К заутрене

Молочная пелена окутывала густо. В полутьме предрассветного часа тускло горели редкие фонари, стоящие у дороги, и вокруг их ламп воздух, сырой и холодный, наполнялся желтоватым свечением, сложенным в круги. Село еще дремало, досыпая последние минуты. Стояла такая тишина, что хотелось нарочно щелкнуть чем-нибудь или хрустнуть, чтобы почувствовать, что это уже явь, а не продолжение недавнего сна. Тишина эта была громче любого вопля, любого крика и рыдания, она заполняла собой все пространство, давила, и в то же время не вносила беспокойства. Такое ощущение, наверно, охватывает человека, опускающегося на дно глубокой реки, когда уже нет ни сил, ни желания вынырнуть обратно.
Талая мартовская жижа тихо хлюпала под подошвами сапог. Из мглы проступали медленно очертания соседских заборов и стен, и Анастасия по-обычному трепетно взглянула на окна дома, стоящего через два от ее собственного. Они были темны и безмолвны, и она заспешила. Подхватила рукой длинный черный подол – не вымочить бы юбку в ледяной каше, не запачкать бы светло-коричневой глиной, которая так часто встречается в этих краях. Ее ноги задвигались с едва сдерживаемой торопливостью, отчего сапоги из кожи стали быстро пропитываться холодной влагой. Но она этого, кажется, не замечала.
Вот улица уткнулась в дорогу, асфальтированную и пустынную. Анастасия свернула вправо и сбавила шаг, пытаясь выровнять сбитое дыхание. С неба посыпался мелкий, как манка, снег. Он оседал на пальто бисеринками воды, сверкал каплями на русой прядке, выбившейся из-под темного шерстяного платка.
Была удивительная весна, светлая и радостная, несмотря на мартовскую хмарь, и Анастасии казалось, что эти дни, пожалуй, за долгие восемь лет – самые праздничные.
Она шла по дороге, обеими концами уходящей в непроглядную морось. Постепенно начинало светлеть. Где-то залаяла собака, и звук этот, простой и будничный, немного нарушил томное оцепенение села. Вот показались два глаза автомобиля. Проехал мимо и исчез за поворотом… Вместе с людьми, человеческим жильем просыпались и запахи. Слабый, еще ночной ветерок донес чуть различимый запах навоза; потянуло костром – не дымом, а именно костром: так пахнет обычно в лесу, когда на поляне горят сухие ветки, а сидящий рядом ребенок поджаривает на открытом огне кусок хлеба, нанизанный на заостренную палочку.
Над дорогой зеленым светом перемигивалась иллюминация, оставшаяся еще с летнего празднования. Вышел с ближайшего двора мужик, потуже запахнул старый пуховик и побрел куда-то. Поравнявшись с молодой женщиной, он кивнул ей, Анастасия ответила. За эти годы она в селе примелькалась, многие уже ее узнавали, но почти никто никогда не заговаривал, разве только возле храма. Да ей это было и не нужно – шесть месяцев из двенадцати проводя здесь, она приезжала, чтобы разобраться в своих мыслях и еще раз увериться, что чувство, когда-то так терзавшее, а теперь ровно горящее внутри ее существа, не угасло. А приехав сейчас, на весь Великий пост оставив суетливую Москву, она осознала, что оно не только не угасло, но даже укрепилось. Было ли это связано со смертью той, другой, Анастасия не знала.

Дом, жарко натопленный одинокий дом, из которого в весеннюю сырость вышла этим утром женщина, она купила восемь лет назад, когда ей было двадцать. Этому предшествовало событие столь малозначительное на взгляд всех остальных (да что уж малозначительное – совсем незаметное), что многие из ее знакомых не могли понять ее решения перебраться сюда, в сельскую местность, из красавицы-столицы. И хотя кое-кто приезжал к ней в первое время погостить и посмотреть на ее новое пристанище, но даже и они уезжали вскоре к своим делам, своим заботам и проблемам. А она оставалась. Проходил месяц, и Анастасия с тяжелым сердцем снова собирала вещи и отправлялась в путь – отвезти написанное в редакцию, получить гонорар, встретиться с родными, узнать последние новости. Жизнь закручивалась вокруг нее вихрями, но это было не надолго. Наступал момент, когда она отчетливо понимала – пора. И тогда она возвращалась сюда. Ехала на автобусе от железнодорожной станции в соседнем городе, шла по селу, отпирала ключом дверь… Даже кот, которого она непременно возила туда-сюда, был рад их возвращению домой. Он спрыгивал из сумки на пол и медленно, одновременно вальяжно и настороженно проходил, аккуратно ступая по половицам. Анастасия оглядывала свое покинутое жилище и, подойдя к окну, нет-нет да и кидала беглый счастливый взгляд на соседский, через два дома, дом. Он стоял, и из его окон лился почти всегда теплый свет. Если не лился, она мрачнела на миг, хмурилась, но тут же отгоняла уныние и принималась за работу. Разбирала вещи, топила печь, мыла полы. Пекла пироги. И все это время она через силу заставляла себя не глядеть в окно, чтобы не расстроиться еще больше. А потом, вечером, когда стрелка кухонных часов застревала на десяти, уже раскладывая пироги, от которых шел жар, на большом блюде, она позволяла себе еще раз посмотреть на соседские окна. И уж тогда свет горел почти наверняка. Она быстро собиралась, укутывала пироги в полотенце и выскальзывала на улицу.

Вдали над крышами показались в светающем воздухе золотые и серые купола соборов. Звонили к заутрене, и этот широкий звон проникал сквозь уши, забитые ватой тишины, к самому сердцу. Оно радостно и тревожно забилось, точно так же, как и всегда. Анастасия заторопилась.
Впервые ее сюда, двадцатилетнюю, привез Михаил, ее добрый знакомый и уроженец здешних мест – показать знаменитые святыни и хоть немного наставить в вере неверующую Анастасию. Не то чтобы она совсем не была православной, но ее ум, острый, пытливый, не мог до конца уяснить чего-то в этой религии. И сама-то религия, все равно какая, ощущалась ею чем-то вроде клетки, а она для клетки рождена не была. Быстроглазая, высокая, порывистая, часто смеющаяся девушка слишком тогда не подходила строгой монастырской атмосфере. Да и сейчас, по прошествии этих лет, все равно не подходила, как ни старалась усмирить себя. Слишком уж непокорной, прямой оставалась ее спина, не сгибаемая никакими тяготами, слишком заносчиво иногда взметались брови, слишком много обещаний и непреклонности таилось в сочных, не обескровленных временем и постом губах. «Человек рожден для счастья как птица – для полета», помнила она слова писателя. Она была сама жизнь, ничем не успокаиваемая и не устрашаемая, просто теперь, со временем, научившаяся надевать на себя маску смирения. Так было нужно ей, потому что надежда еще шевелилась в ее душе, еще жгла иногда грудь несбывшимися мечтами. И только оставаясь наедине с природой, невыразимо прекрасной, замкнутой на себе природой муромских лесов, когда она шла несколько километров за водой к святому источнику, ее вдруг охватывало какое-то иное чувство, не безысходности, но грусти, и тогда слезы непроизвольно выкатывались из глаз и прокладывали путь по щекам. Она редко утирала их, чаще просто шла, подняв лицо к небу, и влага все струилась и струилась, пока наконец не иссякала в самой душе. И тогда Анастасия облегченно и просветленно улыбалась, и надежда вновь начинала шевелиться внутри мягким комочком.
Да, впервые она приехала сюда с Михаилом, воинственная, неверующая. И если желания его были ей известны, то ее желания оставались для него загадкой. А впрочем, он, наверно, не хотел эту загадку решать. Он просто повел ее на вечернюю службу. На службах до этого Анастасии бывать не приходилось, но она мужественно отстояла всю монастырскую вечерню, скорее из принципа выстоять, а не от хотения, и даже смирила гордыню, опустившись на колени. Тогда, как и сейчас, шла Крестопоклонная неделя Великого поста. Многое она тогда, на первой своей службе, делала по примеру самого Михаила, неумело крестилась, когда он осенял себя знамением, склоняла голову. Ее губы оставались недвижны, когда остальные прихожане пели молитвы: она не знала ничего, кроме «Отче наш», когда-то забитого в голову набожной, ныне давно уже покойной бабушкой. Ее это не волновало, потому что все мысли были заняты только одним… Одним Михаилом. И она, скосив благоговейно опущенные глаза, любовалась им, его опущенной головой. И ее охватывала радость, едва ли приветствуемая в храме – радость, что она стоит плечом к плечу с мужчиной, которого любит.
По приезде в Москву она поняла, что не сможет больше не возвращаться туда, в село. Михаил жил там иногда, и, когда он уезжал так далеко из города, он увозил с собою сердце Анастасии. Жить врозь со своим сердцем девушка не умела. Да и кто из людей умеет? Тяжело это… И она решилась. Купила дом там, рядом с ним. И стала приезжать, сначала редко, потом все чаще и чаще. Здесь все дышало по-иному, более покойно, чисто. Ничто не тревожило темными зимними вечерами, когда тьма вязнет по углам словно паутина. В этой тьме не было бесов, о которых говорил монах из Достоевского. Это была обычная темнота. Не тревожило и по утрам, которые так не любила она в Москве. Вся жизнь шла по размеренному укладу, заведенному издавна, и словно само время поворачивало вспять, и словно наступало вновь самое начало XX века, о котором здесь вольно или невольно вспоминали каждый день.
Через год после переезда Анастасия нашла в себе силы выдержать удар. Михаил женился.
Боже мой, каким слепым может быть человек!
Скорее всего, он не догадывался, какие чувства к нему испытывает его знакомая, русоволосая девушка, которую он сам впервые сюда привез. Ведь он исполнил то, что хотел – Анастасия стала часто ходить в храм, уверовала и даже вроде бы остепенилась. Хотя это было не так. Но он считал, что и правда успокоилась и смирила неуемную радость. А может, догадывался, но… Точно это понятным так и не стало, да только женился он на местной девушке. Когда Анастасия узнала имя счастливой соперницы, она только горько усмехнулась. Виктория. Ну что ж, победительнице по имени, видно, суждено быть победительницей и по жизни. Но в Анастасии полыхнула боль, где-то в самой глубине черных зрачков она плеснулась огнем. Но только на мгновение. В следующее она привычно улыбнулась. Человек привыкает ко всему, рассудила она, больше успокаивая себя, чем веря в это. Но надежду у человека отнять не под силу никому - на этом строилась и произрастала сама личность Анастасии. Никому ее не сломать, не поколебать, ибо что остается любому в этом мире, когда уходит счастье? Только надежда, что еще не все ушло вместе с ним. Иначе не был бы жив человек на земле.

При воспоминании о Виктории лицо молодой женщины, блестящее от мельчайших капель снега, смягчилось. Нет, она не ненавидела жену Михаила. Даже понимая, что та с ним счастлива. Виктория была существом совершенно иного порядка, нежели сама она. Тихая, спокойная, набожная. Приветливая. Ровная. За это ее и любили. Она за всю свою жизнь не сказала никому ни одного грубого слова, ни перед кем не провинилась. Но ей оставалась неведома та буйная радость, что была всегда так присуща ее тайной сопернице. Никогда Викторию не охватывал языческий восторг от жизни. Жизнь – это свет, думала Виктория. Жизнь – это цвет, думала Анастасия. Это яркость, это вдохновение и полет, это перепады от плюса к минусу и крайности, ибо только они могут дать почувствовать себя живой, а не просто существующей. Виктория так не считала. Она искренно любила Анастасию, часто заглядывавшую к ним с Михаилом по-соседски, но и побаивалась, потому что не могла понять. Ее душа, богобоязненная и тихая, чувствовала, что под обычной спокойной и полной достоинства улыбкой соседки скрывается что-то невероятное, сильное и потому пугающее. И когда Настенька (как она ее звала), забывшись, вдруг разражалась своим девичьим звенящим смехом, и ее щеки и глаза вспыхивали, Вика даже иногда непроизвольно зажмуривалась, сама не зная точно отчего.
Возможно, характер Виктории сложился таким из-за ее слабого здоровья. Она с детства росла хворой, и никакие материнские, а потом и михаиловы, молитвы не помогали. С другой стороны, «выпрошенное - выброшенное», говорили тут. Если и плакала, сетовала она на что-то, так только на то, что «не дал Бог нам деток». И здесь тоже молитвы были бессильны. Анастасия обыкновенно пыталась утешить ту, которую считала иногда и подругой, но что она могла бы сделать? Да и хотела ли? Она в глубине души наконец стала любить Вику, но дети… Крестины детей Виктории и Михаила стали бы для нее потрясением куда более оглушающим, чем венчание самих родителей.

Анастасия через решетчатые ворота зашла на монастырский двор и все так же торопливо и широко, как она делала все, перекрестилась. Храмы стояли величественно, и женщина оглядела их с восхищением. Воронье тучей кружило вокруг глав церквей, крестов и гнезд на голых деревьях, чёрным пятная мглистое, но высокое по-весеннему уже небо. Карканье дробило тишину, и даже это было как-то восхитительно. Стояла свежесть и чистота начинающегося только мартовского утра, сонная и ласковая нега, и Анастасия, расправив плечи, вдохнула полной грудью. Она и подумать бы не могла, как была красива в эту минуту, румяная, с раскрасневшимися губами, которые заставили ярче выделиться на и без того выразительном лице темно-серые глубокие глаза, с выбившимися из-под платка волосами, не тусклыми, какими обычно бывают русые волосы, а с тяжелым золотым отливом.
Но все-таки, конечно, Анастасия почувствовала мимолетное преображение своего облика скромной прихожанки в красавицу, столь неподобающее в Великий пост, да еще на монастырском дворе, потому что в следующий миг она вся угасла, а глаза опустились вниз. Она вороватым движением, словно уличенная в чем-то неприличном, подобрала прядь, заправила ее поглубже под платок и скорым шагом, с опущенною головой, направилась к белевшему справа пятиглавому Преображенскому собору. Почти взлетела по каменным ступеням, слегка придерживая длинную юбку, перекрестилась у порога с поклоном и зашла внутрь.
Служба уже началась. Голоса певчих разматывались тоненькими нитями по всему храму, и Анастасия остановилась, охваченная волнением. Она быстро ощупала глазами толпу. Собственно, это и не толпа была вовсе, потому что к заутрене поднялись немногие, по сравнению с вечерами. По вечерам здесь было не протолкнуться, сновали в черных облачениях статные монахини, дети норовили прошмыгнуть мимо родителей и скрыться с глаз долой. Теперь же в соборе склонили головы мужчины и женщины в расцвете лет, да еще несколько старух, некоторые из которых по немощности своей сидели на скамеечках у стен. Все это Анастасия охватила взглядом почти мгновенно, в смятении отыскивая только одного. И он был. На своем обычном месте, в глубине храма прямо напротив входа, лишь чуть-чуть сместившись вправо. Он стоял, этот крепкий невысокий тридцатилетний мужчина, склонив голову так, что темные волосы упали на глаза. Опущенная левая рука сжимала шапку. Он был спокоен и сосредоточен, и Анастасия как всегда оробела, испугалась этой его строгости, даже побоялась вначале подойти. Названный в честь архангела, он и сам в храме всегда невольно наталкивал ее на это сравнение. В жизни она знала его не таким, но любила любого. В повседневности он был раскован и смешлив, с лукавой улыбкой и ловкими движениями мозолистых рук, крепким телом и умным тонким лицом. Во всем – колол ли он дрова, нес ли воду, пролистывал ли рукописи (он работал редактором) – сквозила небрежная уверенность и сила. В храме он весь натягивался в струну, внутренне подбирался. И становился неприступным…
Наконец Анастасия нашла в себе силы и подошла ближе. Он заметил движение рядом и чуть повернул голову. Она поспешно кивнула ему, он узнал ее и кивнул в ответ, и оба легко заулыбались, чем-то в это мгновение объединенные. Она успела заметить, как хорошо знакомая гибкая улыбка прогнула его рот, и вся затрепетала. Михаил, правда, тут же принял свой строгий вид, но Анастасия уже не боялась стать рядом. Она облизала пересохшие губы и замерла.

После смерти жены год назад Михаил изменился, стал задумчивее, старше. Такое не могло пройти бесследно, его с нею соединяла нежная привязанность. Когда Виктория стала бледнеть и истончаться, он заметил это первым. Но ни врачи, ни молитвы за здравие не помогли. Когда, в какой день и час, отчего в ней поселилась страшная болезнь - никто сказать не мог. Она сжигала Викторию изнутри, и это был, пожалуй, единственный огонь, который женщина успела познать в своей безмятежной жизни, огонь злой, темный и безжалостный.
Анастасия в те тяжелые дни была рядом с супругами. Она всей душой хотела облегчить муки Виктории, и только теперь понимала, что и сама успела привязаться к этой женщине. Виктория уже не вставала, она лежала на кровати, прозрачная, с проступающими под восковой кожей скулами с болезненными пятнами румянца. Уже начинался май, в распахнутое окно рвалась зелень и дурман, но в доме прочно поселилось предчувствие страшного и тем более страшного, что неизбежного. Анастасия сменяла усталого, вымотанного бессонными ночами Михаила у постели больной, и каждый раз провожала его, нарочито улыбающегося, но с горестной складкой у рта, тревожным взглядом – шел ли он спать, в храм или на работу. Всегда в тот самый миг, когда он отходил от постели угасающей жены, ее, Анастасии, взгляд был одинаковым: любящим и беспокойным. И, казалось, этот взгляд ее, ложащийся на его спину и плечи, защитит его ото всех бед.
Это не укрывалось, не могло просто укрыться от Виктории, в приближении страшного ставшей особенно проницательной. И в эти дни она, уже не вполне принадлежащая этому миру, все наконец поняла про Анастасию. И жар ее сердца, и неутолимую жажду, терзавшую и наполняющую ее всю с самого рождения, и ее любовь, молчаливую и неколебимую, но временами смиряющуюся, потому что нельзя иначе.
Они были одни в комнате, две женщины, такие непохожие, но сведенные судьбою.
- Настенька… - тихо позвала она подругу, которая сидела у окна и вглядывалась задумчиво куда-то вдаль, туда, где поле и небо разделялись полоской тоньше лески. Ветер шевелил челку Анастасии: все остальные волосы были заплетены в косу, перекинутую через левое плечо. На коленях мурлыкал кот, и ее пальцы медленно, словно зачарованные, перебирали его черно-белую шерсть. В глазах, устремленных к горизонту, не было мыслей, она в эту минуту будто растворилась в майском воздухе; ее не было в этой комнате, равно как не было и в мире вообще, она не существовала сейчас отдельно взятым человеком. И не слышала ничьего зова.
- Настенька… - позвала Виктория еще тише. И Анастасия вернулась. Она перевела ставший осознанным взгляд на постель, потом вскочила порывисто, как будто только что вспомнив, где она и зачем она тут. Коту пришлось спрыгнуть на пол, а Анастасия уже склонялась над Викторией:
- Что, моя хорошая?
Впервые за все знакомство с Викторией она видела во взоре ее такую глубину. Впервые она ощутила, что лежащая перед ней женщина может ее понять. Бледное заострившееся лицо Виктории стал заливать румянец, глаза лихорадочно заблестели, а черные растрепавшиеся пряди прилипли ко лбу. Анастасия провела ладонью по лицу Вики, вытирая испарину, принялась было поправлять ей волосы, но та беспокойными трепещущими пальцами поймала ее руку и неожиданно сильно сжала. Ее спекшиеся, покрытые сухой коркой губы зашевелились:
- Настенька, ты любишь Мишу, я вижу это, и я прошу, когда меня не станет…
- Замолчи! – вдруг гневно оборвала умирающую Анастасия и выпрямилась у кровати во весь рост. Рука Виктории, вцепившаяся было в ее руку, бессильно упала на одеяло. Прежде чем сообразить, что она делает, Анастасия уже выбежала из комнаты и беззвучно зло разрыдалась.
Потом она часто в мыслях возвращалась к этому моменту, и всегда неизбывные скорбь и стыд заставляли вскипать в гордых глазах слезы. И тем совестнее ей становилось, чем явственнее она понимала, что именно хотела тогда сказать Виктория. Потому и перебила с такой непростительной грубостью, что поняла-то она это еще раньше, чем та заговорила, по глазам, по той лихорадочности, с которой сжимала Вика ее запястье. И все это показалось ей если не тяжким кошмаром, в котором тонешь как в сугробе, то уж по крайней мере лживым дешевым романом. И все ее существо воспротивилось этому. Но обрывать так жестко и резко Викторию, ту Викторию, что источала свет, было ужасно, настолько, что этого Анастасия себе простить так и не смогла. И вся внутри корчилась от горечи при этих воспоминаниях.
Выскочив в таком гневе из комнаты, она успокоилась только через час, и ей стало невыносимо. Она тихо прошла к Вике. Та спала, и худая грудь вздымалась легко и мерно. Только на меловых щеках еще не просохли блестящие бороздки. А к вечеру Виктория умерла.

«Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу…» Анастасия очнулась от оцепенения и бегло перекрестилась. Михаил стоял рядом, все такой же строгий. И она снова невольно залюбовалась им. Вот уже восемь лет как ее охватывало это наваждение, и сбросить его она могла только насильно. Но сейчас, в храме, когда все были заняты службой, она могла себе позволить рассмотреть лучше знакомые и такие родные черты. Его лицо с резко выступающим носом было все омыто светом свечей; рот приоткрыт, длинные, необычно загнутые пушистые ресницы подрагивали. В наклоне головы, в том, как шея переходит в крепкие широкие плечи, сквозило что-то пронзительное, сильное и беззащитное одновременно. Гладкий лоб пересекли тонкие морщинки, и Анастасии захотелось пробежать по ним пальцами, разгладить, отогнать все горести. Она только опустила глаза и вздохнула.
Когда все присутствующие в храме стали на колени, она опустилась тоже, громко хрустнув коленными суставами, словно отказывавшимися принимать такое положение. Привычно, не задумываясь, поправила юбку, чтобы сзади не обнажились ноги. Поклонилась, припав лбом к полу. Русая коса выскользнула из-под платка и махнула по каменным плитам, но Анастасия поймала ее. Отогнала непотребные мысли о Михаиле, лезшие в голову даже теперь. И привычно разогнула спину, расправила плечи - чересчур прямо, на взгляд многих.
Молиться она не могла. За все эти годы так и не научилась впадать в религиозный экстаз. Безоговорочное уважение и почтение – вот все, что она могла предложить этой религии. А если появляться в храме ради мужчины, которого любишь, - грех… Что ж, она ответит за этот грех. Если, конечно, на том или на этом свете вообще за что-нибудь отвечают.
Гордыня, сказал бы ей любой священник. Да она и так знала, что гордыня. Но такой уж неудержимой и неусмиренной, неусмиряемой родилась она – такой, наверно, и умирать. Да только нескоро, ну и слава Богу. Ведь жизнь так прекрасна, нет ничего прекраснее ее! И Анастасия вдруг задрожала от охватившего ее ощущения непередаваемой красоты. Красоты песнопений, образов, колеблющихся язычков свечного пламени, лица, склоненного рядом. Когда Михаил немного девичьим движением заправил отросшие волосы за ухо, сердце Анастасии затопила такая любовь, что, казалось, она сейчас выхлестнет наружу и зальет все вокруг.
Служба окончилась. Михаил выпрямился и посмотрел Анастасии прямо в глаза. И она поняла как-то вдруг отвлеченно, что он рад ее видеть. Рад больше, намного больше, чем обычно…
Они вместе вышли из храма. Уже полностью рассвело, вокруг было пасмурно, все так же свежо, восторженно и чисто. И Анастасия улыбнулась новому дню.

8-11.03.07