу стоны беспомощных вдов и несчастных малюток-сирот: ради этой крови, этих слез, этих стонов, смилуйся, Господи, над нашей многогрешной Русью!.. Не помяни беззаконий наших, опусти карающую руку, вложи меч Твой в ножны, помяни милости Твои древние и – сжалься над несчастной нашей Родиной!

       Воздвигни силу Твою и приди во еже спасти нас!»

       Так переживал Смуту 1905-1906 гг. добрый сын Российской Православной Церкви. Но не так восприняло страшный урок тогдашнее русское общество. Не уразумело оно знамения гнева Божия! Да и мало думало оно о Боге.

       Настал период нового земного благоденствия, по виду еще более блистательный, чем при Императоре Александре III. Но не к спасению пошла и эта милость Божия, не вразумили русское общество и эти дары Божией благодати, так обильно вновь одождившие Россию. Общество не прозрело, не опамятовалось от революционного угара и ничему не научилось: единого фронта охранительных общественных сил вокруг правительственной власти не сложилось и теперь, в этот последний час. Антитеза «мы» и «они» осталась в полной силе. Баснословно широко разливалась волна оппозиции; «лучшие люди России» готовы были как угодно далеко идти в соглашательстве с антирусской революцией – только бы не оказаться на стороне Царского правительства!

       Губительный, смертельный пароксизм революционной горячки испытала грешная Россия в роковые февральские дни. Беспорядки, возникшие в Петрограде, ничего угрожающего сами по себе не представляли. Они могли бы быть подавлены с куда меньшим расходом сил и средств, чем нынешние демонстрации пенсионеров, недовольных отменой бесплатного проезда, бесплатных лекарств и прочей «монетаризацией льгот». Крайне незначительные перебои с доставкой продовольствия (главным образом, черного хлеба – при наличии белого в неограниченном количестве!) раздулись в воспаленном сознании общества в нечто, якобы дававшее населению право «выйти на улицу» с требованием «хлеба». Объективная обстановка ни в малейшей степени не отвечала этой «инсценировке»: Россия в целом, а уж тем более Петроград, жили не хуже, а, может быть, и лучше, чем до войны – в особенности по сравнению со своими военными противниками и неверными «союзниками», сидевшими, в отличие от нашей страны, на продуктовых карточках с 1914 г.! Трезвая оценка положения, произведенная глазом опытного администратора, легко подсказала бы меры, неизбежные в подобных случаях и выполняемые самопроизвольно, под действием инстинкта государственного самосохранения.

       Однако Россия в своем падении дошла (а если быть точней – была доведена) до такого состояния, что у нее инстинкт самосохранения перестал функционировать: не нашлось даже самой скромной военно-полицейской силы, способной в самом зародыше подавить бунт, бессмысленно и беспощадно врывавшийся в русскую жизнь как раз в тот момент, когда Российская империя была, как никогда, близка к реализации военного успеха. В каком-то болезненном экстазе восторженного бунтарства Россия внезапно лишилась разума, и во мгновение ока омерзительный, изменнический бунт облекся в глазах «общества» ореолом «революции», пред которым бессильно склонилась и полицейская, и военная сила.

       Чуть ли не единственным человеком, у которого не помутилось национальное сознание, был Царь. Его духовное здоровье ни в коей мере не было задето тлетворными веяниями времени. Он продолжал смотреть на вещи по-евангельски просто и трезво. В столице, в разгар войны – Великой Отечественной войны, от исхода которой зависели судьбы мира! – возник уличный бунт! Его надо на месте подавить с той мгновенной беспощадностью, которая в подобных случаях есть единственный способ обеспечить минимальное пролитие русской крови. В феврале 17-го это было Царю так же ясно, как при его предыдущих столкновениях с «общественным мнением» ему было ясно, что во время войны, и притом буквально накануне окончательной победы над внешним врагом, нельзя заниматься органическими внутренними реформами, ослабляющими правительственную власть.

       Царь был на фронте, во главе Русской армии, продолжавшей хранить ему верность. Так, кажется, просто, было бы ему по мановению руки покончить с жалким бунтом!

       Но для этого надобно было, чтобы события в столице были восприняты государственно-общественными силами, стоящими во главе России, именно как бунт, и никак иначе! Надобно было, чтобы Царь мог двинуться на усмирение бунта в столице как общерусский Царь, спасающий Родину от внутренних врагов, в образе поднятой на бунт столичной черни грозящего ее бытию! Но этого как раз и не случилось. Между бунтующей чернью и Царем встал барьер, отделивший страну от ее Богом помазанного Державного Вождя. Этим барьером встали не случайные люди! Барьером встала грандиозная по широте охвата коалиция самых разнокачественных и разномыслящих групп людей, объединенных не мыслью о том, как сплотиться вокруг Царя для защиты страны, а, напротив того, мыслью о том, как бы не дать Царю проявить Державную волю; мыслью о том, как бы – страшно не то что сказать, а помыслить! – «спасти» страну от Царя и от Царской Семьи!

       Что же было делать Царю? Укрыться за штыками сохранивших ему верность войск и с ними идти на столицу, открыв тем самым фронт внутренней войны и обращая тыл фронту войны внешней? Достаточно поставить этот страшный вопрос, чтобы понять всю морально-психологическую невозможность для Царя вступить на этот путь.

       Царь был готов ехать в столицу, чтобы там, в сотрудничестве с ведущими силами страны, подавить бунт, опираясь на военную силу стотысячного петроградского гарнизона, хотя бы ценой тяжелых (если это будет неизбежно!) жертв. Но рвать с «лучшими людьми России» и идти не карательной экспедицией против столичной черни, которой вражеский агент услужливо дал в руки красное знамя, а междоусобной войной против собственной столицы, ставшей центром сопротивления именно Ему, во имя какого-то нового устроения общегосударственной власти, и не вызывавшей отторжения даже у ближайшего окружения Государя – на это Царь пойти просто не мог.

       Государь внезапно оказался без рук: он ощутил вокруг себя абсолютную пустоту. «Кругом измена, трусость и обман»! Вместо честных и добросовестных исполнителей своих предначертаний ему, конечно, еще раньше все чаще приходилось видеть «советников» и «подсказчиков», в глазах которых Он мешал им «спасать» Россию! У него прямо-таки вырывали «министерство общественного доверия». Можно легко представить себе, с какой горечью Царь еще раньше должен был выслушивать подобные «добрые советы» в тех, еще относительно редких, случаях, когда они назойливо давались ему в поистине ультимативной форме! Так, английский посол Бьюкенен имел дерзость предложить Царь «уничтожить преграду, отделившую его от народа – и тем самым снова заслужить доверие народа»!

       - Думаете ли Вы, - с величайшим достоинством отвечал ему Царь, - что я должен заслужить доверие моего народа, или что он должен заслужить мое доверие?»

       Подобные дерзкие речи пришлось однажды выслушать Царю и от Председателя тогдашней Государственной Думы Родзянко. Настойчивость родовитого и сановного возглавителя «народного представительства» довела Царя до того, что он, закрыв лицо руками, произнес:

       - Неужели я двадцать два года старался, чтобы все было лучше, и двадцать два года ошибался?

       - Да, Ваше Величество, - самоуверенно ответил Родзянко. – Двадцать два года Вы стояли на неправильном пути...»(!).

       И вот с этим-то не шибко умным барином, действующим уже в качестве представителя победоносной революции и властно диктующим от ее имени Царю, как ему поступать, чтобы, наконец, пока не поздно, вступить «на правильный путь», пришлось теперь вновь столкнуться Царю! Наивно веря в то, что «ответственное перед Думой правительство» сумеет остановить революцию, Родзянко торопил Царя с этой мерой. О подавлении бунта силой для него не могло быть и речи. То, что произошло в Петрограде, было для Родзянко не бунтом, а революцией! А революция надо было не подавлять, а умилостивлять уступками, возможно скорыми, мгновенными, способными остановить ее возгорающийся аппетит. Стоя у одного конца прямого провода, Родзянко волновался и негодовал по поводу того, что Царь недостаточно быстро реагирует на его требования уступок. К сожалению, на другом конце телефонного провода не было верных Царю людей, способных оборвать бесплодные речи («от болтовни Россия погибла», говоря словами Донского Атамана А.М. Каледина!) и безо всяких околичностей отдать себя в распоряжение Государя Императора… «Революция» и в Ставке, в глазах окружавших Царя генералов, была уже не просто силой внешней и вражеской – она была авторитетом!

       Этот авторитет давил на их волю и совесть. Самодержавный Православный Царь был для этих «государевых людей» уже как бы чем-то отжившим, устарелым, «выходящим в тираж». На смену ему шло «будущее» - какое, никто толком не знал и не понимал, но, во всяком случае, далекое от навыков и традиций прошлого. В глазах даже этого – «генеральского» общества судьба России уже бесповоротно отделилась от судьбы Самодержавия. И только один Царь этого не понимал! Да! Царь этого не понимал. Он готов был восстановить закон и порядок самыми крутыми мерами – и тем спасти Россию!

       - Я берег не самодержавную власть, - сказал он старому другу Царской Семьи, министру Двора графу Фредериксу, - а Россию.

       В этом убеждении Государь оказался, увы, одинок. Даже его ближайшее окружения встало на стороне бунта и все свои устремления направило на соглашательство с ним.

       Психологическую опору это настроение находило в убеждении, принявшем в то психически больное время форму навязчивой идеи, будто Царь, и особенно Царица, препятствуют нормальному ведению войны! Измена Царю тем самым как бы облекалась в «патриотический» покров. Хотя всякий верноподданный должен был бы сообразить, что должен служить «Царю и Отечеству», то есть – в первую очередь – Царю! Но нет! Не служить Царю и Царице, а убрать их поскорее – в этом намерении сходились и бунтовщики и «патриоты». Что же было делать Царю?

       Оставалось одна надежда спасти Россию: признать, что действительно, по каким-то непонятным, но вполне реальным причинам, лично он с Царицей служат помехой для успокоения России и для срочного возврата ее на путь бесперебойного продолжения войны.

       Уйти, уступить место на Троне другому, – и тем образумить Россию. Перед этим решением Царь склонился, как перед необходимостью, определяемой обстоятельствами непреодолимой силы. Да и как мог Государь поступить иначе, когда на этот путь толкала его не только настойчивость петербургского прямого провода, но и армия – в лице своего высшего руководства!

       Не кто иной, как «дедушка русской армии» генерал Алексеев предложил Государю разослать главнокомандующим фронтами по вопросу отречения от Престола. Самая форма запроса не оставляла и тени сомнения в том, что ближайший к Государю человек ищет у своих помощников поддержки своему настойчивому совету. В запросе было прямо сказано: «Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения». Ответы были единогласны – в пользу отречения! Не составил исключения и ответ Великого Князя Николая Николаевича, дяди Государя. Бывший Верховный Главнокомандующий (которого враги Государя наверняка поманили перспективой возвращения ему этой должности – чтобы затем выбросить его «за ненадобностью» - теперь уже окончательно и бесповоротно!) телеграфировал августейшему племяннику:

       «Считаю необходимым, по долгу присяги (??? – В.А.), коленопреклоненно молить Ваше Величество спасти Россию и Вашего Наследника. Осенив себя крестным знамением, передайте ему Ваше наследство. Другого выхода нет».

       Запросы и ответы датированы 2 марта 1917 г. В тот же день Государь телеграфировал Председателю Государственной Думы: «Нет той жертвы, которую я не принес бы во имя действительного блага и спасения России. Посему я готов отречься от Престола в пользу моего Сына, при регентстве моего брата Михаила».
 
      Судьба Российской державы была решена. С этого момента спасения для нее не было.
   
      «Доколе не будет взят Удерживающий от среды...». Генерал Алексеев, едва ли не первый, вскоре протрезвел, но было поздно. Уже 3 марта он сокрушенно говорил: «Никогда не прощу себе, что поверил в искренность некоторых лиц, послушался их и послал телеграмму главнокомандующим по вопросу об отречении Государя от Престола».

       Царь изменил свое решение только в одном - он отрекся и за Сына. Можно думать, что здесь сыграли роль не только соображения о здоровье Наследника. Вероятнее всего, были приняты во внимание и соображения государственные (хотя и вопрос о здоровье Наследника Престола также имеет государственное значение!): раз необходимость отречения диктовалась отрицательным отношением «народа» (от чьего имени выступали генералы и думцы) к личности Царя и Царицы, то не лучше ли было передать Царскую власть лицу совершеннолетнему, а не младому отроку, неотделимому (хотя бы в силу возраста) от родителей – жертв «черного пиара» (выражаясь гнусным современным новоязом)?! И вообще, поистине удивительна та собранность мысли и рассудительность поведения, которые проявил отрекающийся от Престола Монарх; он сделал все, чтобы облегчить положение своим преемникам во власти.

       Вот как об этом говорится в изданном князем Д.Д. Оболенским очерке, посвященном Государю Императору Николаю II и составленном по материалам, собранным «старым профессором»:

       «Он (Государь – В.А.) сделал все от него зависящее, чтобы обеспечить своим преемникам успех в борьбе с внешним врагом и внутренними беспорядками. Понимая отлично, что ренегат не будет иметь того авторитета, как Император, что лица, способствовавшие перевороту, всегда будут бояться возмездия со стороны Сына низложенного Императора, Император Николай II изменил первоначальную мысль об отказе в пользу Сына и отказался (от Престола – В.А.) в пользу брата. Мало того, он указал брату путь сближения с народным представительством (присяга конституции, ответственный кабинет). Он дал приказ Армии и Флоту бороться до конца за Россию в единении с союзниками и повиноваться Временному правительству (без этого приказа многие офицеры не принесли бы присяги). Он успел до отречения назначить Главнокомандующим Великого Князя Николая Николаевича и Председателем Совета Министров – князя Г.Е. Львова, которого Государственная Дума намечала на этот пост, именно для того назначил, чтобы оставшиеся верными Государю могли со спокойной совестью подчиняться тем, кому повиновением их обязал сам Государь. Все было обдумано, все взвешено...».

       Государь, покидая Трон, был поглощен мыслями о том, как пойдут дела на фронте. Война за Отечество была в центре его жизни. «И подумать только, - сказал он с печалью одному из офицеров свиты, - что теперь я уже больше не Император, мне не позволят даже сражаться за мою родину». С какой болью в сердце отрывался от Армии ее Державный Вождь, с какой тягостной заботой: будут ли так же думать о нуждах доблестных защитников России теперь, когда не будет его неусыпного глаза?
       
       Генерал Н.М. Тихменев, начальник военных сообщений театра военных действий во время Великой Отечественной войны 1914-1917 гг., передавая свои воспоминания о последнем прощании Государя со своими сотрудниками по Ставке, отмечает, между прочим, прощальные слова, обращенные Государем к нему и к главному полевому интенданту генерала Егорьеву. Как характерны эти слова! Подав обоим руку и на секунду задумавшись, Государь, вспоминает Тихменев, «потом, подняв на меня глаза и глядя в упор, сказал: «Помните же, Тихменев, что я говорил вам, непременно перевезите все, что нужно для армии», и, обращаясь к Егорьеву: «А вы непременно достаньте; теперь это нужно больше, чем когда-либо. Я говорю вам, - что я не сплю, когда думаю, что армия голодает».
       
       А прощальное обращение Царя к Армии? Нельзя читать его без волнения. Какое беспредельное самоотвержение звучит в нем, какая преданность долгу обороны страны! Страшным укором должен был прозвучать этот прощальный Царский привет войскам для тех, кто боролся с Царем, сверг его и занял его место! Не этим ли объясняется, что обращение Царя, опубликованное генералом Алексеевым по Армии, не допущено было Временным правительством к распространению, т.е. к публикации в средствах массовой информации (как сказали бы теперь)?...
       
       Вчитаемся же в текст этого исторического документа:
       
       «В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мной войска. После отречения мной за себя и за Сына от Престола Российского власть передана Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага...Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.
       
       Кто думает теперь о мире, кто желает его – тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так и мыслит. Исполняйте же ваш долг, защищайте же доблестно нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников, помните, что всякое послабление порядка службы только на руку врагу.
       
       Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей Великой Родине. Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий. 8 марта 1917 г. Ставка».
       
       Для уходящего Царя думы о России были неотделимы от исповедания Православной Веры: только под священным стягом Великомученика Георгия мыслил он победу России! Но не так уже думала и чувствовала Россия, оказавшаяся без Царя в голове. Простившись с Царем, Россия прощалась и с верой отцов.
       
       «Россия никогда не будет побеждена, и это не столько благодаря обширной территории, сколько благодаря душе своего народа, которая все будет гореть и страдать, страдать и гореть. Русские могут потерять весь мир, но они сохранят свою душу».
       
       Так писал во время Великой войны архиепископ Лондонский, передавая своим единоплеменникам и единоверцам то реальное впечатление, которое испытывал каждый вдумчивый и чуткий иностранец, прикасавшийся к России (вспомним хотя бы Роберта Вильтона!). Так оно и было. Но теперь, с отказом от Царя, Россия отрекалась и от своей души.

       «Помни, Россия», - восклицал в середине XIX века, в самый разгар Великих Реформ, в бытность свою еще архимандритом, знаменитый церковный православный проповедник, епископ Иоанн (Смоленский), - что в тот же день, когда ты посягнешь на свою веру, ты посягнешь на свою жизнь...»

       Этот день наступил с вынужденным уходом Царя, с отречением от него русского народа, предшествовавшим отречению самого Государя от Престола. Вот когда мог русский народ восклицать, обливаясь слезами: «Погибаем, погибаем...». Ибо в тот день подлинно «закатилось Солнце Земли Русской».
       
       Забыв о Царе, Россия забыла о войне, забыла о Родине, забыла и о Боге. «Россия» вообще перестала существовать как некая соборная личность. Осталась рассыпанная храмина, в которой не могло сплотиться ничего достаточно стойкого ни для защиты Царя, ни для защиты Родины, ни даже для «спасения животишек» (по выражению Ф.М. Достоевского).
       
       В возникшем хаосе судьба Царя и Царской Семьи была фактически предрешена. С необычайной быстротой оказался Государь на положении поднадзорного арестанта. Пускай клеветники замолкли сразу же, как только открылась возможность проверки гнусной клеветы, возводимой ими на Царя и Августейшую семью, на фактах: Царь и Его Семья оказались чисты, как стеклышко, как в политическом, так и в семейно-общественном и нравственном отношениях. Но какое все это теперь имело значение? О Царской Семье уже мало кто думал: все думали о себе, о своих текущих нуждах и болезнях, которых становилось все больше и больше...
       
       Предоставленная себе, изолированная от внешнего мира, подвергнутая содержанию в условиях режима, колеблющегося между состояния домашнего ареста и политической тюрьмы, Царская Семья обнаружила необыкновенную силу Христианского духа. Поистине, сияние исходило от этих преисполненных любви и смирения кротких людей, и нужно было действительно утратить самый облик человеческий, чтобы, приблизившись к ним, не проникнуться к ним симпатией и почтением.

       По словам известного журналиста Петра Рысса, поистине неизгладимое впечатление вынес некий (Рысс не запомнил его фамилии) старый революционер, приставленный одно время для наблюдения за поведением Царской Семьи: он не мог говорить о Царственных Узниках иначе, как с чувством восторженного умиления.
       
       Достаточно прочесть книги генерала Дитерихса или следователя Соколова, чтобы испытать на себе действие этого обаяния чистоты и святости. А стихотворение-молитва, хранившееся у Великой Княжны Ольги? Его должны бы знать все русские дети!
       
       Господь Своею промыслительной десницей любовно взращивал Свое насаждение. И вот настал день, когда ангелы приняли в свои светлые объятия светоносные души Царя и его Семьи...

       Роковой цепью докатились события до Екатеринбургского злодеяния. Кровью Царя обагрилась Россия. Мученической смертью почил последний Русский Царь, а с ним – Царская Семья и их верные слуги.
       
       И, кажется, никто не обратил тогда внимания на необыкновенное совпадение, способное заставить горестно задуматься над судьбами несчастной России. «День скорби», день Екатеринбургского злодейства, совпал с днем памяти Святого Князя Андрея Боголюбского – то есть того самого русского государя, который, если не по титулу, то по существу и по замыслу был первым Русским Царем! Хотя, быть может, это не было случайностью, и убийцы Царской Семьи преднамеренно выбрали для совершения своего злодеяния день убийства благоверного князя Андрея?

       Мученической смертью погиб и этот венценосец, головой своей заплатив за то, что суть не четырьмя столетиями шел он впереди своего века. И вот, в тот самый день, когда Православной Церковью поминается блаженная память причтенного к лику святых монарха-мученика, бывшего предтечей идеи Православного Царства Российского, падает жертвой за ту же идею и последний Русский Царь. Словно сомкнулась цепь и связь времен! И вот что еще примечательно.

       Свершилось падение Царского Престола на Руси и самой Державы Российской в тот самый момент, когда Россия, впервые за всю свою историю, была у конечной цели всей своей жизнедеятельности, как Царства Православного! Свержение законного Царя сорвало победный для Российского оружия конец Великой Отечественной войны. Между тем, что обещало России победоносное завершение Великой войны? Ответ на этот вопрос дает нам замечательное слово, сказанное митрополитом Антонием в Неделю Православия в Храме Христа Спасителя в Москве в 1918 г.

       Наш знаменитый архипастырь указал, прежде всего, на то, что Торжество Православия, в отличие от принятого обычая справлять этот великий церковный праздник в древнем московском Успенском соборе, как это и происходило в течение четырех с половиной веков, ныне справляется в Храме Христа Спасителя. Почему? Потому, что загражден безбожными большевиками путь верующим в священный Кремль! Пастырей и паству не пускают в чудотворную древнюю церковь Успения Пресвятой Богородицы! Далее проповедник обратил внимание верующих на поразительный контраст с прошлым, 1917, годом, когда в середине февраля совсем иного ожидали русские люди от предстоящего года.

       «Тогда наши верные войска грозной стеной собирались против врага и, усилившись вчетверо по своему числу и по количеству оружия, должны были победоносным потоком пройти по вражеской земле до Вены и Берлина и достигнуть тех целей, с которыми начата была русским народом та священная и самоотверженная война, то есть освободить доблестное племя православных сербов от поработительных посягательств еретиков, протянуть руку братского общения к умолявшим о том Россию нашим единокровным малороссам-галичанам и освободить от инородного ига их родину, наследственный удел Равноапостольного Владимира, русскую Галицию, и, что всего важнее, – дать ее сынам, а нашим братьям возможность возвратиться в лоно святой Церкви от униатской ереси, куда вовлекли ее насилием поработителей и коварством иезуитов.

       Да, год тому назад мы, все русские люди, надеялись на то, что сегодняшнее торжество Православия мы будем справлять уже вместе с ними, что к этому дню, как было сказано, уже не будет подъяремной Руси, а единая свободная и Православная Русь.

       Но и этим не ограничивались наши желания. Уже исполнен был рисунок Креста для водворения его на куполе Константинопольской Софии; уже близко было к исполнению обещание Московского Царя Алексея Михайловича, данное от имени своего потомства и всего русского народа Восточным Патриархам, - обещание освободить православные народы из-под ига неверных мусульман и возвратить христианам все древние храмы, обращенные в магометанские мечети.

       Россия должна была занять проливы Черного моря, но не покорять себе священной столицы великой Византии, а восстановить это священное государство наших отцов и учителей по спасительной вере Христовой, то есть греков, а себе приобрести отечество всех истинных христиан, то есть Святую Землю, Иерусалим, Гроб Господень, и, соединив ее широкой полосой с Южным Кавказом, заселить те святые места добровольными русскими переселенцами, которые ринулись бы туда в таком изобилии, что в несколько лет обратили бы Палестину и Сирию в какую-нибудь Владимирскую или Харьковскую губернию, конечно, сохранив все преимущества того полумиллиона христиан и их пастырей, которые доныне уцелели еще там от турецких насилий.

       Не один русский православный люд жил такими надеждами и полагал за них сотни тысяч своих жизней в тяжком воинском подвиге; этими надеждами жили, ими дышали, ими утешались в своих страданиях, скажем без преувеличения, все православные народы всего современного мира, вся Святая Соборная и Апостольская Церковь. Вся она ожидала, что наступившее теперь 1918-е лето Господне будет таким светлым торжеством Православия, каким не было даже то 842-е лето, когда в память духовной победы над еретиками-иконоборцами был установлен настоящий праздник.

       И что же? Вместо освобождения порабощенных православных народов Церковь Российская впала сама в такое порабощенное состояние, какого не испытывали наши единоверные племена ни под властью магометан, ни под властью западных еретиков, ни наши предки под игом татар».

       Перед этой тягостной картиной проповедник, однако, не предавался унынию. Он долго вспоминал с горечью о той мрачной тени, которую так долго отбрасывало на русскую Православную Церковь «синодальное» ее возглавление, и отдавался радостному чувству пред лицом вожделенного переустройства нашей Церкви на началах возвращения к Патриаршеству. Теперь, сказал он, Церковь возглавляет «давно жданный жених поместной Церкви, и вот она, в разоренном нашем государстве, окруженная злобствующими врагами нашей спасительной Веры, торжествует и благодарит Бога о том, что Он послал ей в утешение среди настоящих скорбей то, чего она была лишена в годы своего внешнего благополучия и безопасности».

       Но этому можно радоваться, по словам преосвященного Антония, лишь потому, что существует и еще одна причина к радости: сохранение того доброго, что взращено было прежними годами русской церковной жизни. Это – особое отношение русских пастырей и русской паствы к жизни в Вере.

       «Запад взирает на временную жизнь, как на наслаждение, а на религию, как на одно из средств (даже сомнительных) к поддержанию благополучия этого. Напротив, русские люди, даже и не очень твердые в Вере, понимают жизнь как подвиг, цель жизни видят в духовном совершенствовании, в борьбе со страстями, в усвоении добродетелей, словом – в том, чего европейцы даже и не поймут, если говорить с ними о подобных предметах».

       Далее проповедник выразил свое убеждение в том, что отошедшие от Бога не составляют большинства русского народа.

       «Огромное большинство русского народа, которое, которое, сидя в деревнях и городах, продолжает в поте лица смиренно трудиться над своим делом и больше прежнего переполняет святые храмы, говеет и жертвует на Церковь и на бедных, - оно по-прежнему носит в своих сердцах высокие заветы Христовы, по-прежнему оно вовсе не похоже на современных европейцев: оно отличается от них неслыханной среди них откровенностью, искренностью, доверчивостью, отсутствием гордыни и незлобием; оно благодушно принимает обличения, быстро умиляется сердцем и отзывчиво на мольбу...

       Геройство духа, понятие о жизни как о подвиге, хранится только в Церкви, а так как оно в большинстве ее сынов хранится и до настоящих дней, то торжество Православия совершается сегодня вполне законно, как торжество Христовой правды на земле; и оно будет совершаться с тем же восторженным прославлением Пастыреначальника душ наших, как в прошедшие годы, когда Церковь именовалась торжествующей». Но проповедник в то же время не закрывал своих проницательных глаз и на иную, более страшную перспективу, которая может ждать Россию. «Да!», - продолжал архипастырь, - оно будет продолжаться и в том случае, если государство подпадет полному подчинению врагов, если даже на православных откроется прямое гонение. Церковь будет торжествовать о своем вечном спасении, о том, что ее чада идут ко Христу, как Он завещал им:

       «Блаженни будете, егда возненавидят вас человецы и разлучат вас и поносят и пронесут имя ваше, яко зло, Сына Человеческого ради, возрадуйтеся в той день и взыграйте, ее бо мзда ваша многа на небеси». Аминь».

       Эта мрачная концовка, однако, только оттеняла тот, на теперешний взгляд, удивительный оптимизм, которым была проникнута вся проповедь, сказанная наиболее, может быть, прозорливым и глубоко проникнутым идеей Православного Царства русским иерархом – сказанная пред лицеем уже завладевшего Кремлем торжествующего кровавого большевизма! В глазах митрополита Антония уступленная большевикам Россия все еще – Святая Русь! В его представлении Императорский период в истории России заслонен еще тенью, отбрасываемой Синодом, как неким злым началом, сменившим Патриарха в жизни Православной Русской Церкви!

       Медленно, очень медленно, чтобы оказать ощутимое воздействие на судьбы России, проникало в сознание русских людей даже, казалось бы, наиболее открытых пониманию реальной действительности в ее «мистической» сущности, представление о подлинном значении факта отречения России от своего Царя. Все мы, и ныне живущие, в той или иной степени в этом повинны, и каждый из нас, оглядываясь на себя, вероятно, немало может сделать себе упреков.

       Не раз приходило на ум сделанное однажды одним умным французским писателем наблюдение: когда, говорит он, смотришь назад, прошлое кажется гладкой, хорошо укатанной, широкой дорогой, по которой естественной чередой текут события, - а когда пытаешься всмотреться в будущее, вздымается крутая скалистая стена, и бесплодно ломаешь себе голову над тем, в какую же из небольших расщелин, в этой стене замечаемых, устремится поток событий и превратит ее в широкий открытый проход...

       Откуда только не ждали русские политики-мыслители спасения России! А того «единого на потребу», что означало бы моральное выздоровление России, не обнаруживали в своем духовном хозяйстве: покаяния в великом грехе цареотступничества, которое явилось одновременно и отступничеством от Веры. Потому и вырастают поныне на нашей многострадальной, упоенной кровью святых мучеников и страстотерпцев, земле такие уродливые химеры, как «православные коммунисты», славящие Ленина-Сталина и в то же время стоящие в храмах со свечками!

       Убог и наш монархизм, если он не выходит за пределы размышлений исключительно утилитарно-политических! Бессилен он перед фактом духовного распада России. Восстановление Российской монархии не есть проблема политическая – и как раз события последних десяти лет должны были нас в этом убедить. Это может звучать парадоксально, но в настоящее время реальным политиком может быть лишь тот, кто способен проникать мысленным взором в мистическую сущность и подоплеку вещей и событий.

       Только духовное возрождение России может вернуть ее миру. Поскольку в прошлом мы стали бы искать уроков, светлых знамений, духовных руководителей для создания нашего будущего, наша мысль должна обращаться не к политическим вождям, как бы велики ни были в прошлом их заслуги. Чем могут помочь нам сегодня Петр Великий, Александр II или Столыпин? Не поможет нам и уход в древнюю Москву, поскольку мы там стали бы искать уроков политической мудрости! Эти уроки использовали, может быть, сами того не подозревая, теперешние властители России. Не является ли РФ обезбоженным и обездушенным государством, организационно весьма близким опыту древней Москвы, только...с обратным духовным знаком?!

       Есть только один вождь, способный вернуть нам Россию, - тот, который положил ее начало, в облике Святой Руси, утвердив Российское великодержавие – Владимир Святой! Россию надо «крестить заново». Только крещенная заново Русь может снова стать Православным Царством.

       Возможно ли это новое духовное рождение? В этом – весь вопрос бытия России как соборной исторической личности, которая известна нам из истории и которая окончила свою внешнюю, государственно-организованную жизнь с падением Трона ее природных Государей. Иного пути к восстановлению Исторической России нет и быть не может. И это не только наша, русская проблема. Это проблема также мировая, вселенская. Ибо от того или иного ее решения зависит и судьба мира, а, точнее говоря, зависит вопрос о возрасте мира и о близости наступления Восьмого Дня.

       Царский угодник
       
       Генерал Сухомлинов, военный министр, обладал
       особенным умением овладевать вниманием Царя и
       держать его в напряжении в случае надобности часа
       два подряд.

       Генерал А.А Мосолов. При дворе последнего
       Императора.


       За Богом молитва, а за Царем служба не пропадает.

       Русская народная пословица.

       
       «Жалует Царь, да не жалует псарь» - так уж, видно, издавна повелось у нас на Святой Руси...

       «Перед оклеветанной памятью этого крупного и непонятого военного деятеля русский историк вообще, а военный в частности, еще в долгу». Эти строки написал А.А. Керсновский, автор четырехтомной «Истории русской армии», о графе Алексее Андреевиче Аракчееве - «отце русской артиллерии». Но слова Керсновского в полной мере могут быть отнесены и к другому «без лести преданному» царскому слуге генералу Сухомлинову – герою этого краткого очерка. Генерал от кавалерии, Киевский генерал-губернатор (1905), начальник Генерального штаба (1908-1909), Военный министр царского правительства (1909-1915), Владимир Александрович Сухомлинов оказался своего рода «манекеном-мешком» для отработки штыковых ударов - как у своих современников, так и у большинства историков I мировой войны. «Генерал от поражений», «легкомысленный бонвиван», «царский угодник» - подобными эпитетами «награждала» генерала либеральная русская пресса.

       Хотя, с точки зрения любого русского патриота, присягавшего верно служить Царю и Отечеству, такого рода «обвинения» (особенно «царский угодник»!), изрыгаемые из привычных к хуле уст либеральных бумагомарателей и их работодателей, являются самой лучшей и надежнейшей характеристикой деятельности всякого чиновника и администратора Российской Империи! Так что эпитет «царский угодник» может быть поставлен Сухомлинову, как верному слуге цареву, только в похвалу! Как бы то ни было, но негативные оценки деятельности В.А. Сухомлинова и самой его личности перекочевали и на страницы современных исторических исследований и монографий. Великий Князь Андрей Владимирович 29 апреля 1915 г. записал в своем военном дневнике: «Против Сухомлинова ведется страшная кабала (коварная интрига – В.А.)...Вообще после войны тут многое еще откроется, скорее в пользу Сухомлинова и не в пользу тех, кто так открыто его обвиняет (курсив наш – В.А.)». Но Бог не дал России победы в Великой войне, по великим грехам народа ее, и «кабала» против Сухомлинова продолжается по сей день.

       Отечественные историки самых разных взглядов, школ и направлений, от советского «красного» Н. Яковлева («1 августа 1914 года») до российского «белого» В.Е. Шамбарова («За Веру, Царя и Отечество») и «объективиста» А.И. Уткина («Первая мировая война») – полностью солидарны между собой в своем резко негативном отношении к генералу Сухомлинову. Клевета, запущенная почти сто лет тому назад, оказалась на удивление живучей. Вот и уважаемый А.И. Солженицын в своей книге «Двести лет вместе» не удержался, чтобы не «вытереть ноги» о В.А. Сухомлинова: «Жемчужина царской администрации генерал Сухомлинов, проваливший подготовку к войне с Германией», «пустомеля Сухомлинов»...

        Впрочем, Солженицын получил на это достойную отповедь от молодого историка Д.Е. Галковского в его блистательной работе «Восемьдесят лет вместо» (см. журнал «Европеецъ», № 1 за 2004 г.). Тем не менее, 91 год, прошедший со дня начала I мировой войны, настоятельно требует от нас отдать должное памяти В.А. Сухомлинова, как одного из самых выдающихся военных администраторов Российской Империи, сумевшего – вопреки обвинениям левых писак и злопыхателей, кричавших громче всех: «Держите вора!» – достойно подготовить русскую армию к грядущим испытаниям.

       Владимир Александрович Сухомлинов родился 4 августа 1848 г. в Ковенской губернии Российской Империи. Он закончил Николаевское кавалерийское училище в Санкт-Петербурге и был выпущен в лейб-гвардии Уланский полк, дислоцировавшийся в Варшаве. По прошествии нескольких лет Сухомлинов поступил в Академию Генерального штаба, по окончании которой был прикомандирован к штабу войск гвардии Петербургского военного округа. В звании капитана Сухомлинов принял участие в русско-турецкой войне 1877-1878 гг., принесшей на русских саблях и штыках свободу славянским народам Балкан от османского ига. По окончании войны он был назначен правителем дел Николаевской академии Генерального штаба. Начиная с 1900 г., В.А. Сухомлинов занимал пост начальника штаба Киевского военного округа.

       В феврале 1905 г., в разгар складывавшейся неудачно для нас войны с Японией, в Российской Империи был учрежден Совет Государственной Обороны (СГО) – коллегиальный орган, в состав которого входили военный и морской министры, начальники Главного штаба и Главного Морского штабов, а также генерал-инспектора всех родов войск. Во главе Совета Государственной Обороны стоял Великий князь Николай Николаевич (младший), имевший право личного доклада Государю Императору. Сухомлинов, описывая деятельность Совета Государственной Обороны, отмечал, что «это было именитое сообщество безработных великих князей, внедолжностных сенаторов…и других лиц, туда попадавших». Великий князь Николай Николаевич разработал проект реорганизации Российской Императорской армии, с которым был ознакомлен и Сухомлинов, командовавший в описываемое время Киевским военным округом. «Проект великого князя способствовал не устранению господствовавшего непорядка в армии, но прямым путем вел к анархии сверху – к неизбежному результату столь многоголового управления и отсутствия у Государя одного ответственного лица, каким был военный министр».

       Согласно плану Николая Николевича, в Российской Императорской армии вводилась должность генерал-инспекторов родов войск (пехоты, кавалерии, артиллерии, инженерных войск, военно-учебных заведений). Генерал-инспектора (как правило, на этот пост назначались Великие князья) не считались с командующими войск, вмешиваясь в их распоряжения и внося все больше элементов дезорганизации в армейское управление. Как отмечал Сухомлинов: «...армия имела две головы…между которыми неминуемо должны были возникнуть на петербургской почве интриги политического и личного характера». Крайне отрицательное отношение Сухомлинова к «реформам» Николая Николаевича привело к острому конфликту, превратившемуся со временем в стойкую взаимную неприязнь и вражду.

       В июле 1908 г. из-за острых разногласий по вопросу дальнейших путей военной реформы Великий князь Николай Николаевич ушел в отставку с поста главы Совета Государственной Обороны. По прошествии некоторого времени и сам СГО прекратил свое существование. В верхах российского военного ведомства произошли значительные кадровые изменения. Люди из окружения Великого князя были уволены. 13 ноября 1908 г. на должность начальника Генерального штаба был назначен В.А. Сухомлинов. 11 марта 1909 г. был подписан Высочайший указ об от ставке военного министра генерала А.Ф. Редигера, тесно связанного с «петербургской военной ложей» Гурко-Гучкова и, через этот «гучковский кружок» - с (Анти-)Государственной Думой.

      Вакантный пост военного министра по праву перешел к Сухомлинову. В декабре 1909 г. новый военный министр представил на рассмотрение Государя Императора «Записку о мероприятиях по государственной обороне», на основе которой происходила в дальнейшем реорганизация русской армии. Основное внимание при этом уделялось усилению роли полевых войск, на которых, по твердому убеждению Сухомлинова, должна была лечь вся тяжесть будущей войны. Ликвидировались слабые в военном отношении резервные и крепостные войска, из которых формировались новые полевые дивизии. В результате вся Сухопутная армия Российской Империи получила однородный устав.

       В соответствии с планом В.А. Сухомлинова была изменена вся система комплектования и дислокации русской армии. Из западных военных округов (Варшавского и Виленского) в Центральную Россию были передислоцированы семь пехотных и две кавалерийские дивизии. Эту передислокацию Сухомлинов обосновывал следующим образом: «одновременным наступлением неприятеля из Восточной Пруссии и Галиции в тыл нашей оборонительной линии на Висле, всем вооруженным силам нашим на этом выдающемся плацдарме грозила неминуемая катастрофа...». Именно после того, как Сухомлинов убрал войска из неминуемого, в случае начала войны, «стратегического мешка», германский Генеральный штаб полностью склонился к осуществлению «плана Шлиффена», предполагавшего нанесение главного удара по Франции, а не по России.

       Было введено новое мобилизационное расписание (с 1 сентября 1910 г.): сроки мобилизации русской армии были сокращены и приблизились к срокам мобилизации армий Германии и Австро-Венгрии. Под личным руководством Сухомлинова были разработаны рассчитанная на пять лет «Малая программа усиления армии» и «Большая программа усиления армии», выполнение которой было намечено на ноябрь 1917 г. Даже весьма резкий в оценках русский военный историк-эмигрант А.А. Керсновский, фактически низводивший весь русский генералитет времен Великой войны на безнадежно ничтожно-бездарный уровень, не смог не сказать добрых слов в адрес В.А. Сухомлинова: «...следует признать, что новый военный министр (Сухомлинов – В.А.) оказал русской армии огромную услугу. Выведя ее из той анархии и маразма, в которой она пребывала. До прихода Сухомлинова было дезорганизованное вооруженное безсилие, с приходом Сухомлинова стала организованная вооруженная сила (пусть и далекая от совершенства)».

       Чего никак не мог предугадать Сухомлинов, так это сроков начала грядущей Великой войны и ее затяжного, позиционного характера. Русская военная программа – как, впрочем, и военные программы всех без исключения будущих стран-участниц Великой войны! –исходила из предполагаемого скоротечного характера будущей войны. Подобным же образом оценивали предстоящую войну и в Германии (военная кампания германской армии, по «плану Шлиффена», была рассчитана всего на сорок дней!), и в Австро-Венгрии, и во Франции. Повсюду политики и генералы исходили из того, что предстоящая война не сможет продлиться долго, и, прежде всего – по экономическим соображениям.

       Так, еще сам граф фон Шлиффен писал: «Стратегия измора немыслима, когда содержание миллионов людей требует миллиардных расходов». Именно поэтому его план и был рассчитан на молниеносный разгром «наследственного врага всех немцев» - Франции. С другой стороны. Во французском Генеральном штабе, начиная с 1872 г., было разработано семнадцать планов будущей войны. Последний, семнадцатый по счету, план. Утвержденный 15 апреля 1914 г., предусматривал исключительно наступательный образ действий. Французы также планировали вести молниеносную наступательную войну-«блицкриг», конечной целью которой ставился «реванш», то есть возвращение Франции Эльзаса и Лотарингии, отторгнутых у нее немцами в результате именуемой у нас «франко-прусской», а в самой Германии – «германо-французской» войны 1870-1871 гг.

       В силу вышеизложенных причин и ставки на короткую, победоносную войну и молниеносный разгром противника, перед войной в военном министерстве Главном Управлении Генерального Штаба русской Императорской армии практически не думали о необходимости мобилизации промышленности на случай войны. Никто, и в том числе самые ярые критики «царского угодника Сухомлинова», не мог предвидеть масштабов и затяжного характера грядущей мировой кровавой бойни. Тем не менее, у нас почему-то принято ставить ошибочные оценки необходимых для войны запасов патронов, снарядов, винтовок, орудий и пр. в вину именно Сухомлинову. Чтобы правильно оценить действия русского военного министра, нам представляется необходимым привести следующие цифры. Во время войны России с Японией средний расход снарядов на орудие в Росийской Императорской армии составил 720 выстрелов. По окончании русско-японской войны требования к артиллерийскому запасу были доведены до уровня 1000 выстрелов на орудие. В 1912 г. предметом обсуждения стала норма 1500 снарядов на орудия, но она была отклонена, как чрезмерная. В качестве контраргументов приводился небольшой срок хранения снарядов (от восьми до десяти лет). Кроме того, существовала возможность морального старения снарядов перед лицом постоянных нововведений в области военной техники и вооружений, темп которых постоянно возрастал.

       После окончания II Балканской войны (послужившей фактически прелюдией к I мировой) Главное Управление Генерального Штаба, с учетом новых реалий, в очередной раз потребовало увеличить норму снарядного запаса до 1500 выстрелов на ствол. Однако русское министерство финансов выделило лишь шестую часть от необходимой для осуществления этого плана денежной суммы. В то время как генерал А.А. Маниковский, ответственный за артиллерийское обеспечение Российской Императорской армии, настаивал на строительстве новых, причем не частных, а именно казенных (то есть государственных), военных заводов, Минфин прекратил выдачу средств на уже существующие предприятия оборонного комплекса. Мало того! Минфиновские чиновники «в целях экономии» планировали даже закрыть детище Петра Великого - Сестрорецкий оружейный завод!

       Множество проблем создавали и отечественные монополии, знаменитый «национально ориентированный капитал» (тогдашние «олигархи»). Именно «национальные» российские синдикаты «Продамет», «Продуголь» и другие взвинчивали до астрономических высот цены на металл и уголь, постоянно срывали сроки поставок и производили продукцию, качество которой сплошь и рядом не соответствовало «повышенным требованиям современной техники». Вследствие проводившейся отечественными монополиями хищнически-спекулятивной политики военное министерство было вынуждено поднять вопрос об открытии новых казенных (а не частных) предприятий и предоставлении ему права на размещение военных заказов за границей (там и тогда меньше воровали). А ведь именно обращение к зарубежным производителям до сих пор вменяют в вину В.А. Сухомлинову многие, в том числе современные, историки – к примеру, упоминавшийся выше В.Е. Шамбаров («За Веру, Царя и Отечество», М., 2003)!

       Между тем, как писал начальник Брянского арсенала, генерал А.Ю. Аккерман, «только при таких мерах было возможно выйти из крепостной зависимости от разных (не каких-то транснациональных, а «своих», отечественных! – В.А.) синдикатов». Военный министр Сухомлинов вплотную подошел к осознанию необходимости борьбы с организованным частным капиталом.

       Осуществление на практике предложений военного министерства стало возможным лишь после того, как Государь отставил от должности министра финансов В.Н. Коковцева в январе 1914 г. Новый министр финансов П.Л. Барк выступил с программой «нового курса», включавшей в себя многие предложения В.А. Сухомлинова и его команды. Но времени, как всегда, катастрофически не хватало. Разразившийся в июне 1914 г. «сербский кризис» застал русскую армию и военную промышленность в процессе реформирования.

       После начала второй Отечественной войны Государь Император Николай Александрович находился под сильнейшим впечатлением воспоминаний о первой Отечественной войне 1812 г., столетний юбилей которой, почти совпавший по времени с Трехсотлетием Дома Романовых, был совсем недавно отмечен по всей Империи пышными торжествами. Перед объявлением Манифеста в Зимний дворец была доставлена икона Божьей Матери Казанской, перед которой за сто с небольшим лет перед тем молился, отправляясь на войну с Наполеоном, фельдмаршал М.И. Кутузов. Само зачтение императорского Манифеста происходило в полном соответствии с аналогичной церемонией 1812 г. Государь хотел сам возглавить войска, но этому воспротивились его министры, в том числе и В.А. Сухомлинов. Премьер-министр Горемыкин, министры Кривошеин и Щегловитов, пользовавшиеся полным доверием Государя, настаивали на важности пребывания Императора в столице Империи. Последним выступил военный министр, к которому обратился Николай II. Сухомлинов поддержал позицию других членов правительства. «Значит и военный министр против меня», - заключил Государь, и на отъезде в армию больше не настаивал», читаем мы в воспоминаниях Сухомлинова об этом эпизоде.

       По свидетельству В.Н. Воейкова, первоначально Император хотел назначить В.А. Сухомлинова Главнокомандующим всей Российской Императорской армией. А Великого князя Николая Николаевича-младшего Государь планировал назначить командующим 6-й армией, прикрывавшей подступы к Петербургу. Но Сухомлинов заявил, что опасается сопротивления со стороны такого «подчиненного» и хотел бы получить от самого Великого князя заверение в том, что тот откажется от главнокомандования. Однако Николай Николаевич-младший, совершенно неожиданно для Сухомлинова, согласился занять пост Главнокомандующего.

       Враждебные отношения, давно уже существовавшие между Великим князем и Сухомлиновым, все более обострялись в ходе войны. В.А. Сухомлинов был председателем Особого Совещания по обороне, созданного весной 1915 г. Это еще больше осложняло его взаимоотношения со Ставкой и с самим Великим князем, стремившимся полностью подчинить себе весь тыл. Как писал в своих воспоминаниях Воейков: «…заметно стало стремление чинов Ставки к вмешательству в дела внутреннего управления». А современный российский историк О. Айрапетов подчеркивает: «Созидательной работы в Барановичах (место нахождения Ставки – В.А.) не было. В Ставке метались из стороны в сторону, и все более обращали внимание на положение в глубоком тылу». Главнокомандующий неоднократно просил Государя уволить Сухомлинова с поста военного министра, Щегловитова – с поста министра юстиции, а Саблера – с поста обер-прокурора Святейшего Синода. Николай Николаевич стремился любой ценой, во что бы то ни стало, отвести от себя ответственность за катастрофу 10-й армии в Восточной Пруссии в декабре 1914 г., масштабы которой в Ставке сумели оценить в полной мере лишь к весне 1915 г. Как вспоминал в своих записках «При дворе последнего Императора» начальник канцелярии министра Двора генерал А. Мосолов:

       «Ставка выдвинула в свое оправдание две причины неудач: недостаток снарядов и германский шпионаж. Козлом отпущения стал военный министр Сухомлинов. Для поддержания этих тезисов, по требованию Великого князя Николая Николаевича, сменили военного министра и отдали его под суд, а для подтверждения версии о шпионаже был повещен жандармский полковник Мясоедов и начались ссылки лиц, носивших немецкие фамилии» (то есть лиц, объективно наиболее преданных Короне Российской Империи начиная с Петра Великого, да, собственно, служивших надежнейшей опорой престола русских православных Государей и раньше – вспомним хотя бы известный эпизод с немцами в сцене «Равнина под Новогородом-Северским» в бессмертной трагедии Пушкина «Борис Годунов»! – В.А.).

       В последнем, как подчеркивает Мосолов, особенно усердствовал начальник контрразведки генерал М.Д. Бонч-Бруевич (что не помешало этому «истинно русскому патриоту», строчившему в годы «Первой «русской» революции» 1903-1907 гг. «махрово-черносотенные» статьи с призывами беспощадно «выводить крамолу из Святой Руси», после октябрьского переворота 1917 г. преспокойно перейти на службу к подлинным германским шпионам и изменникам – большевикам, да еще и носившим сплошь и рядом немецкие фамилии - Бронштейн, Апфельбаум, Розенфельд и т.д.). И не кто иной, как сам Великий князь Николай Николаевич положил начало этой вольнее шпиономании, ярчайшим воплощением которой стало печально знаменитое «дело полковника Мясоедова»!

       «Мясоедовское дело» было сфабриковано при сильнейшем давлении на судебную власть стороны Великого князя Николая Николаевича и члена «петербургской военной ложи» генерала А.А. Поливанова (последовательно изменившего Государю, а затем Временному правительству и ставшего слугой большевиков) с целью дискредитировать В.А. Сухомлинова и добиться его смещения с поста военного министра. Не вдаваясь в нашем кратком очерке во все мерзкие подробности этой позорной и трагической интриги, ограничимся приведением всего лишь двух высказываний. Один из руководителей военной разведки кайзеровской Германии, полковник Вальтер Николаи, писал в своих воспоминаниях (В. Николаи. «Германская разведка и контрразведка в Первой мировой войне», М., 2001): «Жандармский полковник Мясоедов был одним из лучших из (русской секретной службы – В.А.) представителей. Вынесенный ему во время войны смертный приговор за измену в пользу Германии совершенно непонятен». Великий князь Андрей Владимирович, будучи сам лицом весьма пристрастным, ввиду своих сердечных отношений с Великим князем Николаем Николаевичем-младшим, и смотревшим на мир во многом глазами последнего, тем не менее, отмечал в своем дневнике: «К сожалению, ни следствием, ни судом новых фактов, освещающих это («мясоедовское» - В.А.) дело, установлено не было. Даже факт сообщения сведений (Мясоедовым – В.А.) неприятелю остался лишь в гипотезе…Конечно, все это бросило тень на Сухомлинова, который несколько лет тому назад защищал Мясоедова от нападок Гучкова с трибуны Государственной думы».

       Следует заметить, что шпиономания не являлась специфически русским явлением. В начале войны подобная истерия охватила практически все воюющие страны. Русский военный мыслитель и стратег генерал А.А. Свечин в своем «Постижении военного искусства» («Российский военный сборник», выпуск 15, М., 1999, стр. 574) писал о шпиономании: «Надо опасаться легенд о шпионах, они разъедают то доверие друг к другу, которым сильно государство…Сеется страх перед шпионами, создается какая-то тяжелая атмосфера общего предательства; в народной массе…культивируется тупая боязнь; а страх измены – нехороший страх; все это свидетельствует, прежде всего, о растущей неуверенности в своих силах. Ум человеческий отказывается искать простые объяснения грозным явлениям. Серьезные неудачи порождают и большие суеверия. В числе таковых...видное место занимают суеверия о шпионах... Жертвы нужны – человеческие жертвы – объятому страхом людскому стаду».

       Весьма осведомленный жандармский генерал А.И. Спиридович много позже писал о «деле Мясоедова» следующее: «С Мясоедовым расправились в угоду общественному мнению. Он являлся ответчиком за военные неудачи Ставки в Восточной Пруссии. О его невиновности говорили еще тогда…Но те, кто сделал дело Мясоедова, и главным образом Гучков, были довольны. В революционной игре против самодержавия они выиграли первую и очень большую карту...Ставка шла навстречу общественному мнению. Слепая толпа требовала жертв. Слабая Ставка Великого князя их выбрасывала (на расправу жаждавшей крови толпе – В.А.), не думая о том, какой вред она наносит Родине».

       20 апреля 1916 г. сенатор Кузьмин, проводивший следствие по делу Сухомлинова, арестовал генерала. 23 апреля вернулся из Сибири Григорий Распутин. Узнав об аресте Сухомлинова, друг Царской Семьи укоризненно покачал головой и промолвил: «Малесенько не ладно. Ма-ле-сень-ко». Своим простым, немудреным мужицким умом Распутин понял весь абсурд и вред ареста Сухомлинова (военного министра воюющей державы в разгар войны по обвинению в государственной измене на стыд и позор Российской державе, на поругание и посмеяние открытым врагам и двуличным «друзьям»!).

       А русское правительство, состоявшее сплошь из ученых, образованных людей умудрилось этого не понять. Или не захотело понять, одержимое лишь мыслью о нанесении возможно большего ущерба репутации Государя? «Темный», «неученый» русский мужичок выразил (хотя и другими словами) ту же лежавшую на поверхности мысль, которую позднее облек в гораздо более изысканную форму одних из виднейших политиков Британской империи – английский министр иностранных дел сэр Эдуард Грей, язвительно заявивший членам русской думской делегации, посетившей Лондон в 1916 г.: «Ну и храброе же у вас правительство, раз оно решается во время войны судить за измену военного министра!». Как подчеркивал в своих мемуарах жандармский генерал Спиридович: «Арест Сухомлинова был нужен и полезен только тем, кто готовил тогда государственный переворот».

       В вину «царскому угоднику» ставились, между прочим, «тесные отношения» с почетным консулом Австро-Венгрии в Киеве предпринимателем А. Альтшиллером. В этом Сухомлинова обвинял уже в августе 1917 г. перед Следственной комиссией сплошь масонского Временного правительства член «петербургской военной ложи» и «дедушка русской армии» генерал М.В. Алексеев. Именно «болтливости Сухомлинова» в присутствии Альтшиллера генерал Алексеев приписал разоблачение русского агента в Австро-Венгрии полковника Теодора Редля (в действительности Редль, по неопровержимым свидетельствам многочисленных современных российских и зарубежных исследований по истории разведки, был обязан своим провалом и разоблачением исключительно собственной неосторожности – что называется. «зарвался»!). В то же время сам Алексеев не скрывал, что никаких фактов, способных подтвердить его подозрения, у него не имелось: «Люди остались подозрительными, но никаких фактов наблюдение не добыло (курсив наш – В.А.)».

       А командир жандармского корпуса П.Г. Курлов ни на йоту не сомневался в полной невиновности Сухомлинова. Даже генерал-предатель М.Д. Бонч-Бруевич, ярый монархист-черностоенец, перешедший после октябрьского переворота 1917 г. на сторону большевиков, не постыдившийся назвать свои мемуары «Вся власть Советам» и неустанно разоблачавший «мерзости преступного царского режима» (забыв, что в годы первой русской смуты 1903-1907 гг. громогласно призывал нещадно расправляться со всеми врагами Престола и Отечества!), при всех властях продолжал считать Сухомлинова «русским патриотом в самом лучшем понимании этого слова», а все возводившиеся на него обвинения – полной нелепостью.

       Среди причин, по которым военный министр Российской Империи оказался в 1915 г., в разгар войны, превращенным в козла отпущения, Бонч-Бруевич упоминал экстравагантное поведение молодой жены поседелого на Царской службе министра; клеветнические обвинения, возводившиеся на Сухомлинова его врагами и завистниками (в первую очередь – Великим князем Николаем Николаевичем-младшим); «общественную молву и всероссийскую сплетню»; беззаботность и неосторожность самого Сухомлинова (человека честного, прямого и неискушенного в придворных интригах и правилах чиновно-бюрократической «подковёрной борьбы»), но главное – «старания тех, кому надо было свалить Сухомлинова, как преданного России человека». Кампания диффамации «царского угодника» на посту российского военного министра, развязанная в самый разгар войны, с активным вовлечением в нее депутатов Госдумы и «общественности», с клеветническими публикациями как в «либерально-демократической», так и в «патриотической» прессе развращала российское общество, разлагала армию и подрывала веру фронта в победу.

       С возникновением в России Военно-промышленных комитетов, состоявших из представителей частного капитала («олигархов»), думской «общественности» и представителей смыкавшейся с ними части генералитета и офицерского корпуса (прозванных, за свою враждебность Самодержавию, «младотурками») возникла неконтролируемая государственной властью параллельная система управления (фактически – двоевластие). Эта система сразу же поддержала Великого князя Николая Николаевича в его многолетней борьбе с Сухомлиновым. 11 июня 1915 г. «царский угодник» был уволен с поста военного министра. Уступая сильнейшему прессингу со стороны Великого князя Николая Николаевича, Император Николай II решил заменить Сухомлинова упоминавшимся выше «младотурком» генералом Поливановым, хотя не любил Поливанова и не доверял ему. Насколько мало Император Николай II верил в подлинность возводимых на своего оклеветанного министра обвинений, явствует из содержания письма, направленного Государем Сухомлинову:

      «Ставка, 11 июня 1915 г. Владимир Александрович, после долгих размышлений я пришел к заключению, что интересы России и армии требуют вашего ухода в настоящее время. Только что поговорив с великим князем Николаем Николаевичем, я окончательно убедился в этом. Пишу сам, чтобы вы от меня первого узнали об этом. Тяжело мне принять это решение (курсив наш – В.А.). Столько лет проработали вместе и никогда недоразумений у нас не было. Благодарю вас сердечно за работу и за те силы, которые вы положили на работу и на устройство родной армии. Безпристрастная история вынесет свой приговор, более снисходительный, нежели осуждение современников. Сдайте пока вашу должность Вернандеру. Господь с вами. Николай».

       При этом следует заметить, что, хотя Государь и согласился на производство следствия по сфабрикованному «делу Сухомлинова» под упомянутым выше сильнейшим давлением, он никогда ни на йоту не изменил своих чувств к оклеветанному министру и продолжал твердо верить в его невиновность. Об этом, в частности, упоминает и В.Н. Воейков. Не желая пользоваться своим положением и желая быть во всем блюстителем Закона, Император Николай «сделал эту уступку общественному мнению, не допуская мысли, что под личиной законности скрывалось стремление закидать грязью министра Государя». А также, добавим мы, и самого Государя с Государыней-«немкой» (уже недалек был тот день, когда Милюков нагло бросил им с думской трибуны упрек в «глупости или измене»!).

       О том, какую силу имело так называемое «общественное мнение», свидетельствует следующий неприглядный факт: когда осенью 1916 г., Сухомлинова, по желанию самого Государя, перевели из тюремного заключения в крепости под домашний арест, вопли «общественности» об «измене, свившей себе гнездо на самом верху, в царской опочивальне и т.п.» достигли частоты поросячьего визга. В «свободной» прессе, в думских и околодумских кругах и даже в придворных салонах (!) открыто говорили, что вот, мол, «немецкая партия» (якобы безраздельно господствовавшая в царском окружении) наконец добилась своего и «немецкий шпион» Сухомлинов опять на свободе.

       Главное из обвинений, предъявляемых Сухомлинову по сей день, заключается в его якобы личной ответственности за необеспеченность русской армии боеприпасами, так называемый «снарядный кризис». Однако и новому военному министру – «младотурку» Поливанову, генералу от инфантерии, креатуре Николая Николаевича и Гучкова (который, по свидетельству генерала А.Н. Спиридовича, еще в период своей службы в военном министерстве, постоянно осведомлял Гучкова о намерениях министра Сухомлинова и не раз передавал в думскую комиссию документы, которые брал со стола военного министра!), к тому же любимцу «общественного мнения», несмотря на всю его «прогрессивность», не удалось наладить снабжение фронта снарядами в необходимом количестве!

       Весь 1915 г. военное министерство без устали издавало бесконечные циркуляры о необходимости экономить боеприпасы и пользоваться ими лишь при отражении неприятельских атак. Таким образом, становится совершенно ясно, что в пресловутом «снарядном кризисе» был виноват не только и не столько Сухомлинов. Как, впрочем, и не только и не столько Поливанов. Дело в том, что дефицит боеприпасов, «снарядный и патронный голод», по свидетельствам как очевидцев и современников, так и позднейших историков, был не специфически русской, а общей проблемой и головной болью армий всех воюющих стран на начальном периоде войны (в 1914-1915 гг.).

       По мнению британского историка Д. Кигана, английская полевая артиллерия получала в эти годы «по десять 18-фунтовых снарядов на орудие в день, и это при том, что при артобстреле десять снарядов расходуются за минуту. Британцам удалось увеличить выпуск снарядов для полевой артиллерии с 3 тысяч снарядов в месяц в начале войны до 225 тысяч к апрелю 1915 г.; они нашли дополнительные источники, разместив заказы в Америке (до своего вступления в войну в 1917 г. безмерно наживавшейся на военных поставках обеим противоборствующим сторонам – В.А.), но все равно были вынуждены ограничить расход боеприпасов фиксированным количеством снарядов в день».

       Французские и германские войска испытывали не меньший «снарядный голод».
       
       Крайне интересным представляется в этом свете мнение чрезвычайно пристрастного и крайне враждебно настроенного к Сухомлинову советского партийно-ангажированного историка профессора Н.Н. Яковлева (того самого, которому академик А.Д. Сахаров дал пощечину за нелестные отзывы о своей жене в другой книге профессора, «ЦРУ против СССР») о ситуации, связанной с кризисом боеприпасов в русской армии. В своей написанной при поддержке андроповского КГБ «в пику» роману Солженицына «Август четырнадцатого», но, тем не менее, вышедшей далеко за рамки предъявленного к ней «социально-идеологического заказа» книге «1 августа 1914 года» профессор Яковлев подчеркивал:

       «Сопоставление цифр поступления снарядов за год и расхода их – интригующая загадка...в деле артиллерийского снабжения хозяйничали чьи-то незримые руки. Кто-то был заинтересован в том, чтобы императорская армия терпела поражения из-за нехватки снарядов, в то время как тыловые склады забивались ими до предела. Не в ожидании ли того времени, когда в бой пойдет армия буржуазной (курсив наш – В.А.) России? Едва ли смелое допущение...».

       Аналогичным образом обстояло дело и с обеспечением русской армии патронами. В Великую Отечественную войну Российская Империя вступила, имея запас в 3 миллиарда патронов. Свыше 1 миллиарда дали заводы к 1915 г. – между прочим, в соответствии с «Большой программой» якобы «продавшегося немцам» Сухомлинова. Тем не менее, в ходе боевых действий нередко возникали перебои и с патронами (хотя, конечно, большевицкие байки о нехватке в царской армии винтовок и наступлении второго и третьего эшелонов с голыми руками, в надежде вооружиться за счет своих убитых первого эшелона, не имеют ничего общего с действительностью, являясь «случаем так называемого вранья», говоря словами бессмертного булгаковского Фагота-Коровьева из «Мастера и Маргариты»).

       Так что вполне можно согласиться с выводами ныне покойного профессора Н. Яковлева о «невидимой руке», хозяйничавшей на фронте и в тылу: «Сотни тысяч русских людей приносились в жертву корыстным интересам буржуазии. Это была национальная измена, выдача страны врагу». Русская буржуазия, выросшая в основном из купцов-староверов, и недоучившаяся, полуазиатская, либеральная интеллигенция («образованщина», по выражению А.И. Солженицына) – вот кто, наигравшись во власть в стенах Государственной думы, отныне сами возжелали сами руководить Россией, любой ценой избавившись от так «мешавшего» им русского Царя. В аналогичной ситуации (во время войны России с Японией 1904-1905 гг.) В.В. Шульгин писал о народе, который «во время войны предал свою родину, который шептал гнусные змеиные слова «чем хуже, тем лучше», который ради «свободы» жаждал разгрома своей армии, ради «равноправия» - гибели своих эскадр, ради «земли и воли» - унижения и поражения своего отечества»...

       «Не свободы они были достойны, а залпов и казней» - справедливо замечал в то время Шульгин, собственное грехопадение которого было уже не за горами. Ибо и он изменил Государю, и, как бы ему ни хотелось потом «пулемётов» при виде диких толп, ворвавшихся в Таврический дворец после подготовленного такими, как он сам, изменниками, падения монархии, никаким «пулемётствованием» спасти историческую Россия было уже не возможно. А начиналось все с клеветнической «кампании слухов». Ни в Германии, ни во Франции, ни в Британской империи подобные настроения в среде буржуазии и интеллигенции были просто немыслимы.
       
       И, наконец, о якобы «босоногом» (при Царе!) русском воине и о «сапожном кризисе» в войсках. Во время войны действующая армия получила 65 миллионов пар сапог (причем, в отличие от советской армии – не кирзовых, а кожаных). Износить столько пар обуви даже в военных условиях было просто нереально. Что же случилось? В своих мемуарах еще один «младотурок» (хотя и прозревший под конец жизни, судя по второй части его воспоминаний), генерал А.А. Брусилов (которому проще простого было бы свалить все лишний раз на «царского угодника Сухомлинова») дает на это недвусмысленный ответ: это случилось не потому, что сапог было заготовлено недостаточно, а потому, что все население России в тылу ходило в солдатских сапогах. Русский крестьянин, переодевшийся в военную форму, но не ставший от этого солдатом, по дороге на фронт просто-напросто продавал и пропивал казенные сапоги, зная, что в действующей армии получит новые – в лаптях в бой не пошлют. Для борьбы с этим злом сам Брусилов нашел гениально простой выход – все чины маршевых рот, прибывшие на фронт с недостачей в выданном им вещевом довольствии, получали по пятьдесят розог. Как говорится, «старинным казачьим способом», дёшево и сердито! Порка давала отличные результаты – православный русский воин сразу приобретал вполне уставной вид.
       
       Ситуация на всех фронтах в 1916 г. была для России более чем благоприятной. В этом мнении единодушно сходятся практически все историки Первой мировой войны (за исключением партийно-ангажированных. Широко известны слова У. Черчилля о ситуации в Российской империи: «Ее корабль пошел ко дну, когда гавань уже была видна. Она уже пережила бурю, когда все обрушилось на нее. Все жертвы принесены, вся работа завершена...Долгие отступления закончились; снарядный голод побежден; вооружение шло широким потоком; более сильная, более многочисленная, гораздо лучше снабжаемая армия держала огромный фронт; тыловые сборные пункты были переполнены людьми...Кроме того, никаких особенно трудных действий больше не надо было предпринимать; нужно было оставаться на посту...; иными словами, надо было удержаться; вот и все, что стояло перед Россией и плодами общей победы».
 
       Генерал-квартирмейстер германской армии Э. Людендорф, оценивая обстановку на фронтах на конец 1916 г., писал: России удалось создать новые мощные формирования. Численность дивизий была сокращена до 12 батальонов, батареи – до 6 орудий. Новые дивизии формировались численностью меньше на 4 батальона, на каждую батарею приходилось 7-8 орудий (между прочим, в полном соответствии с «Большой программой», разработанной В.А. Сухомлиновым! – В.А.). В результате такой организации мощь русской армии значительно возросла».

       Уже упоминавшийся нами выше британский историк Д. Киган подчеркивал, что российская промышленность была полностью мобилизована для военных нужд и выпускала огромное количество вооружения и снаряжения. Свидетельством тому являлся, между прочим, и тот не подлежащий сомнению факт, что запасов вооружения и снаряжения, выпущенных в Российской империи «под гнетом проклятого царского режима» хватило не только до конца Первой мировой, но и на почти пять лет гражданской войны в России (1918-1922 гг.) – даже если считать годом ее начала не 1917, а 1918 г.! Произведенных «под гнетом самодержавия» вооружений и боеприпасов хватило на обе воюющие стороны (как большевиков, так и их противников). Ибо поставки Антанты «белым» были очень незначительными, а российская промышленность, за редкими исключениями, в эти годы практически бездействовала.

       И в этом не было никакого пресловутого «русского чуда». Просто сработали планы и программы, подготовленные выдающимися профессионалами, среди которых одно из первых мест занимал генерал Сухомлинов, профессионалами, которые, по справедливой оценке упоминавшегося в начале нашего очерка Д.Е. Галковского: «расчетливо сберегая силы, выиграли самую великую битву в русской истории и, приведя родину к победе, пали от подлого удара в спину». А цитировавшийся нами выше современный российский историк О.Р. Айрапетов констатирует: «Чем прочнее становилась обстановка на фронте и чем хуже обстояло дело у общественных организаций, тем более активными были их антиправительственные действия».

      Об этом пишет также такой сложный и противоречивый мемуарист, как «младотурок» и революционный генерал А.А. Брусилов, все же позволивший себе, при описании событий накануне февраля 1917 г., следующую фразу: «Но в Ставке, куда вернулся уже Алексеев..., а также в Петербурге, было, очевидно, не до фронта. Подготовлялись великие события, опрокинувшие весь уклад русской жизни и уничтожившие и армию, которая была на фронте». Полное ничтожество новой власти и новых людей было очевидным – они не только ничего не смогли создать сами, но даже не сумели воспользоваться чужими успехами. После февраля 1917 г. русские армия и флот перестали быть сколь либо значительными препятствиями для противника. Более того, бывшее «Христолюбивое Русское Воинство», превратившись в «армию российской демократии», выродилось в азиатскую орду насильников и грабителей (причем еще до большевицкого переворота, приведшего к полному и окончательному «остервенению народа», по выражению А.С. Пушкина).

        Вот описание действий десанта русской 123-й пехотной дивизии близ турецкого городка Орду 13 августа 1917 г., приведенное историком О.Р. Айрапетовым на основании донесения капитана 2-го ранга князя В.К. Туманова (между прочим, отца известного фра Кирилла Туманова, рыцаря чести и историографа Суверенного Рыцарского Мальтийского Ордена):

       «Это была не военная операция, а хорошо организованный грабеж с мощной поддержкой флота (с моря десантную операцию поддерживал линейный корабль «Свободная Россия»,носивший до переворота гордое название «Императрица Екатерина Великая» - В.А.). Многие солдаты... высаживались на берег с заготовленными мешками... Очень скоро высадившиеся войска перепились, начали разбивать магазины и частные квартиры. Награбленное добро грудами тащилось на тральщик...Попытки офицеров навести порядок, пусть даже силой оружия, ни к чему не приводили. Поставленные перед десантом задачи не выполнялись, хотя сопротивления не было»... Но кульминацией всего этого позора стала эвакуация. Греческое население города, прятавшееся до этого в церквях, скопилось в порту. Греки просили взять их с собой, ибо имели все основания опасаться, что турки в отместку вырежут их всех до единого после ухода «русских гяуров». Но ни в шлюпки, ни в корабли греков не пускали. Детей выбрасывали за борт, а женщин насиловали. Лучшие части - «батальоны смерти» - ничем не отличались от других. Капитан князь Туманов оценил операцию как «безусловно вредную, еще больше развращающую войска»...Такова была армия «новой, свободной России», в которой «младотурок» А.И. Гучков был военным министром, а другой «младотурок» - генерал от инфантерии А.А. Поливанов - председательствовал в комиссии по демократизации армии (!). И никто из них не был привлечен к суду «свободным народом свободной страны»!

       «Царскому угоднику» В.А. Сухомлинову подобных сцен, к счастью, видеть не пришлось, поскольку он был в очередной раз арестован – на этот раз уже Временным правительством – и пребывал в заключении в Петропавловской крепости, вынужденный давать показания Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию «преступлений царского режима» (членом этой комиссии был, между прочим, всем известный поэт-символист Серебряного века русской литературы А.А. Блок, в недалеком будущем – автор антирусских и кощунственных «Двенадцати», которых сам называл «гимном большевиков»!). Дворцовый комендант Николая II, генерал В.Н. Воейков, сидевший в той же самой крепости, по соседству с Сухомлиновым, в своих написанных уже в эмиграции мемуарах «С Царем и без Царя» писал о деле бывшего военного министра следующее:

       «Все, что было сделано на посту министра генералом В.А. Сухомлиновым, сумевшим своими плодотворными реформами поднять боеспособность армии, дать ей возможность успешно провести мобилизацию 1914 года, улучшить военные сообщения, блестяще организовать интендантскую часть – все это было забыто...Следствие проводилось людьми, находившимися под гипнозом раздутого общественного мнения, причем, как во время следствия, так и в течение процесса допускались нарушения закона, вроде выяснения частной жизни супругов и т.п.; весь процесс проходил под давлением чинов распропагандированного Преображенского полка, которым члены суда считали допустимым давать, в частных разговорах, разъяснения обвинительных доводов против подсудимого (!)».

       До большевицкого переворота оставалось еще больше двух месяцев, но и «демократической России» уже не действовали Законы Российской империи – зато, как выясняется теперь, вовсю действовал принцип «революционной целесообразности», доведенный в недалеком будущем до совершенства большевицкими палачами типа разных петерсов, лацисов, кунов и прочих зловредных пауков, выблеванных Сатаной, когда его кровью рвало на многострадальную землю России. Продукт революции, прокурор-общественник, высказал в своей заключительной речи мысль, что если бы генерал Сухомлинов и не был виновен, то обвинительный приговор все равно должен быть вынесен «для удовлетворения возбужденного общественного мнения». Невольно напрашиваются на ум ассоциации с недавним процессом полковника Ю. Буданова в нашем демократически-правовом государстве.

       Только благодаря переходу из области правосудия в область «революционной целесообразности» властям предержащим и удалось осудить «царского угодника», ибо ни Чрезвычайной следственной комиссии, ни специальной комиссии генерала Петрова так и не удалось найти ни малейшего подтверждения ни одного из клеветнических наветов, возводившихся на Сухомлинова «свободной прессой», Госдумой и личными недоброжелателями генерала. 27 сентября 1917 г. бывший военный министр генерал В.А. Сухомлинов был присужден за «неподготовленность России к войне» (!) к высшей мере наказания – бессрочной каторге, замененной по милости «державного народа» тюремным заключением. Жена генерала, Е.В. Сухомлинова-Бутович, также преданная суду, была полностью оправдана.

       После октябрьского вооруженного переворота 1917 г. большевики перевели оклеветанного «царского сатрапа» в тюрьму Кресты, откуда он был освобожден 1 мая 1918 г. по амнистии «ввиду преклонного возраста». Генерал благоразумно решил в Совдепии не задерживаться и эмигрировал сначала в Финляндию, а затем в Германию, где и опубликовал в 1922 г. свои «Воспоминания», до сих пор не изданные в России в полном виде.

       В начале 1926 г. В.А. Сухомлинов скончался в Берлине, где и был похоронен на русском кладбище. Когда тело бывшего военного министра Российской Империи предавали земле, совершавший отпевание православный архиерей сказал несколько теплых слов сострадания человеку, видевшему в последние годы своей жизни столько горя. Но даже в таком месте и в такие минуты нашелся негодяй из соотечественников, имевший наглость грубо оборвать архиерея и, к возмущению присутствовавших, сказать пол адресу покойного несколько грубых слов. Отразивший этот безобразный инцидент в своих воспоминаниях В.Н. Воейков заметил: «Этот факт свидетельствует о том, как сильно действует на людей массовый психоз, заставляя их повторять с чужих слов то, о чем они ровно никакого понятия не имеют, и в чем даже разобраться не хотят».
       
       «России черный год»
       
       Настанет год, России черный год,
       Когда Царей корона упадет.

       М.Ю. Лермонтов. Пророчество.

       11 февраля 1917 г., накануне Февральского переворота, окрещенного бессовестными и насквозь лживыми фальсификаторами нашей истории «великой и бескровной Февральской революцией», 3-й кавалерийский корпус генерала от кавалерии графа Федора Артуровича Келлера, за которым, к описываемому времени прочно закрепилась заслуженная им в боях за Веру, Царя и Отечество слава «первой шашки России» -, отведенный, наконец, с фронта на отдых, находился в районе города Оргеева Бессарабской губернии Российской империи. Части корпуса, после многомесячных, непрерывных, изнурительных боев, постепенно «отходили», понемногу приводя себя в порядок. Шла напряженнейшая, каждодневная работа по подготовке вновь прибывшего пополнения.

       События, разыгравшиеся в столице империи - далеком Петрограде - в конце февраля 1917 г. и приведшие к отречению государя Императора Николая Александровича от прародительского Престола, разразились для русской Императорской армии совершенно неожиданно, как «гром среди ясного неба». Войска были как бы ошеломлены быстротой совершившегося переворота. И лишь два высших офицера Российской Императорской армии высказались против отречения Государя Императора. Отправив в Царское Село телеграммы соответствующего содержания. Первая телеграмма была отправлена командиром 3-го кавалерийского корпуса генералом от кавалерии графом Ф.А. Келлером, вторая – адъютантом командира Отдельного Гвардейского кавалерийского корпуса генерала от кавалерии ханом Гуссейном Нахичеванским от имени хана. Телеграмма графа Келлера гласил:

       Царское Село. Его Императорскому Величеству

       Государю Императору Николаю Александровичу.

       С чувством удовлетворения узнали мы, что Вашему величеству благоугодно было переменить образ управления нашим Отечеством и дать России ответственное министерство, чем снять с Себя тяжелый, непосильный для самого сильного человека труд. С великой радостью узнали мы о возвращении к нам по приказу Вашего Императорского Величества нашего старого Верховного Главнокомандующего Великого Князя Николая Николаевича. Но с тяжелым чувством ужаса и отчаяния выслушали чины Конного корпуса Манифест Вашего Величества об отречении от Всероссийского Престола и с негодованием и презрением отнеслись все чины Корпуса к тем изменникам из войск, забывшим присягу, данную Богу, и присоединившимся в бунтовщикам. По приказанию и завету Вашего Императорского Величества 3-й конный Корпус, бывший всегда, с начала войны, в первой линии и сражавшийся в продолжение двух с половиной лет с полным самоотвержением, будет вновь так же стоять за Родину и будет впредь так же биться с внешним врагом до последней капли своей крови и до полной победы над ним. Но Ваше Величество простит нас, если мы прибегаем с горячей мольбою к нашему Богом данному нам Царю. Не покидайте нас, Ваше Величество, не отнимайте у нас законного Наследника Престола Русского. Только с Вами во главе возможно то единение Русского народа, о котором Ваше Величество изволите писать в Манифесте. Только со своим Богом данным Царем Россия может быть велика, сильна и крепка и достигнуть мира, благоденствия и счастья.

       Вашего Императорского Величества Верноподданный граф Келлер.

       Бедный «честный немец»! Ответа из Царского Села он так и не получил. Но и не получив ответа, он, как мог, пытался бороться с крамолой, с «внутренним врагом», соединившимся на этот раз с «врагами внешними». Во время волнений в Кишиневе граф Келлер направил туда своих казаков, разогнавших толпы «краснофлажников», отняв у них красные тряпки и загнав обратно в казармы распоясавшиеся банды солдат-тыловиков. Однако время работало против него.

       Сразу же после переворота граф Келлер вступил в конфликт с новым военным министром-«младотурком» А.И. Гучковым, протестуя против вводимых тем новшеств, грозивших разрушить (и очень скоро разрушивших) Русскую армию. И Гучков твердо решил избавиться от строптивого «реакционера». Тем более что очень скоро нашелся подходящий повод – отказ «первой шашки России» присягнуть Временному правительству, точнее – «присягнуть на верность Российскому государству». Текст присяги содержал слова: «Обязуюсь повиноваться Временному правительству, ныне возглавляющему Российское государство, впредь до установления воли народа при посредстве Учредительного собрания».

       Граф Келлер твердо заявил, что приводить к присяге свой корпус он не станет, ибо не понимает существа и юридического обоснования верховной власти Временного правительства.

       По воспоминаниям посетившего его в описываемое время командира 12-й кавалерийской дивизии генерал-лейтенанта барона К.Г.Э. Маннергейма, Федор Артурович сказал ему на прощание: «Я Христианин и думаю, что грешно менять присягу».

       7 апреля 1917 г. генерал от кавалерии граф Келлер, отстраненный от командования своим славным 3-м кавалерийским корпусом, был зачислен в резерв чинов при штабе Киевского военного округа и выехал в Харьков, где проживала его семья.
       
       Год 1918 на Украине

       Первое время он провел за написанием военных мемуаров, не интересуясь политикой. Однако большевицкий переворот в октябре 1917 г., заключение большевиками со странами германского блока «похабного» Брестского мира и оккупация Украины германскими и австрийскими войсками властно заставили старого воина отказаться от роли кабинетного военного историка.

       23 марта (3 апреля) 1918 г. Харьков, где проживал генерал граф Келлер, был занят германскими войсками. Присутствие на исконной российской территории вчерашних военных противников произвело на поседелого в боях генерала крайне тягостное впечатление. Посетившему ему генерал-майору Б.И. Казановичу Федор Артурович признался, что почти не выходит на улицу, так как не выносит вида немецких касок.

       Между тем, пришедшая на Украину германская армия принесла с собой закон, порядок и стабильность, на время избавив население Украины от кровавых эксцессов большевизма. Немцам было необходимо иметь на Украине твердую местную власть и крепкий административный аппарат. Лишь при этих условиях они могли в организованном порядке получать с оккупированных территорий сырье и продовольствие, необходимое им для продолжения войны с Антантой на Западном фронте. Поэтому при поддержке германских военных властей 16 (29) апреля 1918 г. на Украине произошел военный переворот. Власть социалистической Центральной Рады Украинской Народной республики была свергнута и заменена правительством русского Царского генерала Павла Петровича Скоропадского, провозглашенного Гетманом Украинской Державы с почти диктаторскими полномочиями. Сторонники свергнутой Центральной Рады не сложили оружия. Их знаменем и главой сделался член Украинской Социал-Демократической Рабочей партии и масон Симон Петлюра, поддерживаемый Антантой.

       Отношение графа Келлера к событиям 1918 г. на Украине было отнюдь не однозначным. С одной стороны, он, как русский Царский генерал и патриот Единой, Великой и Неделимой России, не мог принять создание «незалежной украинской державы» (то есть - независимого украинского государства) и австро-германскую оккупацию. С другой стороны, некоторые связанные именно с этими неприемлемыми для него факторами обстоятельства давали надежду на изменение ситуации в России к лучшему. Это, в первую очередь, касалось деятельности на Украине (и, прежде всего, в «самом неукраинском городе Украины» - Киеве, «матери городов русских») русских монархических организаций и надежд на появление вооруженной силы, способной открыто выступить на борьбу за восстановление Всероссийской монархии. Предполагая, что кадры армии Украинской державы могут быть впоследствии использованы для создании новой Русской монархической армии, граф Федор Артурович не осуждал главу Украинской державы – гетмана Павла Петровича Скоропадского, такого же боевого Царского генерала, как и сам граф Келлер. В гетманских войсках служило немало боевых товарищей Ф.А. Келлера, сражавшихся с ним плечом к плечу на фронтах Великой Отечественной войны, что делало вполне реальным использование кадров армии Украинской державы для строительства новых Русских вооруженных сил.

       Очевидно, Федор Артурович, обладавший, несмотря на свои преклонные лета, весьма деятельной натурой, тяготился своим положением «не у дел», в отрыве от армии и политики. События, разыгрывавшиеся на территории бывшей Российской империи, не могли оставить его безучастным. Летом 1918 г. граф Келлер совершил поездку на Юн России, побывал в столице Кубанского казачьего войска Екатеринодаре, только что освобожденном от большевицких бандитов Добровольческой армией генералов М.В. Алексеева и А.И. Деникина, и в Крыму, где проживала вдовствующая императрица Мария Федоровна. Главной целью поездки графа Келлера на Юг была встреча с командованием Добровольческой армии – ее Верховным руководителем генералом М.В. Алексеевым (как мы помним - не только «дедушкой Русской армии», но и одним из главных заговорщиков-«февралистов») и Командующим – генералом А.И. Деникиным. Граф Федор Артурович, наблюдавший за событиями со стороны, не видел на тот момент ни одной приемлемой для себя силы, определенно выдвинувшей бы лозунг восстановления монархии в России. Не стала такой силой и Добровольческая армия, официально придерживавшаяся оказавшейся роковой как для нее самой, так и для России, «непредрешенческой» позиции в отношении будущего политического устройства Российской державы.

       Взаимоотношения графа Ф.А. Келлера с Добровольческой армией, имевшей в его глазах явно республиканскую окраску, были отнюдь не простыми. С одной стороны, стойко монархические убеждения Федора Артуровича, к сожалению, выглядевшие достаточно «старомодными» даже в глазах большинства патриотически настроенных русских офицеров описываемого времени, делали для него абсолютно невозможной борьбу против большевиков в рядах этой армии. С другой стороны, политическая ситуация на Юге России и оккупация Малороссии германскими войсками приводили его к мысли о необходимости совместной борьбы против большевиков как общего врага. Первый исторически засвидетельствованный контакт графа Ф.А. Келлера с представителями Добровольческой армии состоялся в июле 1918 г., когда в Харькове его навестил деникинский генерал Б.И. Казанович.

       Согласно воспоминаниям генерала Казановича, он безуспешно пытался уговорить графа Келлера вступить в Добровольческую армию Деникина, в которой в то время ощущалась острая нехватка опытных кавалерийских начальников. Однако граф Келлер решительно отказался, заявив генералу Казановичу, что программа Добровольческой армии слишком неопределенна, и что ему непонятно, кем являются сторонники Деникина – монархистами или республиканцами. Более того. Полагая, что в скором времени может появиться сила, которая открыто провозгласит монархический лозунг, граф Келлер отказался обещать генералу Казановичу не отговаривать русских офицеров-кавалеристов, среди которых пользовался непререкаемым авторитетом, от вступления в Добровольческую армию, заявив: «Пусть подождут, когда настанет время провозгласить Царя, тогда мы все выступим».

       Мнение графа Келлера о Добровольческой армии как о «демократической» (и потому для него неприемлемой) только укрепилось после его поездки в Екатеринодар. Он вернулся из этой поездки крайне разочарованным, ибо его пламенная приверженность идее Русского Самодержавия не нашла поддержки на белой Кубани. Он горел желанием принять активное участие в вооруженной борьбе с большевиками, но лишь при условии, что эта борьба будет вестись именем Самодержавного Царя Всея Руси. В то же время Федор Артурович, не приемля взглядов генералов Алексеева и Деникина, настоятельно рекомендовал им объединить руководство всеми антибольшевицкими силами на Юге России, включая и Всевеликое Войско Донское Атамана П.Н. Краснова (невзирая на «прогерманскую» ориентацию последнего, служившую постоянным поводом для обвинений Атамана в устах его политических оппонентов из числа деникински-алексеевских «добровольцев»).

       Между тем, конфликт между командованием «проантантовской» Добровольческой армии и Атаманом Всевеликого Войска Донского П.Н. Красновым, равно как и откровенно прогерманская ориентация не только Донского Атамана, но и Украинской державы Гетмана Скоропадского, к сожалению, делали подобное объединение на тот момент невозможным. В результате графу Келлеру пришлось, не добившись успеха и так и не найдя силы, примкнуть к которой или возглавить которую он счел бы для себя возможным, возвратиться в Харьков.
       
       Именно в Харькове его в октябре 1918 г. посетили бывшие члены Государственной Думы Г.М. Дерюгин, Н.Н. Лавриновский, А.Н. Горсткин, сенатор Е.И. Туган-Барановский и другие, представлявшие «Совет обороны Северо-Западной области». Они сообщили графу Келлеру о формировании вооруженных белых отрядов в районе Пскова и предложили Федору Артуровичу возглавить формирующуюся на Псковщине монархическую Северную армию. Как истый монархист, граф Келлер принял предложение Совета обороны Северо-Западной области и незамедлительно приступил к формированию штаба Северной армии. Он выпустил от своего имени воззвание «Призыв старого солдата», в котором обращался к своим боевым товарищам со словами:
       
       «Настала пора, когда я вновь зову вас за собою...За Веру, Царя и Отечество мы присягали сложить свои головы – настало время исполнить свой долг...Вспомните и прочтите молитву перед боем, - ту молитву, которую мы читали перед славными нашими победами, осените себя Крестным Знамением и с Божьей помощью вперед за Веру, за Царя и за целую неделимую нашу родину Россию».
       
       В конце октября 1918 г., готовясь к отъезду в Псков, граф Келлер прибыл в столицу Украинской державы Киев, где продолжал собирать вокруг себя русских офицеров для создания Северной армии, мыслимой им в качестве преемницы Российской Императорской армии. Ввиду становящегося все более очевидным военного поражения Германии и союзников последней в Великой войне, граф Келлер попытался сделать ставку на неверных «союзников» России по Антанте и отправил с этой целью генерала А.Е. Розеншильд-Паулина в Яссы. Граф Келлер рассчитывал на получение кредитов от «союзников» и на передачу в распоряжение его Северной армии богатых складов русского военного имущества, расположенных в Пскове, Двинске, Вильно и в других городах, находившихся в германской оккупационной зоне. Судьба оказалась милосердной к генералу. Старому воину не суждено было узнать, что он был вновь обманут в своих ожиданиях. Трагическая и преждевременная гибель графа Келлера уберегла его от очередного разочарования. Приехав в Псков, он не нашел бы там ничего, кроме разрозненных и слабых полу-партизанских отрядов, полностью зависящих от германских оккупационных войск.
       
       Прибыв в Киев 30 октября (12 ноября) 1918 г., граф Келлер уже 2 (15) ноября направил телеграмму генералу Деникину, выразив готовность отказаться от должности командующего Северной армией, в случае несогласия Деникина:
       
       «Признаете ли Вы меня командующим Северной Псковской монархической армией, или мне следует сдать эту должность? Если признаете, то с какими полномочиями?»
       
       Командующий Добровольческой армией ответил на послание графа Келлера «принципиальным согласием» – но не более того. Уж очень велики были расхождения в политических взглядах...
       
       К середине ноября 1918 г. подготовительная работа по созданию Северной монархической армии была фактически завершена. Граф Келлер был готов отправиться в Псков. За несколько дней до его запланированного отъезда Преосвященный митрополит Антоний отслужил в Киево-Печерской Лавре молебен, дав графу Келлеру свое пастырское благословение. Благословил Федора Артуровича на ратный труд и сам Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Тихон, передавший Федору Артуровичу через епископа Нестора Камчатского освященную просфору и шейный образок Божией Матери Державной, образ которой был чудесным образом обретен в день отречения от прародительского Престола Государя Императора Николая Александровича.
       
       29 октября (11 ноября) 1918 г. Германия была вынуждена заключить перемирие со странами Антанты. По соглашению с западными «союзниками» ей было дозволено задержать свои войска на занятых ими российских территориях до ноября-декабря 1918 г. Германские оккупационные войска, покидающие после поражения в войне Украину, перестали служить сдерживающим фактором. Повсеместно в Украинской державе стали вспыхивать вооруженные восстания большевиков, анархистов и украинских националистов социал-демократического и эсеровского толка – петлюровцев – против Гетмана Скоропадского. Части гетманской армии, формирование которых началось только летом 1918 г., еще не сложились в серьезную военную силу. В этой обстановке Гетман обратился к своему старому соратнику графу Келлеру с предложением возглавить все вооруженные силы, действующие на территории Украины. Граф Келлер принял предложение Гетмана Скоропадского, считая, что его отказ принять предложение Гетмана в сложившейся обстановке был бы равнозначен уклонению от поддержки России в решительный момент.
       
       Возглавив вооруженные силы Украинской державы, граф Федор Артурович полагал, что в его распоряжении находятся также кадры возглавляемой им Северной армии, подразделения русских монархических Южной и Астраханской армий и сформированные на украинской территории, но больше тяготевшие к Добровольческой армии Деникина русские офицерские дружины. Свою деятельность на посту Главнокомандующего граф Келлер воспринимал, таким образом, как начало объединения всех антибольшевицких сил на Юге России. Вскоре после назначения Главнокомандующим он писал:
       
       «До сведения моего дошло, что некоторые из призванных...отказываются принимать участие в подавлении настоящего (петлюровского – В.А.) восстания, мотивируя это тем, что они считают себя в составе Добровольческой армии и желают драться только с большевиками, а не подавлять внутренние беспорядки на Украине (таким образом, по иронии судьбы, выходило, что сторонники генерала А.И. Деникина – русские добровольцы-«единонеделимцы» - на деле рассматривали события на Украине, как внутренние события в иностранном государстве, не имеющие к России и к русским делам никакого отношения! – В.А.). Объявляю, что в настоящее время идет работа по воссозданию России, к чему стремятся Добровольческая, Донская, Южная, Северная и Астраханская армия, а ныне принимают участие и все вооруженные силы на территории Украины под моим начальством. На основании этого все работающие против единения России почитаются внутренними врагами, борьба с которыми для всех обязательна, а не желающие бороться будут предаваться военно-полевому суду как за неподчинение моим приказам».
       
       В то же время в ответ на предложение командования Добровольческой армии о создании общего фронта с войсками Украинской державы и единого командования граф Келлер ответил представителю Деникина генерал-лейтенанту П.Н. Ломновскому, что Украинская держава столь тесно связана с Всевеликим Войском Донским Атамана П.Н. Краснова и столь сильно зависит от него, что единое командование без участия Дона невозможно. Учитывая острый конфликт между Атаманом Красновым и генералом Деникиным, последнему ни о чем конкретном с графом Келлером договориться так и не удалось.
       
       В то же время граф Келлер, прямой и не терпящий никакой двусмысленности русский воин, стремившийся исключительно к скорейшему воссозданию монархической Российской государственности, не мог не вступить в конфликт и с правительством Украинской державы. Искренне полагая, что в сложившихся на Украине условиях в его руках находится не только военная, но и гражданская власть, граф Келлер фактически не считался с правительством «незалежной Украины», исходя из того, что раз театром военных действий является вся страна, то ему обязаны подчиняться как военные, так и гражданские власти.
       
       Сразу же по назначении граф Келлер сформировал Совет обороны, в который вошли видные представители монархических (и, соответственно, непопулярных среди украинских националистов), русских общественных кругов. Граф Келлер, не колеблясь, отдавал приказания украинским министрам, вызывал их к себе для доклада. Как вспоминал позднее генерал А.И. Деникин: «В высокой степени достойный и храбрый генерал, граф Келлер, как политический деятель был прямо опасен своими крайними убеждениями, вспыльчивостью и элементарной прямолинейностью. Уже на третий день по пришествии к власти он написал приказ – призыв о восстановлении монархии...»
       
       Подобная никак не вписывавшаяся в политические игры «применительно к подлости» прямолинейность привела к конфликту с правительством Украинской державы и к отставке графа Келлера. Келлеру было, в частности, поставлено в вину, что в своих воззваниях он говорит исключительно о единой России, игнорируя вовсе Украинскую державу, и пытается противозаконно подчинить себе законодательную власть, носителем которой является – до созыва Державного Сейма – украинский Совет министров. В ответ граф Келлер потребовал предоставления себе всей полноты власти, вынудив Гетмана Скоропадского издать приказ об отставке графа Келлера и о назначении на его должность заместителя Федора Артуровича – князя А.Н. Долгорукова.

       Перед уходом с должности граф Келлер дал следующее разъяснение своего политического кредо:

       «1.Могу приложить свои силы и положить голову только для создания Великой, нераздельной, единой России, а не за отделение от России федеративного государства.

       2.Считаю, что без единой власти в настоящее время, когда восстание разгорается во всех губерниях, установить спокойствие в стране невозможно».

       На посту Главнокомандующего граф Ф.А. Келлер пребывал всего десять дней. Хотя в его распоряжении находились, мягко говоря, не слишком сильные в боевом отношении части, а откровенно говоря – самые худшие и слабые в боевом отношении войска, которыми ему когда-либо приходилось командовать! - генерал граф Келлер, тем не менее, смог несколько укрепить оборону Киева. С приездом Федора Артуровича н фронт гетманские гвардейцы-«сердюки», плохо и наспех обученные, необстрелянные, набранные невесть из кого (в числе «сердюков» служил, между прочим, бывший санитар Русской Императорской армии, бывший «земгусар» и будущий видный советский писатель К.Г. Паустовский!) и терпевшие в боях с петлюровцами постоянные неудачи, неожиданно для всех перешли в наступление, в первом же бою отбросив петлюровцев и захватив четыре артиллерийских орудия. В этом бою граф Келлер (не на лихом коне, как он привык, а пеший), прихрамывая и опираясь на палку, лично вел цепи гетманцев в атаку – и победил!

       Тем не менее, 1 (14) декабря 1918 г. Киев – «мать городов русских» - был взят петлюровскими войсками Украинской Народной Республики. Гетман П.П. Скоропадский и назначенный, вместо графа Келлера, Главнокомандующим войсками Украинской державы генерал-лейтенант князь А.Н. Долгоруков, предпочли искать спасение в бегстве (хотя дело обошлось без переодеваний в германскую форму и маскировку под раненого, как в «Белой гвардии» Михаила Булгакова).

       А вот граф Келлер, несмотря на отставку, казалось бы, прекратившую какие бы то ни было отношения между ним и гибнущей Украинской державой, остался в обреченном городе. Поэтому представляется не только совершенно логичным, но и единственно возможным, что именно к нему – последнему символу блестящего прошлого еще недавно столь могущественного Русского Православного Воинства – обратились русские офицеры и добровольцы, дружины которых, оставшись без командования, отступали под натиском петлюровцев (носивших, по воспоминаниям многих современников, не только желто-голубые, но и красные банты) к центру «матери городов русских». Для Федора Артуровича не было, да и не могло быть никаких сомнений в том, как ему надлежало поступить. Возглавив небольшой добровольческий отряд, сформированный в основном из чинов штаба несостоявшейся русской монархической Северной армии, генерал от кавалерии граф Келлер вступил в бой с петлюровцами. Израсходовав все имевшиеся боеприпасы. Федор Артурович отвел остатки своего сильно поредевшего в уличных схватках отряда в Михайловский монастырь, где предложил своим офицерам разойтись и «самим промышлять о своей голове», как говорилось в подобных случаях в древнерусских летописях». По позднейшим свидетельствам уцелевших очевидцев, у старого рубаки при этом были слезы на глазах.

       Сам генерал от кавалерии Российской Императорской армии граф Федор Артурович Келлер, Георгиевский кавалер, «первая шашка России» и недавний Главнокомандующий всеми вооруженными силами Украинской Державы, с несколькими офицерами, которые предпочли бегству возможность разделить судьбу со своим командиром до конца, остался в Михайловском монастыре. Вечером того же дня к нему в монастырь явился майор германских оккупационных войск, предложивший Федору Артуровичу укрыться в германской комендатуре, где его жизнь была бы в безопасности. Но граф Келлер решительно отказался от немецкого предложения.

       Его соратник Н.Д. Нелидов, находившийся в тот вечер с Федором Артуровичем, вспоминал, что, невзирая на отказ спасать свою жизнь после гибели Русского дела, граф Келлер был почти силой выведен во двор монастыря и доведен до выхода из ограды. По просьбе сопровождавшего его германского майора, на графа Келлера накинули, поверх русского мундира, мышино-серую германскую шинель, заменив его громадную папаху Оренбургского казачьего войска германской форменной фуражкой. Он, казалось, смирился с этим маскарадом, но, когда германский майор попросил Федора Артуровича снять свою пожалованную ему Государем Императором Николаем Александровичем за храбрость Георгиевскую шашку и знак Ордена Святого Георгия Победоносца 2-й степени с шеи, чтобы эти «демаскирующие» русского генерала награды не бросались в глаза петлюровцам, чаша терпения графа Келлера окончательно переполнилась. Федор Артурович с гневом сбросил с себя германскую шинель, заявив: «Если вы меня хотите одеть совершенно немцем, то я никуда не пойду», повернулся и ушел обратно в монастырскую келью, после чего ничьи мольбы и угрозы уже не могли изменить его твердо принятого окончательного решения.

       Если бы граф Келлер только знал, что его Георгиевскую шашку подобострастные киевские «самостийники» поднесут антантовскому ставленнику, украинскому социал-демократу и франкмасону Симону Петлюре, и тот будет красоваться с этой шашкой, въезжая в покоренный Киев на белом коне, как «Головной Атаман Украинского войска и Гайдамацкого коша»! Уже упоминавшийся нами выше будущий видный советский писатель К.Г. Паустовский, мобилизованный в описываемое время в «Сердюцкий Его Ясновельможности пана Гетмана (Скоропадского – В.А.) полк», разбитый петлюровцами, и пробиравшийся, сорвав гетманские погоны, к себе на квартиру через запрудившие Киев толпы восторженных «самостийников», стал (если верить третьей части его беллетризованных воспоминаний, озаглавленной «Начало неведомого века») невольным свидетелем триумфального въезда в город пана атамана Симона Петлюры, опоясанного Золотой шашкой графа Келлера, но почему-то счел ее настоящей запорожской «шаблюкой».

       Немецкий майор ретировался, и вскоре после его отбытия в Михайловский монастырь явились победители-петлюровцы, арестовавшие графа Келлера и двух оставшихся с ним адъютантов – полковника А.А. Пантелеева и ротмистра Н.Н. Иванова. Около недели они оставались под арестом в монастырской келье. Командование германских оккупационных войск, немало сделавшее для спасения русских офицеров, попавших в плен к петлюровцам (являвшимся не только социалистами эсеровского толка, но и откровенными клевретами Антанты и потому в глазах германцев мало симпатичным), потребовало от новых украинских властей перевести арестованных графа Келлера, Пантелеева и Иванова в Лукьяновскую тюрьму. Вероятно, немцы рассчитывали таким образом обезопасить жизнь Федора Артуровича и двух его «вернейших из верных». Согласие, в конце концов, было получено. Однако спасти графа Келлера и его адъютантов немцам не удалось.

       Петлюровцы, во всем подражавшие своим антантовским хозяевам, оказались гораздо коварнее и подлее, чем немцы (да и русские) могли себе вообразить. 8 (21) декабря 1918 г., в четыре часа утра, при переводе арестованных из Михайловского монастыря в Лукьяновскую тюрьму, генерал от кавалерии граф Ф.А. Келлер, полковник А.А. Пантелеев и ротмистр Н.Н. Иванов были по-бандитски подло убиты выстрелами в спину на Софийской площади «матери городов русских» – Первопрестольного града Киева – у памятника Гетману-герою Богдану Хмельницкому, воссоединившего Малороссию-Украину с Великой Россией.

       По воле Божией, генерал от кавалерии граф Келлер, сраженный одиннадцатью пулями, упал на окровавленную мостовую к подножию памятника как раз под начертанной на пьедестале надписью: «Волим под Царя Русского, Православного».

       Здесь конец и Богу нашему слава!


Рецензии