ДВОЕ

Солнце разменивало день ночью, а они так и стояли на крыше среди антенн, разбитых бутылок и разбросанных листов. Стояли на самом краю. Держались за руки. Ловили ветер. Улыбались друг другу. Глаза завязаны красной лентой. Туго. Гул машин снизу; гул самолетов сверху; тишина вокруг них. Пакет с хлебными крошками и сотня голубей у их ног, а хлеб белый. Ее легкое платье и кудри нервно колышутся при порывах ветра. Тогда ее руки сильнее сжимают его пальцы. Его челка и красная повязка при том же ветре тоже колышутся, но более спокойно и даже забавно. Тогда его руки немного болят от ее сжиманий, но он терпит. Уже долго.
Она делает вдох, и он чувствует, как ее рука становиться мягче, хочет отпустить его. На правой у нее уже холодные капли от банки пива из холодильника, откуда-то запах соленой рыбы. Затем ее левая рука вырывается, он ловит ее на ветру, а та уже теплая, как железная оправа зажигалки. Ему в нос бьет запах «Esse» вперемешку с только что открытым «Effes». Она медленно отклоняется назад, нога почти соскользнула с края – в чешках неудобно лазать по крышам - сзади поддувает ветер и доносить нижние звуки: что-то типа «Ловим!». Срывается ее вторая нога, и он судорожно хватает ее за локти. Сжимает руки, тянет. Не кричит, не ругается - просто тянет. Все… Почти… Поставил. Её ноги совсем ватные – он чувствует по ослабленности тела, по запаху перегара и медленному дыханию. Ближе к себе, вдыхает поцелуем воздух в ее мягкие губы и платье снова колышется, ветер звенит ее кудрями и она стоит. Ровно.
Отдав последнее ей, сам делает вдох. Теперь его очередь дышать. Глубоко-глубоко, даже слегка вставая на цыпочки, он открытым ртом ловит воздух. Мимо пролетевший вертолет принес запах давно забытого мороженного «Эскимо», от машин снизу – газовый поток, из окон домов что ниже и напротив – атмосфера клоунады, забавы и воздушек. Он улыбается – ему нравиться… Крик музыки из окон тянет его вниз, к себе, на самое Дно. Он почти равноускоренно начинает падение. Она злится и топает ножкой, а он резко отпускает ее руки, даже кидает их, и, расправляя свои, начинает полет. Нет, он слишком дорог! Нет, они слишком долго шли к этой крыше! Нет, он еще так нужен! Ловит, цепляет за нитки воздуха и притягивает его к себе, приговаривая что-то нелепое и нежное. Он весь такой легкий и надутый, подчиняется и уже рядом. Ее руки обвили его шею, ее пряные губы коснулись своим теплом его, почти остывших. Он сначала отворачивается, потом греется, чувствует, тает и снова ее. Тоже держит за руки.
Вот сверху помахали рукой, вот между облаками пролетели парты и, как позывной, прозвучал звонок – такая школьная трещалка. Она немного подпрыгнула и платье бесстыже задралось. Он немного сжал ее руку – как бы, так не хорошо! Фотографией в лицо; 25 лиц в рамках так больно ударили по сердцу; слеза одна за другой; ветер их сдувает, он их целует – ей не легче. Слегка отошла назад. Затем еще шаг, еще, еще, ощущение его рук уже потеряла, но все равно шагаешь…хоп! И сильным потоком сразу влево – за нитки воздуха тянут Миши, Саши, Андреи, Ильдары… и ты им улыбаешься, и даже почти тянешься к ним… хоп! И сильно кто-то вправо, потом за талию, потом кого-то чувствуешь сзади. Он. Держит. Крепко. Дышит в шею, поворачивает и целует, и ты – хоп! И как спящая красавица думаешь: «Ой… как плохо!». А он снова целует – простил.
Простил, как всегда. Обещала так больше не делать. Тоже как всегда. Все как всегда. Вроде ничего особенного. Крыша - таких миллионы, приходишь сюда - в тысячный раз, но повязка, красная, что жжет глаза при каждом падении, впервые. Кто надел ее – не помнишь. Снимать – даже не думаешь. Да и он тоже. Тоже такого же мнения. Стоите вдвоем. Сердца бьются в такт, точнее уже одно на двоих бьется. Видишь его каждую морщинку (хотя какие морщинки в его годы!), он видит каждую твою слезинку, ты видишь каждую его улыбку, он видит каждый твой опущенный взгляд, ты видишь всю надежду в его глазах, он видит всю печаль в твоих.
Между небом и землей. Между птицами и двуногими. Между рекой и асфальтом. Под ветром и снегом, под ливнем и солнцем. Вдвоем. На крыше. Стоят…
Солнце разменяло очередное 31-ое число. Лучи опять шкодливо лизали крыши перед сном. Голуби скучали по белым крошкам хлеба. Двое скучали по голубям и антеннам. «Какая в сущности смешная вышла жизнь, Но что же может быть красивее, Чем сидеть на облачке и, свесив ножки вниз, Друг друга называть по имени…» - играло в наушниках двух милых существ, болтающих ногами и смотрящих вниз сквозь вату облаков.